Я хочу сказать, что...

^^^       — Нельзя тебе заводить собаку, Полин… — ты откликаешься задумчиво и сплевываешь табачную горечь слюны куда-то в песок. Опустив глаза, вижу, как ветер подхватывает мокрый комок и влепляет его в носок твоего берца. Тут же звучит твое: — Да блять.       Тихо смеюсь и смех мой с привкусом жженой горечи. А ты пихаешь носок берца в песок, в попытке стереть слюну, но ничего, конечно же, не получается. Песчинки налипают сверху, создавая идеальный мелкий кружок.       Раздражённо вздыхаешь.       Вокруг пахнет гарью и на песке оранжевые отсветы пламени играются в догонялки. Они расцвечивают мой светлый пуховик, ластятся к твоей форменной черной куртке. И я вдыхаю поглубже этот запах разрушения да отталкиваюсь ногами. Качель приходит в движение, подхватывает меня, раскачиваясь. Я все ещё держу ноги на земле, не отрываю их и контролирую амплитуду.       А ты говоришь:       — Нельзя, Полин… С твоими срывами… Хуй с ними со срывами, ты ж агрессивная, пиздец. Разозлишься до крайности, и будет как в тот раз… Нахуй оно надо.       Хмыкаю. Ты затягиваешься сигаретой, выдыхаешь сизый дым. Ветер уносит его прочь, куда-то в сторону отсветов разыгравшегося пламени, что балуются на песке. Я вперёд не смотрю, поднимаю к тебе глаза. И, конечно же, помню о важном.       Собаки реагируют на мою злость.       От прошлого раза у меня остался шрам на бедре и бесконечный страх перед животными. Сейчас с ним уже проще, но не думаю, что хоть когда-нибудь его удастся искоренить.       А собаку все равно хочется… По-детски так.       Будто собака может спасти человеческую жизнь.       — Ты шрам так и не перекрыла… — подавшись вперёд, ты отталкивается от песка ногами и качель поднимает твои ноги на пару сантиметров над землёй, чтобы почти сразу опустить их назад. Во дворе пусто и тихо, тут лишь мы, что уже давным-давно не дети вовсе и вряд ли бы даже живые, но вот же мы, сидим на качелях. А на щеках и на лбу у тебя резвятся яркие-яркие отблески. Я гляжу на тебя и хочу узнать тайну твоей силы. Тайну собственной силы, которой больше не чувствую.       — Нелепо носить все шрамы изнутри. Хотя бы один так пусть будет снаружи. Как подтверждение… — пожимаю плечами, но поясняю вслух. И вновь отталкиваюсь от песка, пальцами крепче обнимаю звенья цепочек. Моя качель не скрипит, но, быть может, мне стоит оттолкнуться сильнее… Не знаю. Я просто гляжу на тебя, а ты головой качаешь, задумчиво, но будто бы даже согласно.       И говоришь негромко:       — Я бы тоже хотел собаку…       Я тут же бросаю:       — У тебя их целых две, — поджав губы, сдерживаю быстрый смешок, но слов сдержать не удается. Это забавно, правда забавно, вот что я думаю. А ты только глаза в ответ закатываешь и бросаешь мне скептичный взгляд. Но не бросаешь брани.       Забавно. При всей твоей жёсткости и при всех твоих к ним сантиментах, ты не бросаешь мне брани.       Спасибо.       Ветерок гладит меня по щеке и будто бы тянет повернуть голову куда-то вперёд, посмотреть, что происходит там, где резвится пламя, только я не поворачиваюсь. Глажу на тебя, на песок детской площадки, себе под ноги, а после вновь на тебя. Ты куришь, молчишь и чего-то ждёшь. Объяснений или оправданий, я не знаю. Я больше уже ничего не знаю.       Но говорю:       — Собаки забавные… Кто бы не хотел себе мелкого зверька с бесконечной преданностью? Безусловным обожанием? — качнув головой к плечу, опираюсь на звенья цепочек качели боком и поджимаю губы задумчиво. Ты только фыркаешь, будто открывшаяся шкатулка с определенным набором звуков, а после вновь пихаешь носок берца куда-то в песок. Стереть ещё не высохшую слюну это движение не помогает.       Ты кривишь губы и говоришь:       — Безусловное принятие иллюзия, Полин. Оно в едином случае работает. От тебя к тебе же, и то хуй дойдешь до такого… Это какой-то запредельный уровень осознанности, — ты говоришь, скрипишь своим прокуренным голосом, а я только губы кривлю в каком-то смешливом, точно стыренном у тебя выражении. Эта твоя выхолощенность, эта однобокая грубость при всей широте твоих взглядов мне нравится до бесконести и обратно.       Ты выглядишь устойчивым.       Таким, какой я хотела бы когда-нибудь быть.       — Зато какая приятная иллюзия, ты только подумай. За ушком почухаешь и все, ты самое любимое создание во всех мирах… — прищурившись почти радостно, запрокидываю голову и заваливаюсь назад. Над головой раскрывается беззвездное небо и луна очень пытается круглобоко ткнуть меня поцелуем в лоб, а я только пальцами крепче в звенья цепочек впиваюсь. Если грохнусь в песок, больно совсем и не будет, но падать совершенно не хочется. Поэтому я держусь.       А ты говоришь сурово, как-то прогоркло:       — Ты в иллюзиях и так всю жизнь живешь, Полин. Не надоело ещё? — и я чувствую резкое, сильное желания всё-таки разжать пальцы, грохнуться на песок с этой дурной цепочной качели. Но только головой лениво качаю. И шепчу как-то хрипло, сквозь встрявший в горле ком:       — Без иллюзий я вообще загнусь… А так хоть что-то удается…       — Ой, да кому ты пиздишь. Ты не загнуться боишься, ты боишься все расхуярить. Потому что если ты все расхуяришь, если уберешь из своей жизни все неугодное нахуй, то они будут злы или расстроены или разочаруются в тебе, — обернувшись ко мне резким движением, ты тревожить качель, и та исходит резким, противным скрипом. Ты находишь мои глаза и глядишь в них своим, желтыми, песочными. А на лице твоём все ещё играются эти огненные отблески, и запах… Тут теперь навечно пахнет гарью пожара и смогом твоего табака.       Все мои слова заканчиваются. Я тянусь вперёд, сажусь ровно, только голову не отворачиваю. Вот она правда, моя правда, которую я так долго пыталась игнорировать. Ты стреляешь ею в меня, даёшь мне пощечину такой силы, что перетряхиваеь мозги и изнутри все выкручивает.       Вот оно — самопредательство в прямом эфире.       — Лучше быть живой сукой в чужих глазах, чем мертвой дурой, которую все оплакивают. Ты думаешь, им будет похуй? Ты думаешь. Что твоя смерть. Не оставит следа?! — ты указываешь на меня сигаретой и твое лицо искажается в почти ощутимой злобе. Ты скалишься мне, пятками прессуешь песок, будто бы собираясь кинуться на меня в своей неистовой злобе, и все смотришь. Ты говоришь: — Ты нашла все, что могла. Со всем разобралась и все обдумала. Охуительно, Полин. А теперь возьми свой сраный комплекс хорошей девочки и посмотри прямо на него. Каждый раз, когда ты стараешься никого не расстроить, ты суешь голову в петлю.       Я отпускаю глаза в песок и пальцы до боли сжимаются на металлических звеньях цепочки. И сотни ситуаций, сотни воспоминаний заполняют мое сознание болью. Я только вдыхаю поглубже, прикрываю глаза.       Ты добиваешь безжалостно:       — Только у табуретки, на которой ты стоишь, спилены две ножки из четырех. Так ответь же мне, как долго ещё ты сможешь балансировать, блять, на ней?       Впереди занимается пламя. Я поднимаю глаза и вижу: мой город горит неистовым, ярко-оранжевым светом. И кажется даже, будто не ночь сейчас, истинный день. Пламя жрет дома и улицы, вылизывает дороги.       Оно уничтожает все, что было когда-то кем-то создано. Без жалости, без сожаления, без возможности любого, хоть малость плачевного будущего.       Ты молчишь.       А я чувствую — если бы могла, точно бы зарыдала.       Потому что ответ на твой вопрос:       — Я не знаю.       И он с запахом гари. Он с отсветами пламени, что играются на песке в догонялки. ^^^