Что происходит в казематах — остаётся в казематах

      Ещё совсем недавно Сурана была зла на него, а теперь сидела на лавке рядом с его одеждой, поджав под себя ноги, вела непринуждённую беседу и выглядела вполне безмятежной, несмотря на то, что они обсуждали храмовников. Каллену даже казалось, что беседа начинает походить на дружескую. Но особо он не обольщался. – Моя очередь спрашивать. Ты с самого начала всё это задумала? – Что – это? – Обыграть меня, затащить сюда, устроить допрос с пристрастием. – Нет, – покачала головой Сурана, – вообще-то я планировала присвоить твоё жалование, чтобы со следующим продуктовым обозом заказать себе банку крыжовникового варенья. И лакричных леденцов для Гленна. – Звучит настолько безумно, особенно часть про лакрицу, что даже похоже на правду. И в какой же момент всё пошло не так? – Сначала мне спутал карты антиванский бренди, – скаламбурила она, – потом баня, а… – Что там про баню? – заинтересовался Каллен. –…а потом я вдруг вспомнила, что ты ублюдок, и немного психанула. – Лучше бы про баню рассказала, – обиделся Каллен. – Нет уж, теперь ты рассказывай. Про девчонок, – вскинула бровь Сурана, – много женщин пало жертвами храмовничьей формы и военной выправки?       Разговор принимал интересный оборот. Каллен не сомневался, что она с ним флиртует, но после всего, что произошло ранее, не мог быть уверен, что это не какая-нибудь уловка, которая снова приведёт к очень неприятному результату. Обмануться в самых светлых надеждах второй раз ему не хотелось. – Не особо. От ударных доз лириума влечение к девчонкам несколько слабеет.       Судя по озадаченному лицу Сураны, такого ответа она не ожидала. Каллен даже почувствовал какое-то мстительное удовлетворение от того, что сумел ее обломать, пусть и ценой своей ущемлённой мужской гордости. – Чего ты мне втираешь, храмовник? В бане мне в ногу тоже лириум упирался? – Так вот, что спутало тебе карты в бане, – ухмыльнулся Каллен. – Ну и паскудная же у тебя сейчас рожа, – надулась Сурана, – если хочешь знать, карты мне спутала воображаемая задница. – Моя, хотя бы? – Нет, Корифеева. Не отвлекайся, я всё ещё хочу услышать ответ. – Я ответил, – лицо Каллена снова стало серьёзным, – у храмовника не так много возможностей завести нормальные отношения. С привязанным к Кругу лириумным наркоманом, которого в любой момент могут перевести в другое место, семьи не построишь. Я не говорю, что у меня вообще не было женщин, но я всё же старался не сильно пользоваться преимуществами храмовничьей формы, чтобы никого не разочаровать. – У магов похожая проблема. Кстати, что насчёт Кругов? Какая-нибудь храмовница? Магесса? Или… – Сурана театрально прикрыла рот ладонью и распахнула глаза, – Товарищ по оружию с крепкими мозолистыми руками? – Я что, похож на орлейца? И сейчас моя очередь спрашивать. – Ты свою очередь просрал, когда начал надо мной смеяться. Ну, так что, храмовник, была у тебя в Круге тайная страсть?       Разумеется, у него была тайная страсть в Круге. Именно она сейчас сидела на деревянных нарах, болтая ногой, и задавая неудобные вопросы вне очереди. Каллен глубоко вдохнул, словно приготовился окунуться в ледяную воду. – Раз уж у нас сегодня ночь откровений, хочешь узнать секрет, Сурана? – Конечно, хочу! – подалась она вперёд. – Тогда подойди сюда.       Сурана поднялась на ноги и неуверенно сделала пару коротких шагов в его направлении. – Ближе.       Она приблизилась почти вплотную. Её плечи были напряжены, словно она опасалась, что за время беседы он успел тайком выкрутить кандалы из стены, и сейчас набросится на неё. Каллен склонился к её уху так низко, как смог. Ноздри снова, как и в бане, защекотал аромат, навевающий воспоминания о тёплом вине со специями в промозглый осенний вечер. – Как-то в Кинлохе я возвращался с дежурства в казармы поздней ночью. – Понизив голос, начал он, – я проходил мимо библиотеки, дверь была приоткрыта, и я увидел отблеск свечи. В это время все маги уже должны были спать, поэтому я решил, что кто-то, уходя, забыл погасить свет. Я вошёл, собираясь задуть свечи. И тут я увидел кое-что.       Даже в полутьме Каллену было видно, как смуглую кожу Сураны залила краска. Она точно уже догадалась, о чем он собирается ей рассказать. Но Каллен всё равно продолжил. – Там была девушка. Я сразу её узнал, потому что она мне очень нравилась. Она сидела, откинувшись на спинку стула, забросив ногу на стол, упираясь в его край. Её мантия задралась, и я видел её обнажённые бёдра. А её рука была прямо между… – Заткнись!       Длинные эльфийские уши Нерии горели, словно её поминали недобрым словом разом все, кого она обыграла в «порочную добродетель». От мысли, что Каллен подсматривал, как она оскверняет библиотеку Круга, кровь прилила не только к голове. Ей казалось, что она должна разозлиться, выбежать из казематов, оставить храмовника висеть в кандалах, пока у него не отсохнут руки, которые он наверняка не раз пускал в дело, предаваясь приятным воспоминаниям о ней. Но она ощущала лишь, как её охватывает жар, распространяясь по телу от кончиков ушей, от ладоней, от пальцев ног, собираясь в пульсирующий сгусток пламени там, где, как она прекрасно помнила, находилась в ту ночь её рука. – Ты очень плохой храмовник, – выдохнула Нерия, – что бы на это сказал Создатель? – Он ведь тоже мужчина, он бы меня понял. Что тебя так завело в библиотеке, Сурана? Расширенный курс энтропийной магии? Краткий перечень лекарственных трав, произрастающих на юге Ферелдена? – потешался Каллен, – или ты уже тогда фантазировала о моей заднице? Как она тебе, кстати? – Очень красивая. От Антивы до Орлея я не видела задницы краше, – призналась она и, крепко сжав тонкими пальцами подбородок храмовника, заглянула ему в глаза, – что ты ещё видел? – Да, в общем, ничего… – стушевался Каллен, отводя взгляд – нога всё загораживала. – Хочешь рассмотреть повнимательней?       Храмовник замолчал, то ли сомневаясь, хочет ли он, то ли просто не веря ушам. Нерия вопросительно уставилась на него, так и не отпустив подбородок. – Очередная дурацкая шутка, Сурана? – наконец устало спросил Каллен.       Вместо ответа Нерия отступила на шаг, расстёгивая жакет. Руки слегка подрагивали, в ушах шумело, пальцы путались в пуговицах. Одна из них застряла в петле, и чародейка раздражённо рванула её, торопясь выбраться из одежды. Сапоги она расшнуровывать не стала, с усилием стянув их и оттолкнув в сторону. На пол, вслед за жакетом, отправились штаны, безрукавка, майка и нижнее бельё. Прохладное дуновение ветра заставило её кожу покрыться мурашками, а соски затвердеть. Хотя возможно дело было не в ветре, а в Каллене, который неотрывно смотрел на неё и, кажется, боялся моргнуть. Нерия подумала, что было бы забавно сказать сейчас «я пошутила» и начать одеваться обратно. Но вожделение в его взгляде казалось привлекательней разочарования. Она прильнула к храмовнику, ощущая тепло его тела, прислушиваясь к частому биению сердца в груди, вдыхая запах цветочного мыла и свежего пота. Она запустила пальцы в его волосы, перебирая светлые завитки и, привстав на носочки, быстро коснулась губами губ Каллена, опасаясь, что если поцелуй затянется, она уже не сможет заставить себя отойти. Она отпрянула и отвернулась, обхватив руками плечи. – Не уходи, – попросил Каллен. – Я не ухожу.       Нерия подошла к настилу. Дерево, из которого он был выструган, выглядело грубым и обещающим оставить много заноз тому, кто вздумает сесть на него обнажёнными ягодицами. Она вытянула из стопки вещей рубашку. Прекрасную белую льняную рубашку. – Не против, если я её немного запачкаю?       Каллен качнул головой. Можно было и не спрашивать, сейчас он выглядел человеком, согласным на всё.       Нерия кинула рубашку на широкий настил, разгладила и осторожно присела, поёрзав и убедившись, что она не уедет из-под нее в самый неподходящий момент. Она выдохнула, волосы на ее загривке встали дыбом в предвкушении того, что она собирается делать. Она развернулась вполоборота, чтобы Каллен смотрел прямо на неё, согнула одну ногу в колене, поставив её на настил, и оперлась на руку, чуть откинувшись назад. – Тебе хорошо видно, храмовник?       Судя по приоткрытому рту и вздымающейся груди, храмовнику было видно отлично. Нерия замерла, давая ему возможность рассмотреть себя как следует. Каменная стена холодила ее бедро, но под опаляющим взглядом Каллена это казалось несомненным плюсом. Она облизнула пересохшие губы и прикрыла глаза. И правда, что же так завело её той ночью? Она засиделась за книгами, не заметив, как библиотека и коридоры Кинлоха опустели. Вокруг не было ни души, и она подумала… О чем же? Точно не о заднице Каллена. О тишине. Об уединении. О безопасности.       Если бы сегодня утром Каллену кто-нибудь сообщил, что он будет делать сегодня ночью, он бы сначала засмеялся, потом покрутил пальцем у виска, и, наконец, оставшись наедине с собой, всплакнул, понимая, что ему никогда в жизни не увидеть, как Сурана скидывает с себя одежду перед храмовником, пусть и бывшим. Даже сейчас, глядя, как она быстро и нервно, словно боясь передумать, дёргает пуговицы, расстёгивает ремень, бросает вещи на каменный пол, Каллен всё ещё сомневался в реальности происходящего. Хорошее воспитание и природная скромность подсказывали, что невежливо так откровенно разглядывать обнажающуюся даму, но Каллен боялся, что стоит ему отвести взгляд, как окажется, что не было никакого Киркволла, никакой Инквизиции, никаких игр в порочную добродетель, не было ничего. Что он всё ещё молодой храмовник в ферелденском круге, запертый демонами в тюрьме, созданной из его собственных фантазий. Поэтому он смотрел, не отрываясь, стараясь запомнить эти мгновения на случай, если Сурана скоро рассыплется как лириумный призрак. Но секунды шли, а она всё ещё была здесь. Выпрямилась, оттолкнув ворох одежды ногой, прижалась к Каллену, тронула его чуть обветренными, но всё равно мягкими губами, отвернулась. Может, если попросить, она не исчезнет? Как бы то ни было, выглядела она очень реальной. С мурашками и встопорщившимися светлыми волосками на тонкой беззащитной шее, с россыпью родинок на спине, с выступающими лопатками, с чудесными округлыми ягодицами, такими же смуглыми, как и она вся. Или загорать в Антиве принято голышом, или Сурана и здесь нарушила пару правил. Каллен проследил за тем, как она старательно расстилает его рубашку на скамье и окончательно уверился, что всё происходит на самом деле. Демоны дают тебе то, что ты хочешь, а генерал Инквизиции не хотел объяснять в прачечной, что произошло с его одеждой. Он вообще ни с кем не захотел бы делиться впечатлениями о сегодняшней ночи. Отблески пламени, встревоженного порывами ветра, плясали на теле Сураны, лаская, поглаживая, очерчивая изящные ключицы, небольшую упругую грудь, мягкий живот, впадину пупка. Каллен был рад, что она закрыла глаза и не может видеть, как бесцеремонно он рассматривает её, как мечется его взгляд, следуя за бликами и тенями. Она оказалась совершенно права, заковав его в кандалы. Каллен не мог равнодушно взирать на то, как тени скользят по её телу там, где сейчас могли бы скользить его руки. Это его руки сейчас должны были гладить, ласкать, обнимать её. И будь его руки свободны, Каллен не смог бы удержать их при себе, даже если бы пообещал. А значит, Сурана была права ещё и в том, что он ублюдок. Восхищённый, возбуждённый, благоговеющий, но всё же ублюдок.       К счастью, Сурана не могла прочитать его мысли. А если и могла, то её собственные мысли сейчас занимало нечто совсем иное. Затаив дыхание, он наблюдал, как она кладёт ладонь на живот, проводит ею вверх, гладит грудь, сжимает и перекатывает тёмно-розовый сосок между пальцами. Не то, чтобы Каллен был крупным специалистом по женскому самоудовлетворению, но логика подсказывала, что трогать грудь совершенно не обязательно, а значит, Сурана делала это для него. По крайней мере, он очень на это надеялся. Он поднял глаза выше и неожиданно встретился с ней взглядом. Её взгляд как обычно был насмешливым. Как и её тон. – Хочешь что-то сказать, храмовник? – Я… – Каллен откашлялся, – я мог бы тебе помочь, если бы ты меня освободила. – Думаешь, я не справлюсь с собственным клитором? – иронично поинтересовалась Сурана. – Думаю, я с ним справлюсь не хуже. – Звучит убедительно, но я пас. Твои руки останутся в кандалах, где им самое место. А будешь настаивать, я тебе ещё и глаза завяжу.       Каллен страдальчески вздохнул и зазвенел цепями, как привидение, делающее обход в старинном поместье. На мгновение Нерии стало его немножко жаль, но не могла же она честно сказать ему, что ничто не возбуждает её больше, чем обездвиженный храмовник, пристально наблюдающий за тем, как она трогает себя. Ей было неуютно признаваться в этом даже себе самой. Из огромного множества эльфов, людей, дворфов, тал-васготов, толкущихся в Скайхолде, она притащила сюда именно Каллена, и теперь она хотела, чтобы на неё смотрел именно он. Это смущало, пугало, больно ранило её самолюбие и заводило так, что Суране казалось, что его сорочку под её ягодицами уже можно выжимать. И если бы она позволила храмовнику коснуться себя, он бы сразу догадался, что она хочет его гораздо сильнее, чем это демонстрирует, а может быть даже сильнее, чем он хочет её. Такого уязвимое эго Нерии точно бы не выдержало.       Она снова закрыла глаза, сжала пальцами сосок, ощущая, как грубое прикосновение соблазнительным эхом отдаётся у неё между ног. Конечно же, ей очень хотелось, чтобы Каллен «помог», но если она и вынесла что-то разумное из своего обучения в Круге, многолетних скитаний, пряток с храмовниками – хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сама. И в сексе этот принцип тоже работает.       Каллену вдруг снова стало нечем дышать, как часами ранее в предбаннике. И как тогда причиной этому было не плохая вентиляция помещения. В казематах как раз таки ощутимо дуло, и дыхание у него перехватило, потому что в колеблющемся свете факелов было прекрасно видно, как ладонь Сураны двинулась ниже, как её пальцы, на несколько мгновений задержавшись внизу живота, спускаются дальше, перебирают темные завитки волос, погружаются туда, куда он до этого момента не смел перевести взгляд. Всё было как тогда в Кинлохе, но… иначе. Сейчас он не прятался, как преступник, между книжных полок в библиотеке. Хотя почему как? Он и был преступником, который хотел без разрешения получить то, что ему не принадлежит. Но теперь Каллен в первом ряду на представлении для единственного зрителя - для него. Не нужно таиться, отводить взгляд, бояться, что тебя застукают за непристойным поведением. Он и представить не мог, что можно почувствовать себя настолько безмятежно и расслабленно, будучи закованным в кандалы. Да, его руки затекли, а поясница ныла, настойчиво требуя, чтобы он присел, но от осознания, что он может просто делать сейчас всё, ну, или почти всё, что хочет, может просто смотреть на женщину, на чародейку, которая ему нравится, не испытывая чувства вины и стыда, Каллену стало очень хорошо и спокойно. Глаза Сураны всё ещё были закрыты. Полностью поглощённая своим занятием, она выглядела так, словно здесь нет никого, кроме нее. Это было странно, но Каллен никогда раньше не видел у неё такого серьёзного и сосредоточенного лица. Если бы он не знал наверняка, что она сидит перед ним обнажённая с рукой между бёдер, то по лицу мог бы подумать, что она решает в уме математическую задачу, а глаза закрыла, потому что от напряжения у неё заболела голова. А вдруг она и правда решает задачу? Это же Сурана, она чокнутая, кто знает, может её возбуждают математические задачи? Может она сейчас думает: «Создатель, как же меня заводит дискриминант». Каллен едва помнил, что такое дискриминант, он не понимал, почему сейчас думает про дискриминант, но легко вообразил, как Сурана ёрзает на стуле, на уроке математики, не способная совладать с приливом страсти от созерцания дискриминанта на грифельной доске.       Нерии казалось, что ни одна холодная стена казематов Скайхолда не смогла бы остудить жар, который сейчас охватывал её тело, грозя перерасти в бушующее пламя. Стихийная магия никогда ей не давалась, её стараний не хватало даже на то, чтобы зажечь спичку. Но сейчас она сама была как спичка. Или она была лужей керосина, а спичкой был Каллен. И как бы далеко она не держалась от этой спички, её пламени хватало, чтобы зажечь и Нерию тоже. Её лицо, её грудь, её ладони, её стопы - всё тело горело. Не так, словно она прыгнула голышом в кусты крапивы, а будто неосторожно задремала под полуденным антивским солнцем. Потом она будет мазать обгоревшие плечи сметаной и обдирать отмершие чешуйки, но сейчас ощущает лишь, как поднимается температура тела, реагирующего на солнечные ожоги. Это было больше, чем просто возбуждение, всё было совсем не так, как она привыкла. Нерии хотелось отпустить контроль, выплеснуть свой эмоциональный керосин на храмовника, хотелось сгореть вместе с ним, рассыпаться пеплом по полу тюремной камеры и восстать из пепла совсем другой. Сжечь свои страхи, ночные кошмары, свою боль, свою ненависть. Сжечь храмовника и оставить только Каллена. Оставить красивого мужчину, смотревшего на неё с восхищением и вожделением, и выжечь в нём всё, что заставляло Нерию его ненавидеть. Она подалась вперёд, чувствуя, как дрожат её ноги, от напряжения, от возбуждения, от злости, в её голове всё смешалось, её мозг был раскалёнными углями, разум – языками пламени, танцующими на этих углях. Одной рукой Нерия касалась стены, пытаясь забрать у неё хоть немного прохлады, удержаться, балансируя на краю жерла вулкана, но второй только сильнее распаляла себя, понимая, что её пальцев ей мало, что она хочет Каллена прямо сейчас и всё ещё не хочет храмовника. Рука сорвалась, и Нерия качнулась, опираясь на настил. Пальцы стиснули ткань рубашки, Нерия потянула её к себе, зажав между бёдер. Грубый лён тёрся о самое чувствительное место на её теле, возбуждение захлестнуло её с новой силой, приправленное ощущением странного похотливого стыда от того, что она словно пытается пометить Каллена, его одежду, чтобы он не смог отделаться от неё, от её запаха, даже когда всё это закончится. Этого оказалось достаточно, чтобы напряжение, копившееся в ней с той злосчастной минуты, когда она увидела храмовника в одном полотенце, наконец, выплеснулось, вышло на поверхность, вырвав из Сураны едва слышный стон. Стон чародейки, привыкшей самоудовлетворяться под одеялом так, чтобы не разбудить соседей по комнате.       Каллен где-то слышал, что волк, попавший в капкан, способен отгрызть себе лапу, чтобы вырваться на свободу. Он не увлекался охотой, поэтому не мог утверждать, что эти слухи правдивы. Но он сейчас хотел быть волком, способным перегрызть железную цепь. Отчасти потому что всё ещё не оставлял надежды прикоснуться к Суране, отчасти потому что боялся, что она уже получила, что хотела, и у неё теперь нет ни единой причины оставаться здесь, и он не сможет её задержать. Он переводил взгляд с ее лица на свою рубашку, которой она сейчас вытирала руку, и чувствовал, как в нём закипает обида. Глупая обида на то, что он оказался не нужен, и Сурана действительно прекрасно справилась и со своим клитором, и со своим оргазмом. И с его рубашкой. – Теперь ты уйдёшь?       Она подняла голову, окинув его взглядом, который Каллен оценил как презрительно-удивлённый. Неприятно, но вселяет надежду. Она встала, опершись ладонью о стену, и шагнула к нему на нетвёрдо стоящих ногах. Он открыл рот, намереваясь сказать, что просто хотел уточнить, но средний и указательный пальцы Сураны, протолкнувшиеся ему между зубов, не позволили этого сделать. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты ещё красивее, когда молчишь, храмовник? Или я буду первой?       Сурана оставалась собой – злой и саркастичной ненавистницей храмовников, хотя Каллену казалось, что его одежда между её ног и её пальцы у него во рту должны были их хоть немного сблизить. Он провёл языком по её коже, слегка прикусил пальцы, отметив, что его желание сбылось. Она всё ещё здесь, он трогает её, он ощущает её вкус у себя на языке, чувствует её запах. Пальцы выскользнули изо рта, Сурана погладила его влажной ладонью по щеке, потрогала шрам, пересекающий верхнюю губу, положила вторую ладонь Каллену на затылок и, притянув к себе, поцеловала. На этот раз это был настоящий поцелуй, долгий и увлечённый. И чем сильнее он длился, тем больше Каллену хотелось, чтобы он не заканчивался. Чтобы Сурана больше никогда не выпускала его лицо из своих ладоней.       Она всё же прервала поцелуй, но лишь за тем, чтобы припасть губами к его шее. До этой ночи Каллен не подозревал, что у него такая чувствительная шея. И мочка уха, которую куснула Сурана, тоже была чувствительной. И затылок, и лопатки, и позвоночник, и ягодицы – все места, по которым пустились в путешествие её руки, оказались очень чувствительными. Он не мог трогать её, а она трогала его так, будто имела на это полное право. Нахально и бесцеремонно. Гладила, ласкала, сжимала, царапала, будто хотела залезть ему под кожу. Сурана прижималась к нему, и Каллену казалось, что он ощущает каждый волосок, каждую родинку, каждый шрам на ее теле. Её губы на его шее, плечах, ключицах были настойчивыми и жадными, и Каллен некстати вспомнил о паучихах, убивающих самцов после соития, чтобы прокормить себя и потомство. Да ладно, не съест же она его на самом деле? Или съест? Нужно спросить у Сураны, сколько храмовников она уже сожрала.       Ничего не знающая о его страхах Сурана, тем временем, уже опустилась на колени и водила языком по его животу, а её руки окончательно обосновались на его ягодицах. Каллен соврал бы, если бы сказал, что ему не льстит такое внимание к его заднице, но всё же хотелось, чтобы Сурану в нём интересовало и ещё что-нибудь. Богатый внутренний мир, покладистый характер, профессиональные достижения, хоть что-то. Пока она проявляла интерес только к его телу, что в сочетании с едкими комментариями и душеспасительными беседами, вызывало у Каллена подозрение, что его используют, хоть и довольно чудаческим способом. – Слушай, Сурана…       Каллен склонил голову и встретился с ней взглядом. Она смотрела на него снизу вверх. То есть, конечно же, она всегда смотрела на него снизу вверх, сложно смотреть иначе на человека, которому твоя макушка едва дотягивает до плеча. Но сейчас Сурана смотрела него снизу вверх не только буквально, но и метафорически. В её глазах не было ни гнева, ни насмешки, ни вызова, ничего из того, что Каллен привык там видеть. Её взгляд был просящим, зовущим, затуманенным. Если бы он не знал, как она к нему относится, то даже мог бы назвать этот взгляд влюблённым. С упавшей на лицо прядью тёмных волос, румянцем на щеках, приоткрытым ртом и этим почти влюблённым взглядом, Сурана выглядела очень уязвимой и беззащитной, хотя не она из них двоих была прикована к стене. Каллен подумал, что не хочет знать, сколько ещё мужчин видели её такой. Глупо было надеяться, что она всё это время ждала своего единственного, которым по счастливой случайности оказался бывший храмовник из её Круга, но Каллену было невыносимо представлять, что она уже смотрела так на кого-то другого, стояла перед этим другим на коленях и, может быть, позволяла ему делать с ней всё, что он хочет, не вынуждая смиренно дожидаться в кандалах её милости. Он закрыл глаза, отгоняя от себя эти мысли, пытаясь вспомнить, что же он собирался ей сказать. Что ему не нравится, когда его используют.       Но спустя секунду Каллен был уже не очень в этом уверен. Может, это не так уж плохо, когда тебя используют. Может, он вполне согласен потерпеть, пока его используют именно так. Может, они поговорят об этом позже, когда бесстыжий рот Сураны снова начнёт сыпать оскорблениями, вместо того, чтобы доставлять Каллену удовольствие. Когда она снова применит по прямому назначению свой горячий, влажный, гибкий язык, который сейчас был очень занят крайне непристойным, по мнению андрастианской церкви, делом. Вообще, андрастианская церковь не одобрила бы ничего из того, чем они тут занимались, но его член во рту у бывшей чародейки Круга, ныне отступницы, она бы не одобрила особенно. Каллен снова посмотрел на Сурану. Он больше не мог видеть её взгляд, впрочем, как и остальное лицо, скрытое за завесой волос. Ему хотелось запустить пальцы в эти волосы, убрать их с её лица, снова заглянуть в подёрнутые пеленой возбуждения глаза и толкнуться глубже в жаркий, наглый, похотливый рот. И даже последнее было ему не под силу, потому что она сжала его бёдра ладонями крепко, как в тисках, не давая дёрнуться. Всё, что Каллену было позволено – благодарно принимать то, что она ему даёт. И он уже был готов окончательно с этим смириться, но Сурана отстранилась, полностью проигнорировав тот факт, что Каллен вообще-то был бы не против продолжить. Он издал разочарованный стон, прозвучавший гораздо жалобней, чем ему бы хотелось. – Я тут вот чего подумала, – сказала она, поднимаясь на ноги. – Какая неожиданность, – откомментировал Каллен, – не хочешь подумать ещё раз? – Нет. Так вот, у меня возник вопрос. Если моё тело - это храм, значит ли это, что я должна впускать туда храмовников?       Внезапно Каллен понял, чего хочет Сурана. Она хочет закончить то, что начал лириум. Хочет навсегда отбить ему всякий интерес к девчонкам. И к сексу в целом. Другого объяснения происходящему он придумать не мог. – Хватит. – Хватит что? – Хватит всё. Я устал. У меня затекли конечности, я устал от кандалов, от казематов и от тебя. – Ты чего так завёлся, храмовник? – Каллен. – Чего? – не поняла Сурана. – Меня зовут Каллен, мать его, Стэнтон Резерфорд. Моё имя Каллен, не храмовник. – А меня зовут Нерия, мать её, Сурана, – передразнила его она, – моё имя Нерия, а Сурана – это моя фамилия, догоняешь, Резерфорд? Или лучше звать тебя Стэнтон Резерфорд. Или даже сэр Стэнтон Резерфорд. Лорд Стэнтон Резерфорд!       Каллен замотал головой, не зная, смеяться ему или плакать. – Ты же знаешь, почему я не зову тебя по имени. – Чтобы не привязываться. Так тебе проще будет убить или усмирить меня, если возникнет необходимость, – её голос в очередной раз за эту ночь задрожал от гнева. – Точно. Но не сказал бы, что это помогает, – Каллен вздохнул, – слушай, Нерия. Я хочу тебя. Хочу прикасаться к тебе. Хочу слышать, как ты произносишь моё имя, хотя сэр Стэнтон Резерфорд тоже звучит неплохо. Но если тебе претит мысль о том, что в твой храм войдёт храмовник, то я не понимаю, почему мы до сих пор здесь. – Это была шутка. Дурацкая, несвоевременная шутка. Мне жаль, прости меня.       Нерия удивилась, как легко ей было это произнести. Слова вырвались из неё сами, потому что ей действительно было жаль. – Я тебе не нравлюсь?       Сожаление тут же испарилось, как снег из внутреннего двора Скайхолда. У храмовника была какая-то нездоровая потребность лезть Нерии в душу и задавать вопросы, на которые она всё никак не могла дать однозначных ответов. И это её уже порядком достало. – Разумеется! Разумеется, ты мне не нравишься! У меня даже есть список людей, которые мне не нравятся настолько, что я хочу их трахнуть! Сразу за тобой у меня в нём Корифей! Как думаешь, у него есть член?! – Думаю, что не хочу об этом думать. Почему ты снова злишься? – Потому что… – Нерия запустила пальцы в свои волосы и нехотя призналась, – потому что я не знаю, как объяснить, что я к тебе чувствую. Ты мне нравишься. Но мне не нравится храмовник. – Какой храмовник? - недоуменно спросил Каллен. – Тот, который ты. – Ладно, я попрошу храмовника выйти. Ещё пожелания будут?       Нерия покосилась на него с подозрением. – Ты соглашаешься со мной, потому что думаешь, что я сумасшедшая? – Нет, я думаю, что путаться в своих чувствах - это нормально. Я бы хотел помочь тебе в них разобраться, но я не могу превратиться в Каллена, который никогда не был храмовником, а другой вариант тебя, похоже, не устроит. – Это глупо. Каллен, который никогда не был храмовником, будет совсем другим Калленом, и он совершенно не обязательно мне понравится. Скорее всего, вообще нет. – Вот теперь ты почти не похожа на сумасшедшую, – заверил он, – сними уже с меня кандалы, и продолжим лечение. – Тоже мне, лекарство от всех болезней, – пробурчала Нерия и отвернулась, обшаривая карманы своих штанов, где, как она помнила, должен был лежать ключ.