apathy

Она подобна отраве

Из этого мелкого тела хлещет яд так будто вместо крови там течет нейротоксин что поражает каждую клеточку этого маленького мозга, заставляет её не очень стойкую психику шататся как сучья деревьев при урагане. Они оба не очень стойкие. Честно признаться у одного из них при виде второго что-то внутри сжимается. Трескается. И стена Мария с крахом валится перед ногами этого колоссального пиздеца, что так гордо носит фамилию Кроутс. Будто есть чем гордиться.       Ему помнится тот самый момент когда все что они так долго строили: города ненависти, улицы злобы, фонтаны омерзения. Все это в один момент рухнуло как карточный домик, все свалилось к чертям одним лишь поступком, выпадом и виноваты оба. Ему нет смысла говорить то что это она, Кроутс сделала, Алика виновата. Нет. Нет. Нет. Это их дело. Виноваты оба. Общее дело. Общая ненависть. У разочарования нет лица. Он готов стать амбассадором этого дерьма. Потому что все что с ним происходит это разочарование. Глубокое и тяжёлое. Она его автор, создала эту картину маслом. Ничтожество воплоти. Молодец. Надеюсь это будет давить тебе на жизнь. Он хочет умереть только чтоб она кричала, орала, так что в ушах звон, о том какая он мразь, как она надеется на его муки в аду. Чтоб она орала, а потом рыдала. Ведь могильная плита не ответит.

Мы все несчастны. Не все знают об этом.

      У Алики руки все ещё мелко трясутся, она помнит как впивалась ногтями в волосы девушки вбивая её тело в стену, как эта девушка почти шёпотом —Стяни маску Кроутс. Она не носит маски, её лицо это полная искренность, в ней нет и грамма фальши. Откуда? Он всегда перед глазами. Рядом с ним почти невозможно фальшить. Она так часто врёт, что видит во лжи искренность, так себе напиздела, такая талантливая пиздабодка, настолько что эта маска кажется ей собственным лицом. А если и спросят. Как ты? Ты правда такая? Я не знаю. Я не понимаю кто я. Я не знаю как я. Все отлично. Я просто отлично. Сука Барбара. В подушку вырывается крик, истерический, дрожащий, ей так страшно. "—Алюш все хорошо? —Да мам...отлично." Нихуя не отлично. Она верит в то что говорит всем. Эта дрянь села к нему. Села и каждый раз смотрит на Кроутс так будто та ей что-то должна, трогает его за руки почти невзначай, касается волос поправляя, дотрагиваясь до начала сущности показывая что может влезть дальше, что когда-то в окне его комнаты она увидит то от чего будут глаза жечь адски пламенем. Как тупо. Снять маску Барбара? Какую из? Их так много что и не знаешь какую из снять первой. Даже в голову бы не пришло марать руки о такую грязь как она, Алика ещё имеет моральные принципы, ей незачем было бить её, устраивать эту сценку. Но так вышло. Поцеловала в щеку. И внутри все движение остановилось, шестерёнки пытались переварить увиденное, мозг был слишком занят чтоб контролировать тело. Да и нахуй. Заслужила. Сука. Барбара к которой ты подбежал. Сука на которую смотрел с этим мерзким недо-волнением. Ей было больно, жгли рёбра и дышать отчего то стало так тяжело, царапина на лица пекла, внутри все горит с каждым вдохом все сильнее. Он смотрел так осуждающе что всю следующую неделю приходилось делать вид что и Бенджамин Петерсон мёртв, его нет. Для неё так точно.

Тошнит от твоего голоса. Тошнит от твоего взгляда. Тошнит от твоего лица. Тошнит от тебя.

Бену почти обидно, хотя Барбара сказала что парится незачем. Барбара. Она имеет уродливое имя. Лицо её без веснушек и глаза ярко зелёные, волосы через чур светлые, а голос звонкий, выбивающий. Много сил стоило признаться самому себе в том что временами он не слушает сидящую рядом, а пытается уловить слегка хриплый равномерный тон голоса где-то из глубин столовой. Не поднимай глаз выше рук. Не смотри выше рук и она потеряет смысл. Но теперь взгляд падал на эти пиздецки красивые ноги, на которые он почему-то раньше внимания не обращал. Она становилась нужной до тряски в руках, настолько что казалось вдохни они один воздух внутри него все разорвётся. Внутри все разрывалось слишком часто, чтоб считать это нормой.       Под ногами хрустит снег, а на щеке жжёт ссадина оставленая этим приблудой наркоманом которого привела женщина которая по стечению обстоятельств оказалась его матерью. Все тело мелко дрожит от мороза, осенняя куртка еще со времен средней школы не греет, даже не пытается как кажется парень цепляется пальцами в концы рукавов натягивая их до середины ладоней, пытаясь хоть немного согреть, хоть немного унять дрожь по всему телу что кажется скоро собьёт его с ног. Невыносимо. Улица слабо освещена фонарями что заливают тротуар желтоватым светом, его фигура кажется отражением несчастья и холодного голода, тощий и дрожащий, ноги временами подкашиваются. Алика не удивилась когда его фигура впереди свалилась на колени. Это произошло так по ожидаемому, ей стоило увидеть в окно как он вылазит в окно чтоб понять все от А до Я. Избитый жизнью, искалеченный поступками матери, истощенный бедностью Петерсон точно бы свалился где-то по дороге, никаких сомнений не было. "Упадёт. Умрет ещё. Слишком много шума будет. Никому это не нужно."- думает пока натягивает шапку покидая тёплый дом и слыша тихий смех сестры в спину, а потом чувствуя каждой клеточкой кожи взгляд матери, строгий и пробирающий до костей, так может лишь её мать. Губы сжимаются в одну полосу, где-то в пяти шагах от него стоит Алика Кроутс, монстр которому выгоднее бросить его здесь и просто сбежать, ей груз с плеч, минус трата времени. Он хочет чтоб она ушла, не хочет слышать этот мерзкий голос за спиной который бьет по мозгам. —Вставай. Подъем я сказала. Ничтожество воплоти, поднимись Петерсон, сдохнешь от какого-то там холода? Что за бред? Ты не можешь умереть так по тупому. Бен!- его тянут на себя не давая окончательно свалится в снег, кажется это все лихорадка, ему никогда не нравилась Кроутс, а чувствовать её тёплые руки, потиратся о горячую шею тем более. Это все лихорадка. —вставай. Давай. Встать Бен, пожалуйста...давай вместе...- до него как из под толщи воды доходит этот наверное из-за мороза дрожащий голос, "вставай", и ему приходится встать. Как же хочется обратно на холодную землю, в тёплые руки которые так больно бьют по щекам. —херовый ты врач... —молчи калека..идём отведем тебя домой, в окно, обратно в кровать. Ты слышишь?- его кислотные глаза смотрят будто сквозь, стеклянный взгляд направлен на неё и это пугает. Петерсон никогда не болел, он всегда стоял ровно смотря на неё из под лобья хлестая яростью и злобой, а сейчас его тяжёлое дыхание и глаза трупа пугают. Когда-то он кричал во сне и Алика почти не думая сорвалась с постели открывая окно даже не думая о том что холодно, спросонья думать не хотелось, спросонья мозг выдавал крик наполненный отчаянием, страхом. В тот момент каждый его крик боли за которым она наблюдала отбился эхом в голове. Ей не хотелось больше этого слышать. И сейчас. Лучше бы он кричал. Холод начал пробираться под ткань тёплой куртки и хотелось скорее довести его до того треклятого окна, чтоб избавить себя от этого ощущения блятской ответственности за его состояния, от ощущения этого горячего тело что кажется залили кипятком и выпустили в мир. Да чтоб его. Она готова купить этому ублюдку тёплой одежды чтоб этот сучий сын выжил и сдох лично на её глазах, на гребаной койке эконом класса, от ебаной старости, а не ангины чтоб её. Это тяжело, морально. За сегодня нарушилось столько правил, они резко стали...не просто сука Кроутс и ничтожество Петерсон, это они. Что-то приятно закололо в груди. И это сразу захотелось просто выблевать из себя. Мерзость. Все это просто мерзость. Закрытое окно его комнаты выбило не просто из колеи, а из жизни, ей не хочется вести его к двери его просто закопают живьём прямо там под порогом этого самого дома. Думай. Думай. Думай. Алика впервые не знает что делать, в мозге всегда есть осознание того что нужно делать, полное понимание ситуации, стратегия, но не сейчас. Невзрачные янтарные глаза бегают по окну чужой комнаты, а дышать стало тяжело. —иди домой... —нет. Нет. Ты замерзнешь и...если сдохнешь будет много шума, никому это не нужно, поэтому заткнись я что-то придумаю...- ей никогда не нравились блондины, он никогда не любил людей. Худые костлявые пальцы цепляются в её плече разворачиваясь к себе так что два лба стукаются друг о друга, но нет дела до боли. —иди. Домой. Кроутс. Немедленно. Алика...пожалуйста- слишком много откровения, гадких и горячих прикосновений, стычек и тупого понимания. Этого...личного. Блять личного. Ей кажется что сделай кто-то из них шаг вперед то рухнет что-то важное, к примеру стена Роза рухнет между ними, Колоссальный пиздец. Но не сегодня. Девушка делает шаг назад выпуская весь этот жар между ними и пропуская холод обратно, её отравляет это, повинуется этому сучьему сыну идя к двери собственного дома, закрываясь в своей комнате и даже не смотря в окно зашторивает то. Хватит. Он должен исчезнуть. Хотя бы из её головы.       Это среда если голова не ошибается, из уст Кроутс вырывается полу стон, заебаный и уставший настолько что кажется этот человек не спал с самого создания вселенной, вчера произошёл сбой вселенной, вчера все сбилось в одну кучу и теперь тяжёлой массой давит на мозг. Наверху слышна возня младшей сестры что так шустро собирается, отец бегает по коридорам приговаривая о том что скоро сожжет все галстуки в этом доме, а следом голос матери что еще одно слово и сожженным здесь будет он, на губах играет слабая улыбка. Вокруг столько людей и у каждого свои дела, никому нет дела до их общей грудной боли что подавляют глубоким глотком холодного воздуха. Нужно закрыть окно но тогда...что тогда? Она увидит его? Да плевать, какое ей дело до этого профана. Вчера была глупая ошибка, ничего более. Нет ничего страшного, да пусть хоть мёртвым валяется.

Насрать. Насрать. Насрать.

Как только руки отдергивают шторы сердце начинает забивать дикий ритм выбивая из лёгких весь воздух, кажется если этот лудоман проявит признаки жизни мир уже по шаблону начнет крошится под её ногами вгоняя в замешательство, непонятное смятение. Но в его окне все тихо, настолько что внутри зарождается дурной трепет. "Ещё спит"- ему нет смысла вставать так рано, нет смысла сжимая кисти закрашивать синяки под глазами, черные точки, дрянные изъяны по всему лицу, потому что никто не заметит такой изъян, не спросят почему это твоя талия стала на ебаный сантиметр больше, или где твои старые джинсы, неужто малы? Она родилась в обществе, в месте где если не следовать за стадом ты станешь отброском общества, не захочешь общаться с темнокожим нарекут расисткой, но он ведь и правда гандон и общаться с такими хочется меньше всего. Это трюизм, избитая истина если проще, то о чем знают все и каждый. Также как и их отношения сплошной эпатаж, все смотрят поджимая губы, авось кто-то другой заступится. Но всем вокруг плевать. Также как и ей плевать на Бена. На суку Барбару. Все мы подохнем и обо всех нас забудут. Но кажется сдохни Бен через неделю она все равно вспомнит о нём на смертном одре.

Он въелся в голову мертвым грузом.

Алан Джеймс Уайт дылда под два метра роста, синеглазый мулат и тот самый к кому можно отнести Умей казаться равнодушным Когда в душе совсем не то Парень что волнуется о своей лучшей подруге и любит как сестру, тот кто первый заметил то как два врага стали все меньше и меньше ненавидеть, и то как один из этих врагов принял поражение перед Колоссальным пиздецом, а второй все также упрямо оборонял себя от этого вязкого осознания. Тупой что не хочет понимать и слепой что понимает, но не хочет видеть. А Алан просто ждал когда в один момент Алика поставит на этом точку, но пока выходят лишь запятые. Даже сейчас. Ему хватает лишь наблюдений для выводов.       Кроутс не понимает что непонятного было в просьбе сидеть дома потому что ты пес всех заразишь, но он припёрся сюда. Ей по груди бьет неудовлетворённое чувство того что её отвергли, или как минимум просто проигнорировали. Вчера она подобно послушной псине ушла домой только потому что он сказал, только потому что его голос прямо в губы приказал идти домой. Её моральные ценности и принципы раступаются перед ним, и это бесит. —будешь жалеть. —не играй тут самого понимающего. В этот раз тарелка землится на голове слишком сильно. В этот раз осколки осыпали кафель столовой, а в её пальцы впивались крошки осколков что застряли в его волосах. Кровь– и уже не страшно. Испачкается– да насрать. Кислота отравляет подобно яду, янтарь пьянит не хуже коньяка. Как же это похоже на них. —какое из слов "сиди сегодня дома" ты не понял? М? Заразная псина. Он молчит. Она не ждёт ответа. Бенджамин Петерсон просто упрямый осел. "Кровь!" "Я позову учителей!" "Бен надеюсь ты сдохнешь!" —идем. —ты херовый врач. Говорит и все равно следует за ней игнорируя стекающий по одежде блевотный суп. Это не должно быть нормой, все это. Эта боль рядом с ней должна прекратиться. Исчезнуть как страшный сон. Её руки что с такой блятской заботой обрабатывают рану на макушке, эти её слова о вшивой псине. Все должно вымереть как и она. Выветрится из их голов. Нужно прекратить смотреть в её глаза ТАК. Весь мир сдался до крохотной комнаты в которой они находятся, сосредоточился на коротких пальцах что скользят по щеке выводя какие-то свои узоры. Мерзкая личная атмосфера. Кто-то может спросить, "какого это иметь что-то с ней": это жарко и утомительно, её губы горячие и ленивые в поцелуе, пьянящие как невзрачные глаза. Гадство. Кто-то спросит, "как это быть с ним": это больно, его слова ранят в живое. Он смеет говорить такое послеттго что произошло. —нужно это закончить.

Отрава. Её отравили.