Глава 2.
29 ноября 2020 г., 16:00
Тэхен тащит своё безжизненное тело до дома Чонгука — единственного человека, на которого он может и хочет положиться. Он для него — островок тихого счастья и океан твёрдого спокойствия, потому что Чонгук — милый, дорогой сердцу друг — потрепал его за плечо и одобрительно улыбнулся, когда Ким на грани истерики и вселенской усталости признался в том, что так долго разжигало сердце синим огнем неприятия.
Тэхен сказал ему правду около года назад, честно смотря в глаза, пряча за спиной трясущиеся руки и стараясь подавлять дрожь тела, которое выдавало его с потрохами. Было страшно, было жутко стыдно, но сил терпеть свое естество, себя же, не оставалось ни капли. Либо сейчас он признается и заживо сгорит под взглядом неодобрения, либо возродится ярким лучиком, когда увидит тихое и спокойное принятие в теплом взгляде напротив.
Ставка была непомерно большой — жизнь, полная эмоций, чувств и отдачи, или тихая смерть души, когда внешняя оболочка — единственное, что остается в мире пока что полных надежд на правильное существование у оставшихся.
И в тот день, когда жизнь раскололась корявой полоской на «до» и «после», он не прогадал. Тэхен слепо доверился чувству того, что его опора последних нескольких лет и в этот раз подставит крепкое плечо и примет в хрупкие объятия, без слов выражая свое мнение.
— Тэхен, это совсем не важно. Любить кого-то — уже прекрасно, — тогда Чонгук шептал это в темноту едва слышимо на слова о чужой ориентации, но Тэхен каждое слово прочувствовал, каждый звук в себя вбил чернильными нитями на теле.
И он тогда долго и облегченно плакал, с каждой слезой позволяя дышать себе легче и увереннее. Чонгук буквально вытащил его со дна болота самокопания, в котором Ким тонул с каждой секундой внутренней борьбы. А борьба была масштабно жестока — с одной стороны прессовало общество гомофобной направленности, ограниченное и скудное, а с другой стороны — семейные традиции, где за столом с такой легкостью и чудовищной нетактичностью выползали самые тёмные и невежественные мысли. Мнение, которое не то, что было не нужно, но еще хуже — ломало Тэхена своими острыми наманикюренными ногтями матери и сморщенным выражением лица отца при упоминании лишь того, что кто-то одного пола всего лишь шел за руку по улице.
И лежал тогда, перерождаясь, в теплых объятиях Чонгука, единственного человека, которому отдал свою самую страшную тайну. Чонгука, который принял ее как подарок, как тот показатель, что ему действительно доверяют.
Долго тянущая книзу тайна была на чуточку, но приоткрыта из завес потаённого. Теперь ее держали две пары рук.
И после признания дышать стало действительно легче. Ведь это мучило Тэхена так долго, корнями уходя в юношество, когда он только начинал впитывать в себя мысль, что он — отвратительный выродок, сломанный, проигравший в лотерее генов. Родители, того не ведая, разрушали ментальность сына с улыбкой на лице и постукиванием вилки о тарелку, когда из их рта сочилась неприязнь к тому роду людей, к которым, собственно, принадлежал Тэхен. А он принадлежал и знал это давно, еще тогда, в 11 лет, когда увидел незнакомого мальчика, увлеченно играющего в футбол. Он был с искрящейся озорной улыбкой, ярким взглядом голубых глаз и вьющимися светлыми волосами. Тэхен впервые влюбился. И ревел всю ночь от осознания. Если бы об этом узнали родители, думал он тогда, то ему точно не выжить. И это было страшно, так, что он закрылся в своих неправильных чувствах и не позволял себе любить других людей. А потом появился Ван и протест в сердце. Вызов собственному страху и ненависти. И чем все кончилось? Даже думать не хочется.
***
Ким сейчас — растоптанный тяжелой подошвой родительской боли доползает до спасительной двери. Уже ночь на дворе, тишина, что сейчас совершенно не к месту, и лишь сильно бьющееся сердце. Дурацкий орган, который вместо того, чтобы циркулировать кровь, заставляет чувствовать сейчас слишком многое. Тэхен прислоняется отяжелевшей головой о дверь, металл которой приятно холодит, кажется, горящую кожу, но в голове полнейший хаос. Там внутри всё на куски разлетается, отдельные картинки набатом бьют по воспалённому сознанию, а хуже всего — жгучая обида. Он судорожно вздыхает, силясь унять подступающую к горлу истерику, и давит на звонок. Громкая мелодия разносится резкостью по тишине города и дома. Ким жмурится и натягивает на уставшее, опухшее лицо улыбку. Та трещит, натягивается и рвётся, расползаясь в безумный оскал. Через пару долгих минут на пороге появляется заспанный Чонгук. В одних только штанах и забавным принтом на растянутой мятой футболке, с милым растрёпанным ураганом на голове и следом на щеке от подушки. Уютный, спокойный, человечный от кончиков пальцев босых ног до самой верхней кудряшки волос. — Чонгук… — шепчет Тэхен и улыбается едва-едва, но для него это непосильно много, так, что улыбка эта держится всего пару секунд уступая гримасе настоящей боли. Слезы катятся непроизвольно и обжигают соленостью раздраженную кожу щек, рот искажается в неприятной форме, и он чувствует себя очень жалким и слабым. Поэтому он отпускает взгляд, голову, сдерживается от сильного желания зареветь в голос, но Чонгук совершает первую ошибку. Он без тени сомнений приближается и обнимает крепко-крепко обмякшее тело, прижимая чужую голову к своей груди, которая пару минут назад касалась теплой поверхности кровати. Чонгук ничего не говорит, лишь действиями показывая, что рядом и поможет. Всегда поможет на самом деле, Тэхен, ты не забывай об этом. Не забывай о том, что если жизнь дарит такой щедрый подарок, то не просто так, а с целью после ударить еще сильнее. Зачем? Никто не знает, но констатирует сухой факт. Жизнь не просто так идет одной дорогой со смертью. Одно порождает другое, порожденное зависит от порождающего. — Чонгук… — единственное, что всхлипывает Тэхен и крепче сжимает футболку, окропляя ее слезами. Чонгук все видит. И прижимает к себе, не ежась от холода, который давно обдувает голые пятки и скользит сквозь тонкую ткань домашней одежды. Его не пробивает дрожь, а лишь греет горячая мысль, что он должен теперь все-все свое тепло отдать тому человеку, что с отчаянием так крепко цепляется дрожащими пальцами. Но когда Тэхен начинает дрожать сильнее, когда Чонгук понимает, что это уже не столько от тех чувств, что его разрывают, а от банального холода, он также безмолвно заводит его в дом, запирает дверь, не отпуская из объятий, и неторопливо ведет присесть на кровать. Тэхен в его руках дрожит уже меньше, но все еще молчит, и эта тишина, которую режут громкие всхлипы, столь неудачно подавляемые, начинает напрягать. — Пожалуйста, выговорись, — два слова плавной звучной мелодией отпускаются в воздушное плавание, Тэхен зарывается головой сильнее в грудь Чонгука и передает, что не готов, что ему сейчас не говорить надо, а выплакивать ненужные эмоции и держаться телом за другое тело. Более устойчивое к ударам жизни, более твердое и крепкое к лишениям. Чонгук водит круги по чужой спине, поглаживает, шепчет что-то совсем неосязаемое, лишь бы изничтожить тишину, прижимает к себе ближе, делится своим теплом и уверенностью, а Тэхен жмётся, утыкается и не отпускает ни на секунду. Сейчас это слишком важно быть рядом. Они сидят так долго и все равно растягивают момент сокровенной близости. Тэхен постепенно затихает и успокаивается, начинает прислушиваться к чужому дыханию, вслушиваться в сердечный ритм живого человека, и абстрагируется от любых мыслей, теперь лишь всем телом ощущая каждую клеточку тела Чонгука. Накатывает после долгой истерики странное чувство опустошения, которое смеживается с чем-то теплым, едва поднимающим слабый росток в сердце. Это нечто сейчас очень-очень мягкое и волнительное, приятное и трепетно нежное. Тэхен цепляется за неведомое чувство и внюхивается, вслушивается в его пение, которое тонкой мелодией проходится по внутренней части тела. Чонгук мягко укладывает его на кровать, прикрывает дрожащее тело одеялом и рядом ложится, чтобы всю ночь оберегать чужой сон. — Спи спокойно, Тэхен, я буду рядом. И Тэхен даже не догадывается, что то чувство, которое поселилось внезапно и пока что зыбко, нещадно сжигает сердце его спасителя. Чонгук в Тэхена давно и слишком сильно. И если Тэхен привык глотать боль пилюлями, то Чонгук пил всю горсть за раз.***
Тэхен стоит посреди разрушенной комнаты. Сбоку валяется острая, поломанная ножка стула, а стекающая с неё кровь вливается в багровую лужу на потемневшем ковре. Тэхен не хочет знать чья эта кровь. Он не хочет и задумываться хоть на минуту, что здесь произошло, только вот ноющая боль в боку даёт опомниться. Ким опускает взгляд вниз и видит расплывающееся пятно крови на животе. Он прерывисто вздыхает и старается не думать о том, как боль троекратно усиливается от ее осознания. Сжав зубы и прикусив язык, он оглядывается и видит, как лёгкие пёрышки, видимо выпавшие из разорванной подушки, цепляются за покромсанные ножницами шторы, а некоторые оседают на испорченный чем-то чёрным диван. Вокруг Тэхена — хаос, анархия, образ безумия, но не это волнует сейчас. Из носа красной струйкой течёт липкая кровь, щека неприятно ноет от наливающегося тёмного синяка, а правый глаз заплыл так, что ничего не видно. У Тэхена по ощущениям нет ни одного живого места: в боку остро колет, в ноге тянет разливающейся болью, а лицо — и не лицо вовсе, а кровавая кашица с разводами тёмных уродливых пятен. Тэхена избивает родной отец, теперь кажущийся прообразом Дьявола. Ким стоит столбом, не в силах пошевелить конечностями, словно всё тело парализовало ядом. Парализовало, но не ядом, а ненавистью собственного родителя. Отец замахивается и бьёт по лицу, слышится противный хруст, и Тэхен отрывисто кричит, но мужчина не обращает внимание на крик, а продолжает бить, теперь уже целясь в солнечное сплетение. И пока сын сгибается пополам и отчаянно хватает ртом воздух, локтем наносит удар по спине. Ким не может даже вскрикнуть от прошивающей боли, только оседает мешком на разрушенный пол и глотает слёзы. У отца костяшки в крови родного чада, а лицо — гримаса неприкрытого гнева, забрызганная каплями красного, где самое страшное, то, что заставляет Тэхена скулить — глаза. Глаза его до отстранённого пусты — ни боли, ни отчаяния, плескающихся в них попросту нет, лишь жуткое безразличие, которое Кима заставляет дрожать всем телом и молиться, чтобы всё закончилось. Не заканчивается. — Папа… — шепчет разбитыми губами Ким и сглатывает вязкую кровь. — Прекрати, папа, — умоляет, но отец не останавливается, продолжает избивать сына, теперь используя ноги. Тэхен видит жёсткую подошву ботинка, а после слышит хруст собственной кисти. Острая боль пронзает каждую клеточку тела, Ким давится воздухом, жмурит глаза и кричит насколько позволяет горло. Больно так, что единственное желание — поскорее потерять сознание и окунуться теперь уже в спасительную темноту. Больно так, что Тэхен хочет головой приложиться несколько раз о пол, чтобы не видеть своего истязателя. — Я не виноват! За что ты так со мной! — кричит, срывается, позволяет гневу взять над собой контроль. — Прекрати, я больше не выдержу! — Тэхену кажется, что он теперь узнал все грани боли, прочувствовал её полностью, выпил до дна, испробовал её вкус и чуть ли не подавился, но проглотил. Но оказывается, Ким ещё не встречался с её истинным обликом. И отец действительно останавливается, безразлично смотрит на полуживого, размазанного по полу сына, брезгливо отряхивает руки и отходит от него. — Ненавижу тебя, — выплевывает и добивает умело. Тэхен улыбается кровавой гримасой и смотрит глаза в глаза. Чтобы принять смерть достойно.***
Тишину дома разрывает пронзительный нечеловеческий крик. Чонгук крупно вздрагивает всем телом, а после, просыпаясь окончательно и собираясь с силами, прижимает к себе рядом лежащее, нервно бьющееся в страхе, тело. Тэхен весь мокрый и бледный до ужаса, трясется так сильно в чужих руках, что Чонгук старается заглушить орущую во всю глотку панику. — Тэхен, проснись, — он говорит это громче, чем нужно, и сжимает дергающееся тело крепче, чтобы чужой организм заставил себя проснуться от мнимой угрозы. Тэхен резко и широко раскрывает глаза, которые до глубины наполнены ужасом и слезами. Чонгуку от такого болезненного зрелища чужой агонии совершенно не чужого человека неприкрыто больно. Тэхен всегда был таким чувствительным и впечатлительным, что та реакция, которая следует за моральным растаптыванием его личности кажется совершенно естественной. Но Чонгуку от этой мысли не легче ни капли, потому что он видит испуганное до предельной отметки лицо самого важного человека, его глаза, которые безумно мечутся по пространству, все еще не понимая где сон, а где реальность, и его волосы, которые всегда мягкие и густые, теперь висящие влажной и прилипшей картиной. Чонгуку страшно, но еще страшнее от того, что он не сможет помочь, вытащить не сможет, а когда не получится, когда он увидит как медленно погасает его человек, то и сам не выдержит. Большего ему уже не пережить. —Тэ, я рядом, слышишь? Это был сон. Все в порядке, — заставляет выдавить из себя хотя бы пару фраз, внутренне воя от переживаний. Тэхен сначала дергается от неизвестного ему голоса и отодвигается от силуэта, что располагается на второй половине кровати, а когда осознание того, что это его Чонгук, то тот страх, который коварно скрывался за шоком, взрывается во всей своей красе. Ким прикусывает край своей кофты, чтобы не сорваться на очередной крик, и не видит из-за густой пелены слез как глаза Чонгука поблескивают в темноте. Чонгук аккуратно придвигается ближе и осторожно обнимает со спины, мысленно стараясь передать Тэхену то, что он рядом, близко-близко совсем и держит его крепко, отгораживает от ужасов, которые выдает подсознание на фоне эмоционального шока. Тэхену сейчас так невыносимо плохо, что хочется выскочить пускай из тёплых объятий Чонгука и выброситься из окна, наслаждаясь полётом мгновение, а после разбиться об асфальт уродливо кровавым пятном, но наконец-то обрести покой, оставляя после такого поступка еще одно размазанное пятно. Его, Чонгука, пятно. И Тэхен не может так поступить, потому что единственная причина, по которой он будет продолжать жить — крепкие руки, обнимающие сзади и размеренное дыхание того, кто поймет. А это совершенная редкость найти человека, который услышит и искреннее прочувствует твое внутреннее состояние. Тэхен никогда так не нуждался в человеке, как сейчас. Это сильное и глубокое чувство необходимости быть рядом настолько огромно, что граничит между безумием и одержимостью. — Чонгук-и, не отпускай меня, прошу, никогда не отпускай, — о единственном молит сейчас и прижимается к парню ближе, словно испытывает нехватку в его присутствии, словно боится, что отодвинься он хоть на миллиметр, то образ развеется невыразимо ярким и контрастными воспоминанием. — Не отпущу, Тэхен-и, будь уверен, — с той же интонацией проговаривает Чонгук, и Ким, наверное, впервые с того ужасного вечера находит в себе силы улыбнуться искренне и тепло. Тэхен благодарно хлюпает носом и жмется ближе. Он все чувствует. Чувствует это спиной, к которой сзади так крепко прижимаются и оберегают, чувствует это в сбившемся на мгновение дыхании, чувствует это небольшой влажностью на уровне лопаток. Он пытается забыть свой сон под толщей новых мыслей. Они, тягуче вязкие и не до конца оформившиеся, плавно текут незвучным строем в голове. Но тело физически изматывается настолько, что нападающая сонливость накатывает волной, тепло окутывает мягким одеялом, а тихое дыхание двоих звучит приятной усыпляющей мелодией. Скачок от первозданного ужаса до очередной пустоты и странного облегчения вызывает виток усталости и желания утонуть во сне на ближайший год. Он осторожно разворачивается и обнимает Чонгука, мягко укладывая двоих на кровать. Чонгук не сопротивляется и прижимает к себе совсем близко Тэхена, который утыкается ему еще влажноватой от липкого страха головой в грудь. Тэхен шепчет совсем невесомое «Спасибо», которое тонет под оглушительный треск его, чонгукова, сердца.
