Я хочу сказать, что...

^^^       — Мы вчера ходили в кино… С маленькой я ходила. И ревела все два часа мультфильма, вот прикол, правда?       Затягиваюсь поглубже и не улыбаюсь. Ты, уже мёртвый, ещё не оживший, но отчего-то слишком живой прямо сейчас поворачиваешь ко мне голову и это движение сопровождает звук качнувшейся цепочной качели. А я на тебя не смотрю, не смотрю, не смотрю, и голову поднимаю к небу. Только луны не вижу, и становится одномоментно грустно: я очень люблю, когда она сияет в ночи, а я выхожу покурить и мы здороваемся. Луна придаёт мне сил.       — Немыслимо просто… Я в какой-то момент ощутила, как в меня вонзается боль сотен тысяч людей в один момент. Их страдания, переживания и весь их бесконечный страх. Я зарыдала прям там, сидела, смотрела на экран и рыдала молча, молча тряслась и это… Блядский, ебучий цирк, правда? Плюс одно немыслимое чувственное переживание в мою ебучую, разъебанную копилку в виде терракотового слона, — прикрываю глаза и губы кривятся, кривятся в отвратительной, больной улыбке. А твоя качель вновь скрипит и подошвы берц мнут песок детской площадки. Луны сегодня не будет, нам с тобой это уже понятно, но оранжевого света фонарей, кажется, достаточно, чтобы осветить нас, цепочную качель и целый засыпающийся мир.       Затянувшись куревом вновь, выдыхаю, чтобы следом откинуть голову куда-то назад. В моменте кажется, что она сейчас, вот прямо сейчас просто отвалится и покатится, как голова того Шляпника, снесённая с плеч.       Ты говоришь:       — Полин.       И я дергаюсь тут же, вздрагиваю, сажусь ровнее. На тебя не смотрю правда. И не говорю, что тебя охуеть, как давно не было. Вместо этого поджимаю губы. Ты называешь мое имя и вот он рост персонажа, вот оно, блять, развитие — мои имя больше не кажется мне чужим, чужеродным и совершенно мне неподходящим. Я, быть может, даже могу сказать, что оно красивое. Но вместо этого говорю:       — Я держалась. Прямо как ты учил, понимаешь. Держала себя за запястье и, чувствуя всю эту боль, которая мне не принадлежит, пыталась как-то ее уместить. Ебучее, блять, контейнирование, верно? Оно же так нахуй работает… И я выдержала! Оно прошло минут через двадцать, хуй бы с ним, что весь оставшийся вечер меня потряхивало, но я ведь выдержала! И где, скажи мне на милость, моя блядская шоколадная медаль, а?! Где она?! — под конец голос делает скачек и разрезает пустой двор криком злости. Изнутри бьется, и бьется, и разбивается эта дурная копилка эмоций в виде терракотового слона, а я только затыкаюсь одномоментно. И качаю головой.       Ты говоришь:       — Полин.       По моим коленям пробегается вечерний холод. Я качаю головой, фыркаю, криво скалюсь песку под своими ногами. И отталкиваюсь от него тут же, будто он в чем-то виновен. Качель идёт по дуге назад, а после возвращается вновь на исходную точку.       Я говорю:       — Я, блять, ебала чувствовать себя такой одинокой, ясно?! И ни на что неспособной… Где мой ебанный переезд?! Где моя блядская собака?! — взмахиваю руками и вновь ругаюсь злобно, обреченно и больно. Ты вздыхаешь. Наконец, тянешься за сигаретой тоже, все-таки не оставляя меня в этой дымной встрече один на один с запахом лишь моего собственного курева. Я говорю: — Я посчитала сегодня примерный доход за май, и знаешь что? К моменту, когда я расплачусь с долгом самой себе, оплачу английский, психолога и дам денег матери, у меня останется полтора куска. Полтора ебанных, высранных, блять, куска и ебучая бесконечная тревога о том, что летом работы не будет. Охуительно, правда? Просто пиздато, вау, только посмотрите на неё, она снова всрала все свои деньги непонятно куда и облажалась… — хочется подорваться с качели и ударить по блядскому, тупому песку, чтобы он заорал тоже, чтобы песчинки взлетели в воздух, но я не делаю этого. Лишь вдыхаю поглубже, выдыхаю, затягиваюсь табаком. Ты молчишь, щёлкает твоя зажигалка с претенциозной, сантиментальной гравировкой «the star». У тебя ее еще нет, я тебе ее еще не написала, но мне нравится думать о том, что хоть кто то из нас двоих уже начал всплывать со дна. Пять минут без воздуха, так ведь? Как много моих уже истекло, я даже не стану считать.       А у тебя впереди целый век… И я не знаю, что чувствую потому поводу.       Вместо этого говорю:       — Если бы мне платили каждый раз, когда я чувствую себя ни на что не способным ничтожеством, я была бы просто охуеть как богата… И знаешь, чтобы я сделала с этими деньгами? Поставила бы их все на то, что всру и их тоже на какую-то тупую, бесполезную чушь, ха! Эта метафора слишком интеллектуальна, но слишком правдива… Какое же все это блядство.       Ты фыркаешь, подаёшь признаки жизни и качаешь головой на собственном тяжелом вздохе. Ты реагируешь на меня, на мои слова, и я прикрываю глаза впитывая это, а после вновь поднимаю их к небу. Я все же ищу звезду.       Ты говоришь:       — Полин.       И я откликаюсь тут же, перебивая тебя, твой голос и все твое существование:       — Понимаешь, я просто… Я просто не могу. Внутренности все от боли сворачиваются и хочется просто рыдать век, потому что, ну, как, ну, почему, блять, я же делаю, я делаю, блять, и делаю, а все это… Я пишу о чувствах, я умею выдерживать самые отвратительные переживания… Как в прошлом году, блять, помнишь? Весной… Сутки чувствовать себя физически мертвой, вау. Я подумала тогда, что пробила последнее дно. Ха-ха! Я, блять, каждый раз так думаю, а потом пробиваю новое и… Они же когда-нибудь кончатся, да? Они же должны, блять, закончиться… — мысль скачет с места на место, ускользает, пока большой палец задевает сигаретный бычок. Облетающий пепел садится мне на колготки и юбку. Ты смотришь куда-то в небо и говоришь:       — Полин.       А я не желаю: ни слушать тебя, ни на тебя смотреть. И дергаю головой, зубы стискивая в едином порыве ярости. Он умирает во мне же одномоментно, оставляя за собой пустое ничто. Я говорю много тише:       — Я сегодня подумала, что знаешь… Я бы хотела жить, типа, в собственной книге где-нибудь. Чтобы точно знать, что в какой-то момент случится HappyEnd, а за ним все это говнище начнёт уже как-то выравниваться что ли, появится какая-то надежда, я не знаю, блять, что-то, хоть что-нибудь… Я просто вот думаю, да, о своих решениях, о своих действиях, и как представлю, что и через года два все так же: у меня хуева туча незаконченных работ, я все ещё не умею распоряжаться деньгами, живу с матерью и вместо собаки у меня большая иллюзия о том, что когда-нибудь у меня получится все-все, чего мне так хочется… — замолкаю. На языке комкается какой-то блевотный привкус собственных переживаний. Ты сплёвываешь его за меня, вновь вздыхаешь. Но не косишься на часы, и я благодарна. Ты выглядишь так, будто останешься со мной и на час, и на два, и на век, если я буду в этом нуждаться. А я нуждаюсь. Я больше совершенно, кажется, ни черта не понимаю. И все-таки шепчу до конца: — Я вот как думаю об этом, мне так грустно становится. Потому что, ну, как, как я могу остаться такой же, это же просто невообразимо, я ведь… Я же не глупая, я такая смелая и сильная, но я просто… Я чувствую себя сломанной где-то в самом фундаменте, когда думаю о таком исходе.       Ты тянешь руку ко мне медленным, осторожным движением. Ты все еще мёртв и все еще не ожил, но мне нравится думать, что ты уже учишься прикасаться вот так: не резко и жестко, а аккуратно, неспешно и будто бы с тихим предупреждением о нарушении личных границ. Сам ты, конечно же, не предупреждаешь. Ты тянешь руку ко мне, я замечаю движение краем глаза. А следом чувствую твою ладонь на своем плече поверх ткани моей джинсовки старшего брата.       Мне не хватает этого. Не хватало всю мою жизнь хоть кого-то устойчивого и твёрдого, но ты здесь, бесплотный и несуществующий. И когда я думаю о том, как ты кладёшь руку мне на плечо, кладёшь свою теплую, крепкую ладонь человека, пережившего ад, на мое плечо, мне становится хорошо. В животе замолкает тревога.       Ты говоришь:       — Полин.       И своим голосом требуешь поднять на себя глаза. Я лишь медлю. Качаю головой, вдыхаю поглубже и жмурюсь так, будто если очень сильно напрячься, весь этот сумасбродный мир исчезнет. Только он, конечно же, не исчезает. Твоя рука все еще у меня на плече, вечерний холод путается куснуть меня за колено. Я не смеюсь и не убегаю. Я все-таки открываю глаза, смотрю на тебя.       И ты говоришь:       — Держись.       У меня в носу начинает щипать. ^^^