Глава 11. Наше время вместе
12 мая 2021 г., 16:59
Солнце непривычно ярко било в глаза, напоминая Юка о летних днях. Перевернувшись, она плотнее прижалась к теплому боку Хатаке, который уже некоторое время молча наблюдал за ее спящим лицом. Во сне Такегава была такой беззаботной и по-волшебному юной. Длинные ресницы слегка задрожали, и на мужчину взглянули глаза цвета темнеющей зелени. Какаши улыбнулся, смахивая непослушные волосы с щек девушки, подушечками пальцев проводя по нежной коже.
— Доброе утро, — Юка сонно улыбается и перекатывается на грудь бывшего сенсея, упиваясь этим чувством полнейшей эйфории. В мире не остается больше печали для нее, в это самое мгновение она готова вознестись к небесам. — Бабуля уже заходила, да?
Хатаке вздыхает, вспоминая недовольный взгляд Мико, которая заявилась в их с Юка спальню, когда даже рассвет не загорался на горизонте. Причмокнув губами, женщина покачала головой и оценивающе пробежалась цепким взглядом по Какаши, который в виду своего долга шиноби имел привычку просыпаться с первыми петухами. Было понятно любопытство Мико, они с Такегава прибыли в Шики поздно вечером, когда все уже спали, поэтому знакомство получилось смазанным. Не то, чтобы такое поведение женщины сильно задело Хатаке, просто в душе снова заскреблись сомнения.
Юка так молода, так наивна, что невольно становится страшно от того, что рядом с ней будет такой мужчина, как Какаши. Прошедший две войны, хлебнувший горя утрат, забиравший жизни. Хатаке прикрыл глаза, в который раз вымаливая прощение у Рин. Девушка, которую он держал в руках теперь была ему дороже всех, и от этого становилось только страшнее. Как не сломать ее, не давить так сильно, чтобы в один момент она не треснула, словно дрожащий хрусталь?
— Даже не переживай на этот счет, — будто бы почувствовав душевные распри мужчины, Юка приподнимается на локтях, заглядывая в серые глаза. — Бабуля будет такой подозрительной только поначалу.
Это успокаивает его только наполовину. Нет, он, конечно, справится со старушкой, докажет ей, что всецело заслуживает Юка и их доверия. Просто другая часть естества Какаши все еще не может поверить, что девушка перед ним не мираж, а живая, настоящая, будто ангел, что пришел исцелить его от проклятия.
— Надеюсь, она не устроит допрос с пристрастием, — зарываясь носом в густые темные волосы Такегава, бормочет Хатаке, позволяя себе побыть не гением шарингана, лучшим джонином Конохи, а человеком, который просто нуждается в том, чтобы снять свою маску. В прямом и переносном смысле. А еще Юка невероятно теплая, пахнет чем-то, напоминающим ему дом. Не в физическом смысле, а скорее в том, что ее присутствие вызывает в душе чувство тепла и ностальгии.
— Возможно, она устроит тебе забег с препятствиями, чтобы проверить твою физическую подготовку, — Хатаке чувствует, как Юка улыбается ему в изгиб шеи, и от этого сам невольно усмехается. Ее горячее дыхание щекочет ему кожу, заставляя забраться пальцами под спальную рубашка Юка, нащупывая ребрам. — Нет, Какаши, не надо, — Такегава захлебывается в смехе, дергается, пытаясь отбиться от длинных пальцев бывшего сенсея.
А Хатаке упивается видом ее счастливого лица, все еще немного припухшего после сна, но такого сладостно родного, что даже воздух спирает в груди. Юка невероятная, за такое короткое время находит ключ к его сердцу и основательно там обосновывается, заставляя забыться в этом дурманящем голову чувстве.
Белый тюль легко колышется на ветру, принося с собой запах свежемолотого кофе и завтрака, позволяя также уловить нотки йода. В Шики зима ласковая, бесснежная, но с колючими ветрами по ночам. Открытая нараспашку дверь ведет на широкий балкон с самым лучшим видом на залив, а где-то в левой части городка располагается небольшой порт. Юка вдыхает полной грудью, указывая на побережье рукой:
— Там дикий пляж, место, отдаленное от людей, но защищенное от волн камнями, — она как-то мечтательно улыбается, прикрывая глаза, пока голая кожа рук и ног покрывается мурашками. Хатаке заботливо набрасывает плед на ее хрупкие плечи, целует в затылок и обнимает со спины. — Сходим туда вместе?
Голос девушки звучит неуверенно, Какаши краем глаза замечает, как она кусает губы, будто действительно думает, что может ответить отказом. Мужчине еще столько предстоит открыть в этой девушке, что даже появляется некий азарт.
— Сходим, — кивает, зная, что она не увидит, но почувствует. Потому что так было всегда, она настолько правдиво чувствовала все, что творилось на сердце Какаши, что он задавался вопрос, а не была ли случайно Такегава сенсором. — Только сначала забег с препятствием от твоей бабушки.
Юка прыскает смехом, выкручиваясь из объятий бывшего сенсея, внимательно вглядывается в его лицо, скрытое маской и, привстав на носочках, оставляет смазанный поцелуй на губах.
— На удачу, — лукаво улыбается и скрывается в доме, оставляя Хатаке провожать ее взглядом.
Мико расправляет газету, краем глаза поглядывая на завтракающую парочку. Вообще, Какаши показался ей человеком серьезным, а факт того, что в скором времени он должен был занять пост Хокаге, не мог не радовать женщину. И этот взгляд, с которым он смотрел на ее внучку, будто она была чем-то настолько важным, как сам кислород, был совершенно противоположен колючим глазам Кеиго, что видел только выгоду, а не будущую жену перед собой.
— Как мама? — отпивая кофе, Юка блаженно прикрыла глаза, искренне скучая за тем особым вкусом, который имел этот напиток, приготовленный бабулей.
— Как всегда, — откладывая прессу, женщина покачала головой, отщипывая кусочек от хрустящей выпечки. — Проведаете ее? Утром она вроде хорошо себя чувствовала.
Такегава неоднозначно ведет плечами, предпочитая сначала рассказать Хатаке всю историю, а не заикнуться мимолетом о необычной болезни Ханы. Она бросает быстрый взгляд на Какаши, зная, что тот выслушает ее, и поймет без лишних мыслей или вопросов. Он не тот человек, которого просто напугать скелетами в шкафу, сам такой же, если не хуже. Просто с другой стороны Юка, которая только учится доверять.
— Мы сходим в город за фруктами, а вечером проведаем, — встречаясь взглядом с мутно-зелеными глазами, отвечает девушка, зная, что Хатаке сейчас следит за каждой ее эмоцией, высматривает что-то, только ему известное.
А бабуля как-то снисходительно улыбается, указывает морщинистым пальцем на мужчину, привлекая его внимание. Собирается сказать ужасные слова и только после его реакции решить, отдаст ли она ему Юка или выгонит, надавав по шее.
— Обидишь мою девочку, как обижал ее мать этот дьявол во плоти, и я сама найду тебя и тогда тебе несдобровать, милок, — Мико угрожающе сводит тонкие бесцветные брови на переносице, сверкает глазами, пока цепко улавливает удивление на лице Какаши.
Такегава издает что-то похожее на смешок, стараясь скрыть это за кашлем, но выходит звук, похожий на хрип умирающего. Она быстро отворачивается, боясь рассмеяться в голос с ошарашенного лица Хатаке. И прирастает к месту, когда слышит его бархатистый голос, что серьёзно отвечает Мико:
— Я клянусь вам, что никогда в жизни не обижу Юка, — Какаши делает паузу, щурит глаза, потому что сама мысль, чтобы сделать ей больно, кажется ему инородной, неправильной. — И не дам никому обидеть ее. В противном случае, можете спокойно привести в действительность вашу угрозу.
Женщина остается полностью удовлетворённая ответом, махает на них рукой и бурчит, что отпускает их с Богом, и что у подножия горы есть небольшой храм, где можно обвенчаться. И если бы не это, заполняющее вены чувство полнейшего благоговения перед заверениями Хатаке, Юка непременно бы покрылась румянцем и отмахнулась от слов старушки. Только Такегава не может оторвать изумленного взгляда от профиля мужчины, она всегда знала, что бывший сенсей был единственным для нее человеком, быть может даже на всей планете, который подставил бы ей плечо, когда она нуждалась в опоре. Но сейчас она смотрела на него совершенно по-другому, понимая, что все это время он не просто был ее поддержкой, но и каменной стеной, защищая от всех страхов и проблем, что преподносил ей мир.
Яркий солнечный свет слепит глаза, и Юка приставляет ладонь козырьком ко лбу, разглядывая неясный горизонт. Они сидят на камнях, у подножий которых пенятся морские волны. Складывается даже впечатление, что море в их власти. Какаши сгибает одну ногу в колене и устраивает на ней руку, стягивая с лица маску, чувствуя себя комфортно тут, в компании волн, ветра и девушки.
— Когда я была маленькой, мы иногда приезжали сюда летом, — Такегава сдается и прикрывает глаза, переносясь в те давно минувшие дни, когда они еще были семьей. Пусть и не самой счастливой внутри, но для окружающих примерной, идеальной. — Мы с мамой приходили на это место вечером, она редко рассказывала, что-то грустное, поэтому мы просто молчали и наблюдали за чайками.
Какаши внимает каждому ее слову, боится даже шевельнуться, чтобы не прервать рассказ Юка. Голос ее подхватывает ветер, унося далеко за горизонт. И слушая ее тихий голос, мужчина бережно откладывал эти воспоминания в укромное место, туда же, где ласково подкармливал своих демонов.
— После смерти третьего ребенка, — Такегава облизала пересохшие губы, чувствуя, как тяжело даются слова, они словно наждачная бумага терзали слизистую горла. Тяжело прокашлявшись, девушка отвернулась, прячась от серых глаз, боясь, что не сможет остаться сильной до самого конца. — В общем, после похорон, мы больше не приезжали сюда, Син даже письма не писал матери, пусть это и было бессмысленным занятием, — Юка заправляет волосы за уши, подставляя шею прохладному воздуху. — Отец запрещал приезжать проведывать маму, говорил, что она сумасшедшая. Может быть, так и есть, — правда тяжелым камнем оседает на сердце, вызывая тупую боль, хочется пробить грудную клетку, вытащить орган и избавиться от причиняющего дискомфорт чувства. — Но это ведь не меняет того факта, что она моя мама.
Юка затихает, вслушиваясь в песнь разбивающихся о скалистый берег волн, ищет у них совет, но находит только предсмертные молитвы. И только ощущая чужие теплые пальцы на своих холодных, вздрагивает, возвращаясь в реальность, пока горло отпускает железный жгут. Такегава рвано выдыхает, находя для себя успокоение в серой буре мужских глаз.
— Не меняет, — тихо отвечает ей Хатаке, сильнее сжимая ледяные пальцы, согревая, давая понять, что он рядом с ней, подставит свое плечо, чтобы она могла в него выплакаться или опереться. — Юка, послушай меня. Пообещай, что если отец снова начнет на тебя как-либо давить, ты обязательно мне скажешь, — Какаши говорит с напором, вглядываясь в ее глаза, будто хочет загипнотизировать.
Это предположение не давало ему покоя уже долгое время, тот страх, что он видел в Юка каждый раз, когда разговор заходил о нем, был настолько темным и неправильным, что сомнений не должно было остаться. Почему девчонка, которая едва закончила академию, неожиданно сбегает из родительского дома и единственное, что заставило ее вернуться, это смерть брата? И если на словесные угрозы, Хатаке, скрепя душой, мог закрыть глаза, понадеявшись, что как для адекватного родителя это все останется только на словах, то знание того, что господин Такегава поднимал руку на Юка, сносила ему крышу.
— Ты не пойдешь против него, — вздохнув, девушка откинула волосы от лица и покачала головой, будто говорила о само собой разумеющихся вещах. — Он уже точит на тебя зуб, и ему ничего не стоит сесть на уши даймё и не позволить тебе стать Хокаге.
Какаши сжал челюсти, сдерживая себя от того, чтобы высказать все, что он думает о господине Такегава и его возможностях. Сильно ли Хатаке хотелось на пост Хокаге? Скорее, он принимал это как обязанность, очередную миссию, от которой не мог отказаться, чтобы не подводить людей. Не хотелось ли ему? Нет, от слова совсем.
— Ты хочешь, чтобы я просто закрыл на это глаза? — едва сдерживаясь, Какаши щурит глаза. Он понимает, что за долгие года Кеиго сумел запугать Юка, но до какой степени, даже предположить не мог. Да и на первый взгляд она не выглядела забитым ребенком, который безвольно соглашается быть грушей для битья, Такегава нацепляет каждое утро улыбку и непробиваемый шлем, за которым прячет все то, что другие видеть не должны были. — А, Юка?
Девушка морщится, понимая чувства мужчины, на его месте она вела бы себя так же, если не хуже. У Хатаке поразительная выдержка. Пока внутри всего колотит от желания тут же вернуться в Коноху и встретиться с господином Такегавой для «разговора», он просто играет желваками и сжимает кулаки.
— Да, просто закрой на все глаза, — вздыхая, кивает Юка, пряча взгляд от Какаши, боится, что вся ее храбрость пойдет по наклонной. Если он еще хоть немного на нее надавит, она просто рухнет перед ним на колени, прося о помощи. И не то, чтобы Такегава была мазохистской, скорее боялась, как бы это все не навредило самому Хатаке в первую очередь. — Давай вернемся домой, солнце уже садится.
Юка поднялась с камня, отряхнула свою одежду и обернулась на застывшего каменным изваянием Какаши, тот впился в нее недовольным взглядом, всем своим видом показывая, что такой расклад дел ему ну никак не по душе. Губы девчонки дрогнули в слабой улыбке, будто она действительно надеялась, что это сработает на нем в этот раз. Хатаке тяжело вздохнул и потер подбородок рукой, размышляя о том, как бы ему все провернуть так, чтобы Юка ни о чем не узнала.
В свете последних лучей солнца, что пробивались из-за ее спины, Юка выглядела подобно земному божеству, так и хотелось подарить ей крылья, чтобы она могла взлететь обратно на небеса. Джонин мимолетным движением натянул обратно маску и поднялся следом, опуская ладонь на талию Такегава, придерживая ее от возможного падения. Валун, на котором они расположились, оказался достаточно скользким, а купаться в зимнем море точно желания не появилось. У Юка теперь, вообще, не появлялось тех странных, навязчивых мыслей, что тенью сопровождали ее раньше. Смерть больше не казалась ей лекарством, способным освободить ее от бренности жизни. Этим стал Хатаке. Может быть, когда-нибудь она ему об этом расскажет.
— У мамы нарушена психика, — неспешно поднимаясь обратно на склон, рассказывает Юка. — Она обычно не реагирует ни на кого, но может начать нервничать, так как ты ей незнаком.
Какаши хочет верить, что Такегава свыклась с тем, что произошло с ее семьей, но, к сожалению, оба понимают, что этому не бывать. Она все еще надеется, что мать ответит на ее тихие просьбы, сожмет ее ладонь в своей и осознанно взглянет в глаза. Юка не выросла, так и осталась тем ребенком, которого в одно мгновение лишили любви матери, а любви отца она никогда не знала.
— Приготовлю блинчики и заварю чай, — достав из небольшой корзинки продукты, что купили Юка и Какаши по дороге домой, довольно говорит Мико. — Сходите к Хане, проверьте, чтобы у нее была вода в кувшине.
В доме тихо и неожиданно тоскливо. Юка сжимает пальцы Хатаке, чувствуя волну умиротворенности. Мужчина притягивает ее к себе и нежно целует в висок, тихо шепча на ухо:
— Все будет хорошо, — и он говорит не только о встрече с Ханой, он говорит обо все, что выпадет им испытанием на стойкость духа.
Такегава утыкается лицом в теплую сильную грудь джонина и шепчет слова благодарности за то, что он здесь, за то, что держит ее за руку, за то, что принял ее. Они стоят в полумраке коридора перед дверью в комнату мамы Юка и находят друг в друге то, чего им самим в себе не доставало.
Шторы плотно задернуты, из-за чего единственный прикроватный светильник создает на них причудливые тени, которые спросонья, наверное, даже можно принять за вымышленных ёкаев из детских баек. Хана в этот раз сидит в кресле, укачивая в руках неизменную куклу, тихо шепчет ей какие-то глупости. Юка задерживается в дверях, натягивает на лицо слабую улыбку и аккуратно подходит к женщине, которая даже не поднимает на них взгляда.
— Мам, привет, — Такегава не отпускает руки Какаши, даже не осознавая этого, держится за мужчину, как за последний рубеж перед тем, как расплакаться, припав к коленям Ханы, рассказывая о страшных проделках отца. — Помнишь, я говорила, что еду на похороны Сина?
Женщина будто бы и вздрагивает, услышав имя старшего сына, пелена с глаз на мгновение падает, но туман снова заволакивает мысли. Хана не овощ какой-нибудь, она все понимает, видит эти переплетенные пальцы дочери с мужчиной, а в груди от этого зарождается желание кричать, разнять их руки, уберечь ее девочку от опасности. Только тихий голос Юка звучит удивительно иначе, будто она больше не стоит на краю табуретки.
— Это Какаши, — они с незнакомым мужчиной присаживаются на небольшую софу рядом с Ханой. Юка наклоняется вперед, стараясь заглянуть в лицо матери, надеясь, что сможет так донести до нее свои слова. — Ты, наверное, не помнишь, но я тебе рассказывала о нем, еще тогда, как сбежала из дома сюда, — Такегава нервничает, будто действительно может напомнить маме о тех тихих рассказах про сенсея, который спас ее от нужды стать шиноби. — Представляешь, он не дал отцу выдать меня замуж за сыночка одного даймё.
Хана может и не подает виду, но все внимательно слушает, запоминает каждое слово, внимает тихому голосу дочери. И если уж Мико впустила этого мужчину в дом, то ей и подавно не о чем волноваться. Женщина поднимает голову, затуманенными, поразительно зелеными глазами всматривается в лица людей, что сидят перед ней, и тщетно старается узнать в девушке с темными, как у нее самой, волосами свою дочь. Хана тянет худую руку к лицу Юка, нежно касается щеки.
— Мам, теперь он меня защищает, — голос Такегава дрожит, пока глаза наполняются влагой. А Хатаке наконец видит перед собой ту маленькую Юка, что провожал когда-то давно из Конохи.
Женщина безвольно опускает руку, и в этом жесте столько бессилия, что невольно пробирает озноб. Юка рваным жестом утирает слезы, льнет к плечу Какаши, в этот раз освобождаясь от гнетущего чувства потерянности. Пусть это и будет самообманом, но она будет считать этот небольшой разговор знаком того, что Хана помнит ее, помнит все, о чем она ей рассказывала.
— Вода, — встряхнув головой, бормочет Юка, поднимаясь с дивана. — Я налью тебе свежей воды.
Хатаке остается наедине с женщиной, и будто бы должен чувствовать неловкость, но мысли его куда более заняты этим новым открытием, которое он сделал только что. Пусть оба родителя Юка живы, но она такая же, как и Какаши, одинокая, рано утратившая любовь и поддержку родных. И эта воля судьбы, которая свела их, дала им обоим шанс на восполнение недостатка тепла чужого человека.
— Будь с ней рядом вместо меня, — неожиданно произносит Хана, вглядываясь в скрытое под маской лицо Хатаке. Может ее материнские инстинкты и неправильны, искалечены другим человеком, но она все еще способна на простые человеческие чувства.
— Всегда буду, — утвердительно кивает Какаши, краем глаза замечая Юка, которая заботливо оставляет кувшин с водой на прикроватной тумбочке матери.
Лицо Такегава умиротворенное, и, впервые с момента их встречи, в глазах нет привычной печали. Сердце трепещет в груди, пока есть возможность не думать о будущем и отце. Юка счастлива, и это чувство равноценно распространяется и на Какаши.
— … вот-вот, нужно кидать в тесто разрыхлитель, тогда пирог получается пышнее, — подкладывая молодым добавки, причитает Мико. По небольшой веранде дома разносится аромат блинов, а на столе стоит откупоренная бутылочка местного вина. Старушка довольно укутывает ноги пледом и стреляет взглядом на Какаши. — Она же хорошо тебя кормит?
Хатаке от всего этого домашнего уюта хочется урчать, как коту, ластясь к мягкому боку Юка, но приходится сдерживать свои желания. Он улыбается одними глазами, отвечая, что никогда не ел ничего вкуснее стряпни Такегава, от чего Мико заливается хохотом и утверждает, что Какаши страшно преувеличивает. Юка молчит, даже не собираясь вступать в спор с бабулей, только как-то блаженно улыбается, неуверенная, когда в последний раз чувствовала себя настолько безмятежно.
Разговор перетекает с одной темы на другую, Юка делится их путешествием в страну Воды, слишком преувеличивая архитектурные изыски скрытого Тумана, но это в ней говорит выпитый алкоголь. А к полуночи Мико оповещает пару, что на них мытье посуды, и со спокойной душой отправляется в постель.
Они сидят в тишине некоторое время, вслушиваясь в отдаленный шум волн и шелест голого кустарника. Юка опускает голову на плечо Хатаке и чувствует, как уже начинают болеть скулы от счастливой улыбки.
— Устала? — приобнимая Такегава за плечи, тихо спрашивает Какаши.
— Не думаю, что от счастья можно устать, — так тихо вторит ему Такегава, прикрывая глаза. И не хватает только одного для полноты картины, Юка слегка приподнимает голову и едва прикасается губами к уху бывшего сенсея. — Я люблю тебя.
В какой-то книге Хатаке однажды вычитал, что все слова, которые когда-либо были произнесены, и поныне звучат в тихом шелесте ветра. И эти три короткие слова Какаши готов выгравировать у себя на подкорке сознания, чтобы они всегда были у него перед глазами, как напоминание, что он теперь не одинок.
