Дорога в Ад

Лежу в постели, не могу заснуть. Скверно. Очень скверно. Уже почти час ночи, завтра в школу. Нужно просидеть шесть уроков. Интересно, спит ли Рыжик? Или опять сидит за компом, играет в стрелялки. Нервы на пределе. Ощущение такое, будто я пересмотрела фильм ужасов. Ну нет, хватит глупостей, я взрослая девочка. Мне уже шестнадцать лет. Не бежать же, как шестилетняя глупышка, в комнату родителей с криками: «Мама, папа, мне страшно». Смешно. Так, а почему шевельнулась шторка? Окно в спальню вроде закрыто. Ветра нет. Наверное, это игра моего больного воображения. Хотя, если присмотреться внимательнее, размытый силуэт у стены напоминает зрелую женщину в старинном платье с турнюром. Турнюром ли? Точно не знаю. В истории моды я не сильна. Совсем слаба, если честно. Ночник включать не буду. Это все игры распаленного воображения. Достаточно укрыться с головой под одеялом. Силуэт пропадет. В общем, Вики, хватит всякой ерунды. Лучше поспи. Утро придет незаметно.

***

Я здесь была. Точно была. Стою за спиной незнакомой мне женщины в темно-синем, украшенном воланами платье с турнюром. Боже, какое длинное платье. Подобные платья больше не носят, очень неудобно носить их в городском транспорте. Да и непрактично. С одной стиркой замучаешься. Юбки у платья широкие, очень длинные. Носить подобные юбки и не запутаться — настоящий талант. Осанка у незнакомки, как у настоящей королевы. Видимо, с раннего детства носила корсет. Лицо волевое, волосы безжалостно стянуты узлом и упрятаны в жемчужную сетку. Лишь две каштановые пряди спрятаны за уши. Темные глаза с надеждой смотрят в большое окно. Поверить не могу, сколько в темных глазах незнакомки накопилось печали, скорби и душевной боли. Я бы и половину не выдержала. Разревелась бы. Причем ревела долго-долго, пока бы не стало легче. Но нет, незнакомая мне женщина не плачет, на тонких губах видна вымученная презрительная улыбка. Кажется, мне знакома эта женщина. Да-да, точно, знакома. Ее тень я видела в особняке графини Воронцовой. Теперь ясно, как выглядела графиня. Могу сказать одно: графиня Воронцова — красавица, настоящая красавица. Я любуюсь ей, портрет Воронцовой определенно должен в картинной галерее хранится. Самая примечательная ее черта внешности — глаза: темные, жгучие, обжигающие нестерпимой болью, отчаянием, ревностью. Сколько эмоций они могут передать. — В лунном сиянье снег серебрится, Вдоль по дороге троечка мчится, — поет, нет, скорее шепчет графиня. Напрягаю слух, пытаясь расслышать слова смутно знакомой мне песни. — Динь-динь-динь, динь-динь-динь — Колокольчик звенит, — Воронцова слабо усмехается, кажется, каждое слово дается ей с огромным трудом. Она подходит к стеклянному столику рядом с софой, вытаскивает из небесно-голубой вазы розу чайного цвета, задумчиво вертит цветок в ухоженных, холеных руках, не боясь порезать нежные, украшенные золотыми перстнями пальцы об острые шипы розы. Отрывает от цветка лепесток за лепестком. — Этот звон, этот звон О любви говорит. Лепестки падают на ковер. Воронцова прижимает ладони к сердцу. Бледное лицо искривляет гримаса боли. Кажется, бедная женщина едва держится на ногах. Она любит его. Любит… Я вспоминаю слова Рыжика о неверном муже. Он наверняка о жене не думает. Шляется по кабакам, ресторанам, пляшет с цыганами, сорит деньгами. В общем, ведет разгульный образ жизни. А бедная жена подолгу не ложится ночами спать, ждет у окна возвращения блудного мужа. Все-таки страшная сила любовь. Лучше вовсе не любить, чем так сильно страдать из-за неверного подонка. — Маменька, — в комнату заглядывает кудрявый мальчик лет семи. Он красив, как херувим. Кожа маленького ангелочка бледная, нежная, кажется, сделана из фарфора. На щеках ребенка легкий румянец. На голове золотистые непослушные завитки. Мальчик нерешительно топчется у двери, опасаясь тревожить взволнованную ожиданиями мать. — Николя, — в голосе графини слышится строгость и легкий упрек. — Ты почему не в постели? — Мне бука приснился, — отвечает матери испуганный Николя. — Страшный, лохматый. Грозится, что с собой заберет. — Ерунда, — графиня качает головой, осторожно, чтобы не помять платье, садится на софу, легким движением руки манит к себе сына. — Небось опять страшных сказок бабки Агафьи наслушался, проказник. Ну, не робей, не робей. Я здесь, с тобой. Мальчик, радостно улыбаясь, идет к графине, ложится на софу, кладет кудрявую голову на колени матери. Закрывает глаза, готовясь уснуть. Ему больше не страшно. Воронцова нежно гладит сына по волосам, расчесывает деревянным гребешком его волосы. Мне страшно. Я вспоминаю слова Рыжика. Детям своим, мальчику и девочке, она хладнокровно перерезала горло, когда те спали… Интуитивно понимаю: злодейство совершится этой ночью. Но как, черт возьми, как? Неужели мать способна убить дитя? Удивительно, с какой незаметной легкостью безумие подкрадывается к людям. Хочу проснуться, не могу смотреть, что произойдет дальше. Мать убьет сына, точно убьет. Я против убийства детей, как и любой нормальный, адекватный человек. Что же делать? Что делать? Можно ли помешать сошедшей с ума на почве любви женщине. — Маменька, а папенька нас не бросит? — Николя уткнулся носом в живот матери. — Нет, Николенька, папенька не посмеет, — Воронцова улыбается, улыбка графини похожа на оскал голодной хищницы. — Папенька нам за все ответит. Меня бросает в дрожь. Порой тяжело, невероятно тяжело знать будущее. Николенька ни о чем не подозревает. Мальчик доверчиво льнет к матери. Он ни о чем не догадывается. Маленькому ангелочку кажется: он в безопасности. А его мать, между прочим, на почве постоянной ревности кукухой поехала. — Спи, Николя, — графиня целует заснувшего херувимчика в лобик. — Спи вечным сном. Ты слишком чист для нашего грешного мира, сынок. Воронцова вынимает из корсета кухонный нож. Я закрываю глаза, не желая видеть происходящее. Мои уши слышат слабый детский то ли стон, то ли крик, слышат они также тяжелые хрипы, непроизвольные движения бьющегося в судорогах маленького тела. В комнате пахнет кровью, ощутимо пахнет кровью. Меня тошнит, хочется пойти очистить желудок, выблевать все содержимое недавнего ужина в унитаз. Просыпаюсь я в холодном поту. Долго сижу на кровати, тупо пялясь в темноту. Видимо, мое утро уже началось. Все попытки снова заснуть окажутся бессмысленными. Не стоит даже стараться поспать</i> *** Чищу зубы, глаза просто слипаются. Спать… Очень сильно хочется спать. Особенно хочется забить на уроки. Завидую Рыжику. Моя девушка невероятно бодрый человек. Она может хоть полночи резаться в компьютерные игрушки, а утром пойти в школу выспавшейся. Удивительная сверхспособность. Разлучница… Слышу в голове знакомый женский голос из сна. Все в порядке, Вики, все хорошо. Это просто влияние недосыпа. У тебя нет шизофрении. Любому человеку может показаться нечто странное. Не паникуй раньше времени. Я детей своих не пощадила. Думаете, вы останетесь в живых? Не будьте так самонадеянны, глупая барышня. Так, Вики, все хорошо. Не бойся. У тебя нет начальных признаков шизофрении. Никто с тобой не разговаривает, не бойся. К психиатру тебя не поведут. Абсолютно здоровые психически люди не лечатся у психиатра, правда? Они просто иногда проходят мед.осмотр. Ого, что это? Внимательно вглядываюсь в зеркало. На правой стороне моей шеи виден отпечаток ладони красноватого цвета. Что за хрень? Господи. Я боюсь. К сожалению, мама с папой ушли на работу. Рассказать о проблеме некому. Нужно позавтракать. Точно нужно позавтракать. Если хорошо поешь, меньше нервничаешь. Выхожу из ванной, напоследок не знаю, почему, бросаю беглый взгляд на зеркало. Мне показалось или в нем отразилась расплывчатая женская фигура, отдаленно напоминающая фигуру графини Воронцовой?

***

— Зайчонок, я соскучилась, — Рыжик обнимает меня. Мы стоим у синей, с потрескавшейся краской стены школьного коридора. В стороне от остальных школьников. Я боюсь, что нас заметят. Если моя девушка не боится насмешек окружающих, то лично я чувствую всю свою ущербность, когда насмешливые одноклассницы хихикают мне вслед. Мерзкие стервы, как я их ненавижу. С удовольствием расцарапала бы ногтями их мерзкие, самодовольные рожи. — Эй, ты чего такая хмурая? — Рыжик щелкает пальцами у меня перед носом. — Пойдем в туалет, покурим. — Стой, через пару минут начнется урок истории, — пытаюсь образумить Ангелину. Куда там. Если мой Ангел хочет курить, она будет курить. Плевать ей на правила. — Не будь занудой, солнце, — Рыжик притворно хмурится. Мы идем по школьному коридору, взявшись за руки. Я знаю: Рыжику просто так от меня не отделаться. Если нам действительно осталось жить немного, нужно провести эти дни с пользой. Лаская друг друга, любя друг друга физически и эмоционально. Изнемогаю от желания. Я хочу тебя, мой Ангел, как же я хочу тебя. Покрыть поцелуями нежную кожу, облизать все твое стройное, покрытое веснушками тело, особенно уделить внимание клитору, ведь ты так соблазнительно стонешь, когда я играю с твоим бугорком. — Откуда? — Рыжик осторожно касается отметины на моей шее. Я лишь пожимаю плечами, если бы знать. Хотя какая разница? Мы стоим в женском туалете. (Добрались туда неожиданно быстро) Звонок на урок давно прозвенел, но нам наплевать. Хорошо курить одну сигарету на двоих. Но лучше скоротать досуг по-другому. — Я люблю тебя до безумия. Признание дается легко. От накала чувств на моих глазах появляются слезы, Рыжик аккуратно вытирает их ладонями. Мы целуемся страстно, неистово. Можно сказать, набрасываемся друг на друга. Вещи: юбки, блузки, капроновые колготки лежат на подоконнике. Я почти готова залезть пальцами в бежевые с кружевом трусики моего Ангела, но Ангелина неожиданно останавливает меня. — Подожди, — шепчет она, хватаясь за сердце. — Больно очень. Ангелина оседает на холодный пол, тяжело дышит. Блин, блин, блин. Пусть все будет хорошо, пусть все будет хорошо, пожалуйста. — Потерпи, потерпи, мое солнышко, я сбегаю за мед.сестрой. Помогаю Рыжику подняться и сесть на подоконник. Сама кое-как разбираюсь с одеждой. Выгляжу, как последнее чучело: юбка помята, волосы всклокочены, на блузке не хватает пары пуговиц. Хотя какая к чертям разница? Рыжик будет жить. Она обязана жить. Пусть даже вся школа теперь будет знать: я — лесбиянка. — Потерпи, — прошу, вернее, умоляю Рыжика. Ангел мой пытается улыбнуться, поднимает большой палец вверх. Солнышко мое, я скоро вернусь. Тебе помогут, тебе обязательно помогут.