Глава 4. Те, кому не стать людьми
21 марта 2021 г., 12:07
Мелодичный голос Ханы напевает простую колыбельную, пока пальцы нежно перебирают темные пряди младшей дочери. Время уже позднее, совсем не детское, так что Юка засыпает практически мгновенно, жестокие тренировки и ужасные нагрузки дают о себе знать. Девочка и внешне выглядит изнеможённой, уставшей и болезненно бледной. Сердце от этого кровью обливается, но Хана бессильна перед своим мужем. Кеиго властен и непоколебим, голос жены не проходит сквозь каменную стену идеализированного образа для его детей. Старший — Син, займет его место главы клана, когда придет время; в ближайшем будущем, средняя — Юка, станет прекрасной продолжательницей рода с чистыми генами Такегава. А младший, который должен был появиться с дня на день, вероятно, займет место правой руки Сина, как его соратник и, не только кровный, но и боевой брат.
Хана мягко прикрывает дверь в спальню дочери, напоследок удостоверившись в том, что сон малышки ничего не потревожит. Хоть это и была третья беременность женщины, легче жить от этого не становилось. Поясница нещадно ныла, а колени и того глядишь, начнут сыпаться. Хана приложила ладонь к месту, где сильнее всего ощущались толчки, погладила, будто пытаясь успокоить малыша. Легкая, какая-то даже удовлетворенная улыбка тронула губы женщины, как бы невыносимо тяжело ей не было, жизнь внутри нее была сродни чуду.
Стрелки часов приближались к цифре три, пока за окном вовсю пели цикады, летом становилось особенно невыносимо спать с закрытыми окнами, поэтому приходилось терпеть эти концерты. Хана ухватилась за опорную колонну и всунула ноги в свои гёта, Кеиго сегодня уж слишком сильно задерживался в своем тренировочном зале. Каким тяжелым не был характер ее мужа, Хана всецело любила его и уважала. Глава клана не может быть мягкотелым и бесхребетным, она это прекрасно понимала и принимала. В ее семье женщин воспитывали кроткими и молчаливыми, с самого детства вкладывали в голову зерно понимания, что женщина ни что иное, как сосуд для другой жизни. Хана старалась не думать об этом слишком много, принимала все правила и четко им следовала, пусть глубоко внутри считала такое отношение абсолютно неверным. Но та опора и защита, что она ощущала от Кеиго, перекрывали все невзгоды, которые нес его дурной нрав.
Луна висела высоко, освещая тусклым, призрачным светом небольшой садик с прудом, в котором плескались карпы. Эта чудесная мелодия, созданная цикадами и плеском воды, завораживала и ласкала слух. Женщина остановилась, позволяя прохладному ветру откинуть темные пряди растрепавшейся прически от лица, остудить кожу. Хана очень ценила такие моменты безмятежности, когда чувства в груди притихали, давая ей минутную передышку. Мико — мать Ханы, долгое время переживала, что ее младшую дочь никто не возьмет в жены из-за слабых нервов. С самого детства девочка была очень слабой и болезненной, а к подростковому возрасту у нее развился нервоз, время от времени проявляющийся в нервных срывах. Мико без конца причитала, что Хану никогда не возьмут замуж, что мужчинам не нужны женщины с подобными проблемами. Кеиго же по чистой случайности был обворожён утончённым станом юной Ханы, ее манерами и кротостью. И по наставлению матери Хана до сих пор скрывала свою болезнь, пряталась по темным, неиспользуемым помещениям, переживая истерики и срывы. Только бы исполнить свой долг как женщины, как жены.
Деревянные сёдзи распахивают с приглушенным хлопком, от чего свеча в правой части тренировочного зала подрагивает. Хана застывает в проходе, отчего-то чувствуя, как внутренности узлом завязывает волнение. Зал пуст, только двери, ведущие в подсобное помещение, где хранилось разнообразное оружие начиная от простых деревянных мечей и заканчивая семейными катанами, распахнута и оттуда льется желтоватый свет. Шагов даже не слышно, так как ноги в носках ступают мягко, подобно лапам кошки. Женщина придерживает свой живот, поглаживая его большим пальцем, просто на автомате, так как малыш давно перестал пинаться, будто тоже замер в ожидании.
Хана даже не успевает заглянуть в комнату, как слышит эти ни с чем не сравнимые звуки шлепков двух мокрых, разгоряченных и абсолютно возбужденных тел. К горлу подкатывает ком. Не слез, нет, хочется хорошенько проблеваться, когда глаза фокусируются на могучей спине Киего, под которым приглушенно стонет их домработница, нанятая специально, чтобы помогать женщине по хозяйству, пока та в положении. Перед глазами госпожи Такегава все плывет, она хватается за косяк, привлекая внимание пары, молодая девушка тут же удивленно вскрикивает и отскакивает от Кеиго, ища чем прикрыться. В глазах растерянность, смешанная со страхом, она бегает взглядом то на любовника, то на застукавшую их госпожу.
— Хана, что ты тут делаешь? — хватая свои штаны для тренировок, грубо окликает ее Кеиго.
А женщине не хватает воздуха, она медленно оседает на пол, не в состоянии собрать хотя бы одно предложение, выдать хотя бы одно слово. Какая же ты наивная, Хана. Такой мужчина, как Такегава Кеиго, точно никогда не станет примером верности и искренней любви. Да и была ли когда-нибудь любовь? Кеиго в априори не способен испытывать это чувство, так уж вышло. Ни к жене, ни к детям. Они инструмент, чтобы потешить эго, похвалиться перед Хьюго Хияши, их руками достичь того, что не удалось ему самому в молодости. Но никак не предмет для нежной, отцовской любви. Хана этого не понимала, ослепленная любовью и возможностью стать для матери гордостью. Внизу живота болезненно тянет, и женщина сгибается, тихо скулит, пугая домработницу еще больше, вызывая у господина Такегава ступор.
— Ох, она, кажется, рожает, — спохватившись первой, девчонка кидается к Хане, подхватывает ее под руки и пытается поднять с пола.
Кеиго сжимает челюсти, заставляет себя собраться и гонит любовницу за повитухами. Сам подхватывает стонущую от боли жену на руки и несет в дом. Молчит, потому что не считает, что обязан что-то говорить. Не про произошедшее, ни выказать женщине слова поддержки. А Хану разрывает изнутри не то от адских схваток, не то от высшей степени ее скрытого невроза. Произошедшее становится последней каплей в тот океан, что накапал за годы жизни с Кеиго.
Повитуха выходит из спальни под утро с маленьким свертком на руках, тот едва заметно шевелится и неразборчиво ворчит. Крепкая женщина с глубокими морщинами и мокрыми от пота волосами, цвета мышиной шерсти, улыбается младенцу, пока подходит к ожидающему отцу. С легкой гордостью протягивает сверток и коротко сообщает:
— Мальчик.
Господин Такегава хмыкает, мол иначе и быть не могло, потому что девчонки им и одной хватит, а вот мальчики — это сила, опора для рода. Женщина так же добавляет, что с матерью все хорошо и она отдыхает. Кеиго кивает и разглядывает глаза малыша, они темно-карие, практически черные, точно такие же как у него.
Через две недели, когда старшие дети отправляются на тренировку в горы вместе с отцом и еще несколькими мужчинами и клана, Хана разглядывает чудесного малыша, что хмурит бровки во сне. Длинные реснички подрагивают, и ее второй сын распахивает прелестные темные очи, сонно и непонимающе смотрит на маму и, слегка оклемавшись, начинает кричать, прося еды. В душе Такегава Ханы поселилась тьма с того самого часа, когда она застукала мужа. Кеиго так и не объяснился, а женщина в какой-то мере боялась заводить этот разговор, не хотелось потом врать о недвусмысленных синяках. «Такая уж доля женская, дорогая», в который раз повторяла Мико, когда дочь приезжала к ней отдыхать с детьми, и рассказывала о жестоком характере мужа.
Темные глаза малыша расширяются не то от страха, не то от недостатка кислорода, Хана предпочитает не думать об этом ни до тех пор, пока тельце ребенка не перестает дергаться, ни после. А когда опускается такая желанная тишина, женщина мягко опускает веки ребенка и берет того на руки, укачивая и напевая незамысловатую колыбельную, которой только две недели назад убаюкивала Юка.
В конце лета становится еще невыносимее от жары и влажности, Юка жмется к старшему брату, потому что все происходящее ей непонятно и в какой-то мере страшно. Син мягко обнимает девочку за плечи, будто пряча от того ужаса, который мозг малышки еще не в состоянии осознать. На похоронах всего несколько самых близких родственников, несколько женщин негромко плачут, пряча лица в платках, а мужчина справа от Юка все повторяет: «так и знал, что у баб с головой непорядок». Девочка знает, что их маленький братик умер, только о причине смерти Син ей расскажет чуть позже, когда придумывать оправдания, почему мама больше не живет с ними, уже не останется сил.
***
— Команда номер семь под командованием Хатаке Какаши будет сопровождать вас в поездке в скрытый Туман и гарантировать безопасность, — Цунадэ постукивает ногтями по деревянной поверхности стола, разглядывая собравшихся. Такегава Кеиго оценивающе пробегается взглядом по их сопровождающим и, в целом, остается довольным. Как никак тут и бывший гений шарингана, последний из Учиха с его риннеганом, первоклассный медик и сам герой войны. Зато Юка хочется прямо на месте провалиться сквозь пол, так тошно ей давно не было. — Эти переговоры очень важны, как и для страны Огня, так и для страны Воды. Нам нельзя, чтобы кто-то пострадал. Важны они не только из-за чисто экономических соображений, так как даймё страны Воды давно хотел заключить контракт со страной Огня на экспорт полезных ископаемых, но и для заключения более крепкого союза между кланом Такегава и правящей семьей даймё. Юка даже не смеет предполагать, знает ли Пятая о грандиозных планах ее отца, хотелось бы верить, что нет, потому что в противном случае легче просто утопиться по пути. Девушка до конца беседы просто смотрит себе под ноги, чувствуя, как стыд накрывает с головой. В любом случае, карты раскроются, а то, что об этом узнает и Какаши, было невыносимо. Кеиго обещает, что устроит все на высшем уровне, и они обязательно заключат контракт. Сыпет заумными речами и пожимает руку Хатаке, говоря, что рассчитывает на него и команду номер семь. Юка сгорает от любопытства, насколько же сильно разочарование отца теперь, когда перед ним совершенно другие люди да под началом Какаши, когда ей не стать героем войны, не открыть в себе сильнейшую технику исцеления в каких-то шестнадцать лет. Это даже, в какой-то мере, греет ей душу — быть полнейшим разочарованием для него, такая вот месть. Кеиго хлопает ее по плечу, выводя из кабинета Пятой, и с силой сжимает, наклоняясь к уху. — Ты помнишь наш уговор, Юка? — будто сам Дьявол присел к ней на плечи. Такегава тогда впервые задумывается, а не она ли оказалась жертвой изощренной мести? Девушка слабо кивает и передергивает плечами, скидывая руку отца будто та — камень, привязанный к ее шее. В то же мгновение следом выходит команда Хатаке, Юка так и не удалось разглядеть их всех во время разъяснений Пятой. Наруто, которого она видела тогда в Ичираку, довольно закидывает руки за голову и о чем-то разговаривает с розоволосой куноичи, Юка сразу нарекает ее красоткой и даже успевает позавидовать той. Третий — самый мрачный и нелюдимый, Учиха, по нему сразу видно, что лучше не лезть к тому, без острой на то надобности. Такегава заламывает пальцы и лихорадочно пытается придумать причину, по которой ей удастся избежать неминуемого разговора. — Выйдем засветло, чтобы добраться до портового города к вечеру, там переночуем и с утра взойдем на корабль, — Какаши — профессионал и никогда не привязывает к работе какие-то личные чувства, поэтому без задних эмоций отвечает на заданный вопрос Кеиго о плане их путешествия. — Нужно внимательно проверить экипаж, — серьезно добавляет Такегава, и только сейчас Юка замечает, что отец напуган. Мужчина умело скрывал все свои слабости, но именно в тот момент она замечает, что чернильные глаза неспокойны. — Все-таки на корабле идти несколько дней, нужно перестраховаться. Хатаке кивает и говорит, что возьмет это на себя, бросает быстрый взгляд на Юка, просто, чтобы удостовериться, что она в порядке. Последние несколько дней у него не было возможности взять вахту и проследить за ее безопасностью. Не то, чтобы Какаши признался в том, что переживал за бывшую ученицу чуточку больше, чем обязывает работа, это было скорее любопытством. — Не волнуйтесь, все будет на высшем уровне, — Узумаки выставил большой палец вверх и растянул губы в широкой, солнечной улыбке. Вечер опустился неожиданно, так же, как и осознание, что Хатаке снова провожает Юка до дома. Пока фонари один за другим зажигались, чтобы рассеять опустившиеся сумерки, они неспешно шагали в сторону рабочего района Конохи. Так уж вышло, что Какаши тоже жил в этой стороне деревни. — Они очень талантливые, да? — смотря прямо перед собой на дорогу, неожиданно нарушила тишину Такегава. — Ваши ученики. Джонин скосил взгляд на Юка, пытаясь уловить, что за эмоции скользнули в ее приглушенном голосе. Лицо девушки со слегка покрасневшими щеками и носом оставалось отстраненно-спокойным. Будто почувствовав взгляд мужчины на себе, Такегава обернулась в его сторону. Губы тронула легкая улыбка, уставшая, но отчего-то греющая Какаши душу. — Да, очень, — голос Хатаке неожиданно хриплый, и ему приходится прокашляться. Он отводит взгляд, размышляя над тем, чтобы предложить Юка зайти перекусить. — Но во многом это не только моя заслуга. Небольшое заведение, приятно украшенное подвесными фонариками, встречает их приглушенным гомоном разговоров и будоражащим аппетит запахом. Хатаке предлагает занять стол у дальней стенки, там как-то уютнее и спокойней. Оба заказывают по большой порции риса с тонкацу и сидят в неловком молчании. Юка даже не позволяет непрошенным мыслям вылезти наружу, заставляет воспринимать ситуацию не более чем дружеский ужин после длинного дня. — Всегда было интересно, что скрывается под вашей маской, Какаши-сенсей, — Такегава лукаво улыбается и опускает подбородок на скрещенные ладони, разглядывая мужчину. Хатаке бы смутился, не будь ему давно под сорок, уж возраст обязывает сохранить спокойствие на лице и мужественно выдержать пытку этим длинным, изучающим взглядом хитрых, зеленых глаз. В приятном мягком-желтоватом свете лампочек Юка выглядит по-особенному домашней и простой, без того напряжения, что буквально волнами исходило от нее какой-то час назад в коридоре башни Хокаге. А еще у Хатаке буквально внутри все переворачивается и сжимается от этого «Какаши-сенсей» из ее уст. И это по-дурацки неоправданно, потому что его каждый день так зовут собственные ученики, но она говорит это с особой интонацией, из уст Юка это звучало непозволительно хорошо. И как бы это не было грязно, весьма возбуждающе. От этих мыслей Какаши резко захотелось ударить самого себя, он с упорством барана одергивал себя, как мантру повторяя: «она всего-то на два года старше Сакуры и Наруто. Я ей если не в отцы, так в старшие братья гожусь». Да какая, к черту, разница, да, Юка? Абсолютно никакой, узнай бы, о чем думает Хатаке, Такегава бы непременно закатила глаза и, возможно, даже посмеялась с него. Так ли это важно, если на деле проблема кроется в том, что Какаши просто боялся впустить кого-то в свою жизнь, не говоря уже о таких вещах, как сердце и душа. Поэтому, коль уж судьба заставляет Юка остаться в Конохе, почему бы ей не попробовать забраться ему под кожу, вскипятить кровь, просто чтобы эти лживые глаза цвета грозового неба, наконец, перестали быть такими невыносимо одинокими. — А ты как думаешь? — Хатаке усмехается, наблюдая, как брови Юка сходятся на переносице. — Вы не тот человек, который бы стал комплексовать по поводу шрамов, — Юка откинулась на спинку стула, начиная перебирать варианты, — возможно, выбитые передние зубы? Или вы, сенсей, обладатель самых обольстительных губ на земле, что ни одна женщина не может им противостоять, и все лезут с поцелуями? Хатаке хрипло рассмеялся и этот звук заставил Такегава покрыться мурашками, девушка замерла, впитывая этот бархат его голоса. Он напоминал горячую карамель, тягучую, обжигающую и терпко-сладкую. Юка невольно засмотрелась на бывшего сенсея, непонятно, когда это произошло и по какой причине, но ей было комфортно в его компании. Наверное, изначально это было неосознанным чувством безопасности рядом с ним, будто Какаши, даже не зная отчего, но защищал ее. А Такегава нуждалась в этом больше, чем в чём-либо другом. — Такой версии мне еще не доводилось слышать, — Какаши, подражая бывшей ученице, откинулся на спинку своего кресла и сложил руки на груди, внимательно разглядывая девушку перед собой. Такегава, в целом, была привлекательной: нежная кожа с едва заметными, но милыми веснушками, что усыпали ее нос; стройный стан, пусть ростом она и не вышла, но это не было плохо, наоборот делало ее миниатюрной и хрупкой; миловидное лицо с неизменно печальными зелеными глазами. Они отличались от глаз Сакуры, те навевали мысли о весне, расцветающих деревьях, а глаза Юка напоминали тину, один раз ступишь — уже никогда не выберешься. — Неужели, я попала в цель? — вздернув брови, улыбнулась Такегава. Это даже не было любопытством. Каким-то неумелым флиртом, еще, может быть, но Юка решительно не стала бы настаивать на том, чтобы узнать, что же скрывается под маской бывшего сенсея. Захочет — сам покажет, не в ее праве переходить личные границы. Какаши ответил тихим «хм» и вернул улыбку девушке, оставляя эту тайну тайной. Придет время, и он сам раскроет перед ней душу, снимет все свои маски и позволит увидеть то, чего не видел никто. И не обязательно это будет его лицо. Женщина приятной наружности принесла их заказ и, пожелав приятной трапезы, удалилась. В ресторане, что они выбрали наугад, было удивительно комфортно. На первый взгляд даже казалось, что все посетители сидят парами, мило воркуют, уж слишком хорошо располагала атмосфера этого места к откровенным разговорам. — Почему решила остаться в Конохе? — уж кто-кто, а Какаши еще в тот день, когда Юка прибыла в деревню, понял, что задерживаться она не станет. И по ее лицу, и по тому, что квартиру она арендовала всего на несколько дней. Оставалось только найти ответ на вопрос, что же изменилось. У Такегава кусок в горле застревает, потому что говорить о причинах ее задержки в Листе, смертельно не хочется, она либо со стыда сгорит, либо разрыдается, и ни один из вариантов ее не устраивал. Она, конечно, знает, что бывший сенсей не посмотрит на нее как-то криво, узнай правду, и даже наоборот поддержит, но легче не становится. — Отец попросил, — Юка утыкается себе в тарелку, знает, что двусложным предложением не отделается, но упрямо надеется на чудо. — Юка, даже если ты когда-то не стала моей полноценной ученицей, это не значит, что ты не можешь мне рассказать о том, что тебя беспокоит, — Хатаке вздыхает, понимая, что лезет к ней в душу. Туда, глубже, куда к себе никого не пустил бы. — Сейчас я несу за тебя ответственность и, если это относится к нашей предстоящей миссии, ты должна рассказать. А какое еще объяснение он мог найти? Ни с того, ни с сего Кеиго решает взять на политическую миссию свою дочь, которая к делам клана не имела отношения четыре года, значит было что-то еще. И это что-то было не в радость бывшей ученице Хатаке, ее нервно теребящие салфетку пальцы, ярко говорили об этом. Такегава набирает воздух в легкие и отводит взгляд в сторону, на воркующую парочку за соседним столиком. Парень нежно сжимает пальцы своей девушки, которая тихо хихикает от его какой-то реплики. Юка не завидует, просто интересно, какого это быть опьяненным любовью. — Отец хочет посватать меня сыну даймё страны Воды, — она ведет плечами, зажимает ладони между ног, только бы не крутить пальцами, дурацкая привычка, которую Кеиго в ней терпеть не может. — У меня нет возможности отказаться. Какаши молчит, пытаясь переварить услышанное, он готов был на любой ответ, но это просто оказалось за гранью его фантазии. По виду Юка сразу понятно, что уточнять, хочет ли она заключить этот союз, сверхглупо, поэтому Хатаке судорожно пытается выдавить из себя хоть что-нибудь. — Что ты имеешь в виду под «нет возможности отказаться»? — Джонин готовится услышать что угодно, и ему нужно время, чтобы справиться с волной необъяснимой злости, что поднялась жаром от кончиков пальцев в голове. Юка расплывчато говорит, что дело в матери и бабушке, которым Кеиго помогает финансово, и что если она не сделает, так как он говорит, то отец прекратит высылать деньги. Уточнять, что Хана живет на вечных транквилизаторах и успокоительных, не решается, потому что это уж слишком личное, и в эту часть своей души она пустит бывшего сенсея только после того, как он снимет свои маски. Такой вот негласный уговор получается. Какаши же, наконец-то, видит картину целиком, складывает пазлы: и почему Юка сбежала тогда, и почему никогда больше не возвращалась и не возвратилась, если бы не смерть Сина. Мужчина только просит счет и обещает, что разберется с этой ситуацией, на что получает неожиданный ответ: — Не стоит, — Юка наматывает шарф, смотрит в Хатаке в глаза с каким-то испугом. — Не нужно никому говорить о том, что я вам рассказала, Какаши-сенсей. Так уж вышло, ничего не поделаешь. У Хатаке от этого заявления что-то обрывается внутри, а понимание, откуда этот страх в глазах его бывшей ученицы, бьет под дых. На улице мелкий снег, а мороз не в состоянии остудить пожар в груди джонина, он только молча проводит Юка до ее дома и слишком долго собирается, чтобы сломать самого себя и дать ей обещание. Так уж получается, что если даешь кому-то обещание, то связываешь себя с этим человеком узами. А это как раз то, чего так сильно боялся Хатаке Какаши.
