Я хочу сказать, что...

      Распахиваю глаза резким движением, но не двигаю ни единой конечностью. Я чувствую присутствие за своей спиной. Перед глазами сжижается полумрак комнаты, заставляя сердце биться быстрее. Я не могу обернуться, я не могу посмотреть Этому в лицо. Я боюсь убедиться, что у Этого есть лицо.       Я боюсь.       Ты испарился. Ты просто исчез/сбежал/уплыл через океан к чертовой матери. Ты чувствовал, что Это приближается?       Ты знал?       Я не знаю. Эти два вопросы из категории тех, на которые у меня нет ответов. Из категории тех, на которые мне было бы страшно узнать ответ.       Что значит быть преданной самой собой? Что значит оставить себя на смерть? И как просто тебе далось это решение оставить на смерть меня?       Я не знаю. Ничего не знаю, ничего не помню, ничего не понимаю. Страх сковывает мою грудную клетку, и каждая конечность кажется окаменевшей. Не могу ею пошевелить. Не могу вдохнуть глубже положенного — начинаю задыхаться.       Стену изукрашивает оранжевый отблеск фонарного света. Где ты? Господи, блять, где ты?! Скольжу взглядом по стене, по окну и балконной двери — по ту сторону город живет своей жизнью, но здесь и сейчас я один на один с ужасом, который пришёл по твою душу. Именно по твою!       Иногда жизнь складывается в пользу трагедии, и как бы сильно не напрягалась госпожа удача, можно немного просесть по очкам. Прямо сейчас мы с тобой проседает по очкам на добрую сотню. Я одна в квартире, тебя хер пойми где носит и за моей спиной Это.       Я слышу хриплое, тяжелое дыхание. Дыхание существа с чёрными, выжженными легкими и костлявой грудиной. Увидеть его мне не дано, для этого нужно было бы обернуться и взглянуть твоему страху в глаза, но я уверена в одном: не усну.       Если усну сейчас, никогда уже не проснусь.       Тебя нет рядом. Уровень пиздеца впервые с момента нашего с тобой непосредственного знакомства настолько высокий, что даже твой подбитый мною глаз и расцарапанная шея — ничто по сравнению с происходящим. Это сковывающее ощущение нереальности происходящего и невозможность пошевелиться наполняет меня раскалённой, жидкой ртутью. Мои кровотоки вскипают. Я теперь ядовита.       Воздуха не хватает. С моим/нашим стажем курильщика поверхностное дыхание — не мой конёк. На мгновение закрываю глаза, а затем открываю их и делаю глубокий шумный вдох. Поднимаю тяжелую руку, откидываю край одеяла в сторону и сажусь на постели. Мне слишком страшно включать свет, поэтому я лишь свешиваю с постели ноги и поднимаюсь. Под стопами ворсистый мягкий ковёр, и кончики моих пальцев топнут в нем, словно в трясине.       Мимолётное удовольствие не уменьшает моего страха. Неожиданно за спиной раздается слишком громкий хрип на вдохе.       Это живое. Оно за моей спиной. Оно ждало, пока я проснусь.       И мне нужно позвать на помощь. Сейчас же.       Стиснув пальцы в кулаках, впиваюсь ногтями в мягкую плоть своих ладоней. Я вся в этом — мягкая, нежная, зефирная патока. Я вся вот в этом — твоё обратное отражение. Ноги не гнуться, но я заставляю себя присесть и наощупь нахожу толстовку. Натягиваю ее быстро, рваными, дрожащими движениями, а после подхватываю спортивки. Прикрываю белье, затягиваю шнурки впереди и трачу слишком непозволительно много времени — об этом меня оповещает повторных хрип сзади.       Это ждет меня. Этому требуется кровь, жертва, мясо… По моей спине бежит холодок, и мурашки обнимают бока. Дрожащими руками я обнимаю себя поперёк туловища, а после оборачиваюсь. Медленно, шажочек за шажочком.       Комната изукрашена сумеречными цветами. Черт пойми, сколько сейчас времени. Я не знаю. Мне страшно. Тебя нет. И я оборачиваюсь, чтобы увидеть в углу комнаты Это. Чёрное лицо, непропорционально длинные руки и тонкое туловище. Чудовище, выползшее из кошмаров похлеще Кракена и Ктулху. Выжженная язвами кожа, бугристая и тошнотворно бурая на плечах и животе. Широкий рот с осколками когда-то существовавших клыков. Не сомневаюсь ничуть: если Это доберётся до меня, меня уже не станет.       Так, кусок кишок повиснет на люстре да километры крови разольются по полу.       Ерунда, хах.       Сглатываю слишком громко и каменею. Одной мне тут не выплыть и не справиться. Осторожно обвожу взглядом комнату, с напряжением не отворачиваясь. Не выпускаю Это из поля зрения и ищу тебя взглядом в надежде на сказку, но ты никогда не был принцем на белом коне и сейчас им не будешь. Ты чувствовал, что Это идёт. Ты сбежать и оставил меня одну разбираться с Этим.       Ты…       Ощущаю себя преданной. И на новом вдохе четко слышу сильный трупный запах. Грешить на Чудовище было бы странно, это мой запах. Я медленно гнию изнутри из-за тебя и из-за собственного ужаса. А взгляду не за что зацепиться. Обнимаю себя рукой поперёк туловища, слышу свое перепуганное сердце. И делаю первый шаг в сторону.       Мне нужно обойти постель и сделать пять шагов до коридора. Там ещё шесть с половиной — до обуви. Поднимаю руку и увожу прядь путанных со сна волос за ухо. Это следит за мной, и на каждый мой шаг медленно поворачивает голову. Я не знаю, когда оно нападет, и, сука, я так сильно ненавижу убегать от чего-то во снах.       Но сна ни в одном глазу. Это явь. И Это — Отчуждение. Я пока не могу дать этому название, дам его позже, но одиночество уже шепчет мне подсказки. Пока крадусь к коридору и медленно надеваю берцы, все подсказки я умело игнорирую. Уж в чем, а в этом я преуспела лучше других — игнорировать очевидное.       Чудовище выходит за мной в коридор. Его макушка задевает потолок, но оно не двигается. Замерло у косяка и просто ждёт. Я не знаю, когда оно на меня кинется, и это лишь сильнее подзуживает мой глубинный страх. Дергаю молнию второго ботинка, и этот резкий звук становится для меня стартом.       Входная дверь открыта.       Я выбегаю на лестничную площадку и стучу во все соседние двери, но даже не останавливаюсь, чтобы дождаться помощи. Я боюсь остановится. Спринт по лестнице проносится мимо моего взгляда. Только ноги топочут по ступенькам, и я даже не считаю. Хватаюсь за перила каждый раз, как запинаюсь и начинаю лететь кувырком вперёд. Я не оборачиваюсь — знаю эту ошибку по всем кинофраншизам. Вместо этого бегу на всей своей скорости и тяну ладонь к губами, пытаясь подавить рвущиеся рыдания.       Поверить в то, что ты предал меня, для меня невозможно.       А время растягивается. Одиночество расширяет грудину, и мой взгляд на вещи приобретает суицидальные ноты. Ужас сковывает, вгрызается в спину и не отпускает. Мой позвоночник хрустит у него во рту, когда я выбегаю из подъезда. На улице, кажется, ранний вечер, и эта обманка сознания бьет меня поддых. Я не хочу умирать.       Я не хочу умирать!       Срываюсь на бег от самой подъездной двери. Оборачиваюсь лишь раз, уже сворачивая налево, прочь от своего дома. Это бежит следом за мной, лениво и хищно. Оно никуда не торопится. Оно знает, что я уже попалась.       Эта погоня лишь разгоняет Его аппетит. Противно.       Навстречу мне идёт мужчина, и я кидаюсь к нему. Я хватаю его за руку, становлюсь прямо перед его лицом. Я кричу и мой крик, столь громкий, проносится мимо него.       — Помогите! Оно гонится за мной, помогите мне!       Мужчина проходит мимо, чуть дергает рукой, словно пытается отцепиться от ветки, ухватившей рукав. И мои руки безвольно опадают. Он смотрит сквозь меня. Он меня не видит.       Мое сердце, чистое и живое, останавливается на мгновение. В животе теснится тошнота напополам с болезненным предчувствием. Я не желаю верить в очевидное, и оборачиваюсь, срываясь с места вновь. Я бегу дальше, дергаю за руку каждого, проходящего мимо. Я кричу громко и требовательно, но чем дольше, тем сильнее мой голос срывается, надламывается.       — Кто-нибудь, пожалуйста! Оно гонится за мной! Помогите, я умоляю вас! Услышите меня! Я здесь!       Меня не существует.       Это ощущение встаёт поперёк горла, и я срываюсь в рыдание. И сотый прохожий не видит меня, ведёт взглядом мимо, словно по пустому месту. Они все живые и яркие, идут по своим делам, а я бегу и рыдаю. Меня не слышат. Меня не слышат, не видят. Меня не спасут.       И мне не помогут.       Несколько раз оборачиваюсь, но Это все еще за спиной. Его пасть широко разинута, из уголка губ стекает алая слюна. Я — не первая жертва. И я задыхаюсь. С каждым новым шагом бежать становится тяжелее. Горячие, крупные слёзы текут по моим щекам. И голос надламывается в последний раз — я вижу знакомое лицо важного человека.       Это не ты. И это не важно.       Важно лишь одно — я больше не кричу.       Я знаю, что меня не услышат. И не могу произнести ни единого слова, пробегая мимо.       Я знаю, что это Отчуждение меня сожрет. И больше меня не будет.       Город петляет перед глазами и хищным лабиринтом заводит меня в тупик. В толстовке холодно, вокруг февраль. Мои бёдра горят от морозов и пальцы почти не гнутся.       — Нет, пожалуйста!.. Только не это…       Налетаю на стену, бью об нее ладонями и пинаю носками берц. Это конец. Я знаю и чувствую. Обернуться боюсь, но не мне встречать смерть спиной. Оборачиваюсь, еле заставляю себя распахнуть глаза и кричу на одной дурной ноте так громко, как только могу.       — Ааааааааааааааа!..       Мой корпус подаётся вперёд, я стискиваю ладони в кулаках, но вокруг лишь пустота. Никто не слышит, потому что моего крика не существует. Меня не существует. И никто меня не спасёт. Отчуждение замирает в десяти шагах вперёд и протягивает ко мне руку. Я чувствую, как выдыхаюсь, но не остановлю своего крика, пока не остановится мое чертово сердце. Отчуждение протягивает ко мне когтистую чёрную ладонь, а после медленным движением загибает пальцы и мой крик вянет у него в выжженой коже руки. Он обрывается, словно дурной, неправильный выстрел — без завершения и без эха. Еще несколько мгновений я продолжаю напрягать голосовые связки, лишь после осознавая, что случилось.       У меня нет голоса.       У меня его, впрочем, никогда и не было.       Кричи, не кричи… Я вжимаюсь лопатками в стену и одними губами молю о помощи. Изо рта не вырывается ни слова, ни шепота, ни единого мычащего звука. Жмурюсь, задыхаясь своим одиноким рыданием, и колени уже подгибаются. Вокруг пустынное огороженное пространство и кирпичная стена высока для меня. Мне некуда бежать.       Это явь.       Меня убьют.       Где ты?       Где же ты, блять, прямо сейчас?       Отчуждение прижимает палец к оскаленной пасти и тихо, противно шипит. Оно хочет, чтобы я не шумела. Оно хочет меня пожрать. Я вытягиваюсь вдоль кирпичной кладки стены и впиваюсь в неё ладонями так, словно вот-вот нащупаю, наконец, эту гребанную кнопку, и стена за мной провалится, пуская меня на свободу.       Только она не проваливается.       Отчуждение делает шаг своей длинной, чёрной ногой.       У меня трясутся руки и грудина ходит ходуном. Беспомощность, отчаяние… Это чудовище пришло не за мной, но ты оказался слишком труслив. Мне так жаль. Мне так жаль, что тебе пришлось бегать от него все эти годы. Мне так жаль, что в тебе не нашлось храбрости…       Я умру — уже чувствую. Я умру с ужасом и любовью. Я все равно люблю тебя, и мне больно. За тебя, ставшего жертвой Отчуждения. За себя, попавшую под раздачу. И за нас обоих — нам не хватило времени хотя бы попробовать быть.       Мои губы дрожат и без единого звука отказываются. Я шепчу свое «Нет», и его никто уже не услышит. Я не хочу умирать здесь. Я не согласна с такой участью. На небе загорается первая звезда, но я ее не вижу. Все щёки мокрые и куча капель льётся без остановки на мою толстовку. Я не могу перестать плакать, но утопить весь мир и убить Отчуждение не смогу тоже. Не мне его убивать.       Медленно сползаю по кирпичной стене на землю. Оседаю на корточки, обнимаю себя руками, но головы не склоню. Не могу. Не хочу. Ожидание с закрытыми глазами ещё страшнее. Отчуждение делает второй шаг.       — А ну-ка нахуй от неё отошло!       Мой взгляд перекидывается в сторону. Твои волосы всклокочены, под глазами глубокие бессонные тени, на скуле глубокого фиолетового цвета синяк, мой любимый костюм превратился в изрезанное тряпьё. В сбитых до мяса руках настоящий железный меч, и эта стойка… Мне не сложно поверить своим глазам, потому что только в твоём голосе может быть столько сильной, первобытной ярости. Я чувствую в своей груди горячий отклик — твои чувства врываются в мое тело и закручиваются вихрем.       Твои чувства банальные и мгновенно мною романтизируемые — твою девочку обидели.       Но хер там кто-то выживет из тех, кто ее обидел. Из тех, кто обидел меня.       — Ебанное уродливое животное! Меня жри хоть полвека и дальше, но ее трогать не смей! Не смей, слышишь, блять?!       Отчуждение оборачивается и щерится. Приседает, разводит руки в стороны. Ты привёл за собой ещё троих таких же, но мне больше не страшно. Ты бросаешь на меня лишь взгляд, и я чувствую очень и очень важное: тебе жаль.       Ты мне не врешь, и твой взгляд искренне шепчет: я струсил, солнце.       Твой взгляд шепчет: я струсил и сбежал.       Я прикрываю глаза и впитываю это важное. Ты признаешься мне в своей слабости прямо и бесстыдно. Хорошо. Это хорошо. Я знаю, что такое трусость, и я тебя не стыжу. Я лишь мелко перекатываю в ладонях гордость: ты вернулся.       Это стоит большего, чем все то, что только могло прийти мне на ум, но не пришло. Я распахиваю влажные глаза, опираюсь ладонью на землю и медленно выпрямляюсь. На дрожащих, заледеневших ногах и с трясущимися руками. Изо рта вырываются клубы плотного белёсого пара. Ты уже отвернулся, но я не отрываясь гляжу на тебя. Каждое твоё движение, каждый твой рык и каждый выпад мечом — я поклоняюсь этой ярости в тебе.       Я поклоняюсь этой твоей ярости, что живет в моей груди.       — Она принадлежит мне! И каждый, кто посмеет довести ее до слез, сдохнет! А ваш смертный приговор уже как раз подписан! Как неожиданно блять…! Время исполнять.       Ты сносишь голову первому, и тебе на щеку попадают капли чёрной крови. В твоём взгляде нет ни сожаления, ни боли, хотя я замечаю, как ты прихрамываешь на правую ногу. У тебя вспорот костюм, и сквозь дыры видны глубокие кровавые раны от когтей. Но ты пригибаешься от летящей в грудь когтистой лапы, перекатываешься в кувырке и оказываешься под вторым монстром. Твой меч разрубает его изнутри. Я не знаю, где ты его взял. И мне, впрочем, истинно плевать.       Я смотрю на тебя в твоей лучшей из возможных ипостасей — моего защитника. Эта роль всегда принадлежала тебе, и теперь я чувствую, какой глупой была, пытаясь передать ее в третьи руки. Я полюбила тебя века назад именно за эту ярость и силу. Я полюбила тебя за храбрость.       Потому что лишь храбростью я могу назвать твой поступок. Твой шаг наперерез своему сильнейшему страху.       Мое сердце бьется ровнее и уже не частит. Ты отрубаешь третьему монстру обе руки и разрубаешь плечо до самого сердца. Его тело валится на землю и осыпается прахом. Я не знаю откуда взялись эти чудовища, но уверена в важном: больше они не вернутся.       Остается лишь один. Он движется хищно и медленно. Перебирает когтистыми пальцами воздух. И его голос хриплый, сгоревший пытается тебя напугать.       — Тебя не-ет… Тебя никто не услыши-ит…       Отчуждение хищно подбирается, горбится и пригибается к земле, опуская на неё когтистые руки. Ты делаешь взмах мечом и красуешься, засранец. Нашёл время, конечно. Но я не могу не позволить себе мелкой улыбки. И счастье внутри меня разрастается слишком сильно и горячо. Ты взрываешься озлобленным, яростным хохотом и поднимаешь меч.       — А хер там! Она меня прекрасно слышит.       Ты говоришь обо мне, и Отчуждение допускает ошибку, оборачиваясь. Ты сносишь ему голову быстрее, чем я успеваю моргнуть, а после перерубаешь хребет с сочным хрустом. Мой защитник и мой герой. Я горжусь тобой как никем и никогда не гордилась. И я люблю тебя. Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо.       С глухим, сильным стуком чёрная, обгоревшая голова падает на землю. Я уже делаю шаг в твою сторону, но резко дергаюсь всем тело и распахиваю глаза. В комнате полутьма. Я чувствую твою руку на моем животе — ты обнимаешь меня со спины. Голова тяжелая, мутная, будто я проплакала сотни лет без остановки. Ерзаю, подвигаюсь ближе и ощущаю явственно тепло твоей сильной груди. Ты за моей спиной навсегда и на веки веков.       — Это всего лишь сон… Это был всего лишь сон, солнце. Засыпай. Я не уйду.       Ты целуешь меня в макушку, и я мягко киваю. Мои щёки стянуло соленой пленкой от слез, и в груди есть уверенность: у тебя сбиты руки. Это было во сне, но реальность задета произошедшим. Мы больше не будем прежними. Теперь мы знаем друг друга иначе.       Я примерила на свою шкуру твой самый глубинный страх, а ты — мою малодушную трусость. Но другого итога случившегося быть не могло ни при каких обстоятельствах. Я чувствую, что мы знает это оба.       Потому что мы — это я. Две половинки целого. Всегда на защите. Всегда на подхвате. Я медленно, осторожно разворачиваюсь в твоих руках, неловко ерзаю, случайно пинаю тебя коленом в бедро. Мне странно, но комфортно. Твоя близость ощущается привычно и легко. Я устраиваюсь недолго, а после поднимаю голову и целую тебя в подбородок. Ты хмыкаешь, как настоящий засранец, но я все равно шепчу тебе тихо-тихо.       — Я тебя слышу.       — Спи уже, дурочка…       Закрываю глаза, улыбаюсь. И на границе сна мне кажется, что ты шепчешь что-то о любви, но я уже не слышу. Я засыпаю, чувствуя единение и покой. Я готова справится с чем угодно, пока ты будешь рядом. Пока ты будешь засранцем. Пока ты будешь моим.