Что происходит в казематах — остаётся в казематах

– Прошлой ночью я многое понял.       Гленн сидел на ступеньках, ведущих в тронный зал, и тёр лоб обеими руками. Выглядел он помятым и осунувшимся. На вороте рубашки виднелся алый смазанный след от губной помады. Или женщина, запечатлевшая на нём поцелуй, была очень высокой, или Гленн к тому моменту уже лежал. Нерия протянула другу кувшин с водой, к которому он тут же жадно присосался. – Что ты понял? – уточнила она, дождавшись, пока он выхлещет всю воду. – Во-первых, я не умею пить. – Научишься ещё. – Во-вторых, секс без любви – это не моё. – Вчера ты был другого мнения, – хмыкнула Нерия, – неужели секс с орлейскими барышнями так плох? – Без понятия, – пожал плечами Гленн, – я позорно бежал с любовного поля боя. Вчера я был другого мнения, потому что ещё не знал, как это неприятно – когда женщины оценивают тебя как свинью на осенней ярмарке. Хотелось бы, типа… знаешь… быть для кого-то особенным. А эти меня просто пережуют и выплюнут. И ты такая же. – Полегче! – возмутилась Нерия, – ты с похмелья какой-то очень злой. Попроси Айрис, она тебе чего-нибудь от головы даст. И от женоненавистничества. – Вы не женщины,– пробурчал Гленн, – женщины милые, добрые, заботливые и нежные. – Ты сейчас свою маму описал, да? – Да. – Ну, так вот тебе новость, приятель! – развела руками Нерия, – все остальные женщины в Тедасе – не твои мамы! – Жаль. Она была чудесной.       Нерия опустилась рядом с Гленном на ступеньки и обняла его. Он положил голову ей на плечо, и она чмокнула его в светло-русую макушку, пахнущую календулой. – Я понимаю, что ты расстроен, плохо себя чувствуешь, у тебя переходный возраст, прыщи, потливость, волосы в неожиданных местах… – Мне же не двенадцать! – Я не разбираюсь в мальчиках-подростках. В общем, тебе грустно, и это естественно. Но это не повод мне грубить. – Ты же грубишь, когда тебе грустно. – Я – очень плохой пример для подражания, – вздохнула Нерия, – будешь как я – умрёшь в одиночестве. И на похоронах все будут говорить: «Наконец-то этот сварливый козёл подох». – Кто будет говорить на похоронах, если я умру в одиночестве? – На похороны обычно приходят за халявной едой, так что об этом можешь не беспокоиться. – Ты ходила на похороны ради халявной еды? – Ты дурак? – Значит, ходила. – А ты ходил на орлейскую вечеринку ради халявного секса. – Тушѐ.       Они расхохотались, и Нерия растянулась на ступеньках, рассматривая бегущие по небу облака через пальцы. Едва заметный след, охватывающий запястье настойчиво напоминал ей о вчерашнем разговоре в казематах. – Почему ты думаешь, что умрёшь в одиночестве, Сурана?       Потому что Гленн прав. Она грубит, когда ей грустно. Когда расстроена, когда напугана, когда зла, когда обескуражена, когда не способна выразить свои чувства словами. Когда влюблена. Она злилась на Каллена за то, что он прячется, вместо того, чтобы поговорить, а сама-то… Он был с ней откровенен, даже слишком, а Нерия спряталась за шутками и метафорами и от него, и от себя, потому что не хочет оказаться уязвимой перед Калленом со своими чувствами. А что насчёт его чувств? Сначала орлейские дамы окружили его с матримониальными планами, прикидывая, сойдёт ли эта очень красивая ярмарочная свинья на роль трофейного мужа, которым можно хвастаться на балах и приёмах. Потом чокнутая магичка снова затащила его в казематы, где в очередной раз напомнила ему, что он кусок мяса с упругой задницей и мощной эрекцией, пока он пытался добиться от неё хоть чего-то похожего на эмоциональный отклик. А она сказала ему, что он песок, который трахают орлейки. И вот тут Гленн уже не прав. Нерия не такая же, как они. Она хуже. Они хотя бы считают, что Каллен достаточно хорош, чтобы с гордостью выходить с ним в свет, на зависть подружкам. А Нерия молится Создателю, чтобы никто не узнал, что между ними что-то есть. Её бы такое отношение обидело до слёз. Вряд ли Каллен плачет в подушку по ночам, но что-то подсказывает Нерии, что с ней он не так счастлив, как мог бы быть с какой-нибудь нормальной женщиной. Если она не хочет умереть в одиночестве, ей нужно сделать шаг ему навстречу. – Как думаешь, где сейчас наш коммандер Каллен? – проигнорировала она вопрос друга. – Не знаю. У себя в кабинете, наверное.       Ну да, точно. Время послеобеденное, сидит, небось, с умным видом, разбирается с бумагами. Читает отчёты разведчиков, составляет заявки на оружие и доспехи. Или чем он там занимается? Нужно пойти к нему и сказать, что он гораздо лучше, чем песок. Или что он не свинья на ярмарке. Или что ей не всё равно, что он чувствует, ведь она тоже чувствует очень много всего, скрытого за агрессией, сарказмом и самой простой и понятной ей эмоцией – страстью. – Мне надо кое-куда… – она села на ступеньках, и ей на колени упал свиток. – Это ты верно заметила.       Нерия с Гленном повернулись. За их спинами стояла Великая Чародейка Фиона, сурово скрестив руки на груди. – Вставайте, лентяи, вас отправляют в Эмприз-дю-Лион. – Эмприз дю куда? – испуганно переспросил Гленн. – Дю Лион, – мрачно повторила Нерия, разворачивая свиток, – пожалуйста, можно не надо в Орлей, у меня аллергия на буйабес. – У тебя аллергия на работу, – отбрила Фиона, – у вас обоих. – За работу платят, а это волонтёрская деятельность, – проворчала Нерия, – ладно, когда выдвигаемся? – Сейчас. – В смысле – сейчас? – Караван уже готов, ждут только вас.       Нерия задохнулась от возмущения, собираясь высказать всё, что она думает по поводу организации рабочего процесса в долбаной Инквизиции. – Можно мы хоть трусы сменим?! – Гленн был возмущён не меньше неё. – Крепость Суледин отвоюете – там и смените, – раздражённо ответила Фиона.       Нерия вскочила на ноги и, наконец, снова обрела дар речи. – Я не могу уйти прямо сейчас! Мне ещё надо кое-кому сказать последнее «прости»! – Что ж, есть повод разделаться со штурмом побыстрее, чтобы вернуться в Скайхолд. Десять минут вам на сборы, иначе пешком до Орлея пойдёте.       Фиона развернулась, не слушая никаких возражений, и зашагала вглубь тронного зала. Нерия удержалась от того, чтобы продемонстрировать ей в спину неприличный жест, и посмотрела на расстроенного и всё ещё страдающего от похмелья Гленна. – Запомни, приятель, все эльфийки-магессы – записные стервы.       Каллен надеялся, что Нерия зайдёт попрощаться, прежде чем они с другом отправятся в Эмприз-дю-Лион. На самом деле, он вообще предпочёл бы, чтобы она осталась тут, хоть и постоянно называл её тунеядкой. Но оставлять в Скайхолде магов, способных вдвоём за раз положить десяток красных храмовников, слишком расточительно. Каллен уже видел в Западном Пределе на что они способны, и не мог отрицать, что в битве за крепость Суледин они в разы полезней, чем шатающиеся здесь и изнывающие от безделья. И уж совсем эгоистично считать, что Нерия должна проводить время в его постели, а не в сражениях.       Тем не менее, он всё же не думал, что она просто уедет, не сказав ни слова. Сразу на следующий день после того, как он признался ей во всём, что его угнетало. Конечно, у них после этого случился секс, и это, наверное, значит, что они помирились, хотя с Нерией не угадаешь, может быть, у неё есть специальный секс для ссор. Вдруг она подумала: «ну и мразь же этот храмовник, вот бы его трахнуть».       Опять он сочиняет про Нерию всякую чушь. Наверное, всё гораздо проще – она не посчитала нужным попрощаться с ним. Он ей никто. Как она сама сказала – не друг, не приятель и не любовник. Хотя ему кажется, что раз они занимаются сексом, то они по умолчанию любовники, разве это не так работает? У кого-то другого – может быть, но не у женщины, у которой есть особый секс для ненавистных храмовников.       Каллен перевернулся на бок и подтянул повыше одеяло. Теперь и он мёрзнет, это что, заразно? Нерия в Суледине сейчас, наверное, тоже кутается в одеяло. Интересно, она о нём думает? Размечтался. Она всё это время о нём и не вспоминала. И ему тоже не стоит о ней вспоминать, если он хочет выспаться. Но как не вспоминать, если яркая оранжевая луна смотрит прямо в бойницу башни, служащей ему спальней, освещая его рубашку, аккуратно развешенную на спинке стула. Нерия обожает эту рубашку, он скучает по Нерии и не может не представлять эту рубашку зажатой между её смуглых, дрожащих в преддверии оргазма бёдер. Она занимает все его мысли. Одетая Нерия, обнажённая Нерия, Нерия в неподобающе открытом антиванском платье посреди орлейского приёма. Нерия в казематах, в кандалах, прижатая к его кровати, прижимающая его к чужой кровати. Страстная, бесстыдная, непристойная, язвительная, ироничная, азартная, чувственная, соблазнительная Нерия. Именно такая, какой он представлял её, лёжа на узкой койке в храмовничьих казармах Кинлоха десять лет назад. Он думал, что избавился от лириумной зависимости, но, кажется, всё дело в том, что её сменило вернувшееся навязчивое любовное влечение. Спасибо Создателю, в этот раз оно хотя бы не запретное. Всего лишь невзаимное.       Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова предстала Нерия. Стоящая перед ним на коленях, смотрящая снизу вверх кротко и послушно. Что это за странный фетиш вообще? Это все, потому что она магичка, а он храмовник, и он хочет, чтобы она подчинялась и вела себя хорошо? Но ведь он не хочет, она нравится ему такой, какая есть – нахальной и свободной. Но возбуждает его строго противоположное. Все эти игры подсознания его порядком утомили, а результат неутешителен – Нерия в Эмприз-дю-Лионе занимается своими делами и уже начисто о нём забыла, а он лежит в своей постели, страдает из-за её отсутствия, и у него стояк.       Он мог бы подумать о чём-то отвратительном, что охладило бы его пыл. О Корифее в орлейском неглиже, например. Корифей и орлейцы – идеальное сочетание, чтобы убить свою потенцию раз и навсегда. Но в этом нет необходимости. Он ведь не в казарме, тут нет никого, кроме него, и никто не явится среди ночи, чтобы застукать его за непристойностями. Каллен опасливо покосился на дыру в потолке и сунул руку под одеяло. Нерии бы это наверняка понравилось. Или нет? Женщинам вообще нравится, когда кто-то буквально дрочит на их светлый образ, или это кажется им омерзительным? Каллен мог бы бесконечно смотреть, как Нерия на него самоудовлетворяется, но вдруг в обратную сторону это не работает? Вдруг она бы подумала: «Ну, это уже просто за гранью. Он ещё и дрочит, как будто ему мало того, что он храмовник. Гадость какая». Да нет, это же Нерия. Будь она сейчас здесь, она бы точно была в восторге. Отпустила бы, конечно, пару колкостей, куда же без этого. А потом забралась бы сверху, и трахнула его. Насаживалась бы на его член, такая влажная, горячая, узкая, трепещущая. Приникла бы к нему, тёрлась о него своими твёрдыми тёмно-розовыми сосками, контрастирующими с её загорелой грудью. Касалась бы его обветренными на ферелденском морозе губами. Стонала бы и шептала на ухо, как ей хорошо с ним. Поймала бы его ладонь и прижала пальцы к своему разгорячённому клитору. Но Нерии здесь нет, поэтому его ладонь сдавливает его же член, скользит по нему, ускоряясь и срываясь, торопясь добиться долгожданной разрядки. Если представить, что это не его ладонь… Или даже лучше вспомнить, как Нерия прикасалась к его члену влажным, упругим языком, обволакивала его своим жадным ртом… Может быть, дрочить среди ночи в собственной кровати было и не самым разумным решением. Каллен вытер руку о простыню и с тоской подумал о том, что ему на этом спать до следующей смены постельного белья. Хорошо хоть, Нерия пятен на простыне не увидит. А ведь это всё из-за неё. Но, по крайней мере, в одном она была права. Секс очень успокаивает. Даже если это секс с самим собой и воображаемой магичкой, которую он, наконец, может выкинуть из головы хотя бы ненадолго, чтобы поспать.