apathy

      Иногда мир взрывается. Каждый раз, когда кому-то разбивают сердце, какая-то часть этой вселенной исчезает. Женщина начинает ненавидеть мужчин из-за одного подонка, который не принял её отказа. Мужчина становится замкнутым и агрессивным из-за одной стервы, которая только улыбнулась, когда он застал её с другим. И так по кругу. Один разбивает другого, чтоб этот самый разбитый повторил ту же процедуру со следующим человеком. Как тупо. Как по идиотский. Когда-то давно человек написал книгу о любви, и эта книга стала началом страданий. Все хотели иметь такие отношения и, в попытке исправить свои, рушили их. Каждый хотел иметь идеализированого партнёра, крутили характером и зжимали достоинство разом с принципами, дабы в конце получить идеального спутника, изломаного и разбитого после всего. Но он был идеальным, на все остальное поебать. Казалось,что из всех авторов только русские понимали всю суть страданий, только русские могли описать все так, что потом весь мир крошился. Ведь ты понял слишком много, чтоб жить как раньше. . Это, наверное, основная причина того, почему в Америке не очень то и любили русскую литературу. Ведь после этого люди перестанут быть стадом, после этого идиоты и бедные люди начнут вылезать из под ног власти. Русская литература рушила. Русская классика убивала тем, что показывала то, чего видеть не очень то и хотелось.       Мир не крутится вокруг тебя. А вокруг кого должен крутится мой мир? До тех пор пока вы не влюблены, вы, центр вашей вселенной. Это потом, когда враг становится тем, от кого руки потеют, можно подвинуться, отдавая место солнца кому-то другому. Только если сами захотите, а можете сделать с этим человеком свою общую вселенную.       Но иногда судьба показывает, какая она сука и как может испортить тебе жизнь одним щелчком пальцев. Гадство. Ведь ты так хотела руководить собой сама, а вышло иначе, вышел Бен-пуп-блять-земли-Петерсон, и это так глупо, так по идиотски тупо. Что хочется плакать. Он решил, что просто существовать мало, просто выводить ту из себя недостаточно и стал заставлять солнце меркнуть перед своим блять величием в её глазах. Казалось, родить её такой самое мерзкое, что могла сделать мать, родить её с умением любить, чувствовать, принимать это...ебаная реалистка, наглотайся снотворного и сдохни, чтоб этот ублюдок захлебнулся в злобе этого мира, чтоб Джек не жалея бил даже в классе, чтоб в столовой кто-то по сильнее акунал в горячую плошку с супом. Чтоб он жалел, что выбрал эту суку Барбару. Больно дерет внутри.       Кажется, эта ненависть превратилась в слепую ярость, она лишь усмехаясь облизывала губы, видя, как в школьном коридоре его лицо встречается с полом: "Видишь? Она только орёт. Я бы заступилась. Она не я, видишь? Я лучше". Но он упрямо сжимал зубы, не желая принимать очевидное, а внутри все сильнее болело, потому что даже в столовой рука не могла подняться, чтоб размазать суп по этому уродливому лицу, пачкая эти светлые волосы, заставляя кислотные глазки полыхать гневом.

Он курит последнюю мятную. Пьёт энергетик из трубочки. А она наблюдает внимательно. Влюбилась. Дурочка.

      Ей снятся его руки на собственной шее, то как пальцы сжимаются вокруг неё, голубые глаза смотрят с ебаной злобой, так как правильно. Голова гудит от его крика, от всех криков, что она слышала и даже не пыталась сделать что-то, чтоб он не кричал. ты виновата в том что я мёртв. Ты виновата. Я МЕРТВ ИЗ-ЗА ТЕБЯ. Приходится с ужасом понимать, что проснулась она из-за собственного крика. Глаза в панике смотрят в соседнее окно и видя, как там горит свет, внутри все утихает, даже воздух становится легче. Жив. Он жив и она не виновата. Все хорошо. Просто она никогда не узнает, что в тот день своим криком привела в ужас не только себя. Никогда не увидит то, с каким страхом он смотрел на вскочившую фигуру. Бену правда хотелось, чтоб эта худая, невзрачная, совсем неприятная для глаз сука, перестала рыдать так, что слышно было даже у него. "Я знаю, что виноват"– он знает, что виноват, что даже эта блядь переступала через себя в тот день, принимая всё. Только вот он не смог. Он никогда не сможет принять это, а что дальше? Она дрянь так и продолжит медленно сжирать его изнутри, усмехаясь так лукаво, довольно.       Алику знобит, слабо трясёт, опять же, этот сранный кошмар мучает её вторую неделю, заставляя с криками вскакивать в холодном поту так, что горло жжется, и девушка потом еще до самого утра уснуть не может, так и сидит закрыв уши и медленно ведя отсчёт до самой бесконечности, пытаясь успокоить дикий приступ паники. Окно открывают и, та высовывается, наполовину подставляясь под холодный ливень, пытаясь убить все это, просто заболеть, чтоб подохнуть тут, на этой постели, напротив его окна. Горячие губы. Отказ. Кислотные глаза. Ледяные руки сжимаются на шее. Крик рвет глотку. Кажется перед глазами темнеет, маленький огонёк его комнаты идет кругом, и пальцы выпускают оконную раму. Когда-то он исчезнет. Когда-то даст просто упасть лицом в грязь во всех смыслах. А сейчас... —Дура...лезь обратно —Не прикосайся ко мне, отродок. Не смей. Не смей блять даже дышать со мной одним кислородом! Девушка как от кипятка дёргается, оставляя его по ту сторону окна смотреть в её невзрачные глаза, испуганные, ужасные, прекрасные глаза, от которых тошнит. —Хватит... —Нет, это ты хватит. Просто сдохни, исчезни навсегда. Слышишь?! Исчезни блять! Уйди! Уйди! Уйди...– и не прекращай так смотреть, просто смотри. Бен не понимает, Петерсон блять её просто не понимает. —Вали к своей шлюхе! Прекрасной и понимающей! Что так любезно отсосет, сглатывая весь стресс! Я же так не смогу, да?!– сможешь. Точно сможешь. Ты как минимум заставила его смеяться, уткнувшись лбом в оконную раму. Смешно? Нихуя не смешно. Это так грустно, два мерзких человека не могут найти виноватого в своих проблемах, что тучами висят над головами обоих. Алика ждёт, пока эти проблемы их разделят. По разным социальным уровням, по разным местам в этом мире. Он так и останется никем, сдохнет и сгниет в могиле так, что никто и не вспомнит, а она будет жить, иногда улыбаясь, плача, потому что я, блять, выиграла, ублюдок Петерсон. Как-то больно. Сильнее чем обычно. —Закончила?– нет. Нет не закончила, последним должен быть удар тебе прямо в твое гадкое лицо, чтоб вся твоя сущность вымерла в один момент. —Меня от тебя тошнит. Можешь перестать быть собой? Сломайся нахуй. Ты никому не нужен. Твоя выдержка и это...твое то, что есть только у такой твари как ты.–ей не стыдно, потому что он доставил ей проблем намного больше, чем кто либо. Проблем с простой выдержкой, потому что раньше такого небыло. Люди рождённые в хорошие времена создают плохие, и так по кругу. Алика, кажется, хочет создать Тартары в их мире. —Тебе станет легче, если я скажу, что ты мне нравишься?– голова почему-то начала болеть, а ноги подкосились, отшагнув от окна. Он не посмеет. Он не посмеет сказать это сейчас, именно сейчас это испепелит обоих, оставляя только остатки от былого величия этой вражды. Даже в груди не греет. Она ненавидит его. Точно ненавидит. —Мне станет легче, если твоя рожа прекратит появляться на моем пути.– ему даже легче, когда окно закрывают зашторивая. Лёгким так хорошо, даже дождь не кажется настолько блять холодным. Эта Кроутс все равно будто кипятком опрыскала. Молодец. Нельзя сдавать позиции. Они не знают, что с ними, это как проклятье. Он не может отойти от окон, уткнувшись лбом в стекло, и, считая секунды, слушая, как она ворочится в постели, она, поджав губы не может заснуть зная, что он там. Но оба ничего не сделают, лишь давят желание.       Бен чувствует плечем присутствие этой девченки: загорелая кожа, зелёные глаза, волосы до самой поясницы, выгоревшие, блондинистые, да и ростом они похожи, там наверное сантиметр разницы, если он есть. Она ему не нравится, это не то, что ему нужно. Совсем. Петерсон жаждет далеко не этого, он желает спокойствия и Алику Кроутс. Хотя это два разных понятия.Взрывная сука доводит до белого каления одним своим видом и, честно говоря, когда суп стекает за шиворот, кажется, что все двигается на места. Её змеиный язык обводит губы, и он как-то машинально повторяет, прекрасно понимая, что девушка знает, что и к чему. Это не очень как-то. Это понимание пугает. Барбара тушуется и затихает, стоит ей подойти, и в иной раз Кроутс точно бы сказала что-то в своём стиле, чтоб душу рвало от раздражение. Но на деле та только на него и смотрит, будто блондинки рядом с ним и нет вовсе, кто-то свистит, будто призывая её не стоять и Бену только интересно, не более. Ведь это так привычно. —Супа сегодня нет. Не против каши? —Ничего страшного. Думаю, что так даже лучше. —Хочу, чтоб тебе было хуже. —Я постараюсь сделать страдальческий вид. —Спасибо. Алан только усмехается, когда тарелка с кашей валится на голову невежи Барбары. Та верещит, вскакивая, а Кроутс даже внимание не обращает брезгливо фыркая. Как в её стиле. —Так достаточно, чтоб причить тебе дискомфорт? —Да, твоя сучья натура на месте. Ей хочется засмеятся от нелепой ситуации, ведь они так по странному ведут себя, это и правда ненормально. Алан все также тихо смеётся, отсчитывая дни в своей голове до новогоднего бала и очень надеясь, что там будут оба представителя пассивной вражды. Просто потому, что он устал смотреть за этим. Даже Алан это понял. А ты нет. Бен не может ненавидеть Алана-я-все-знаю только потому, что Аля рядом с ним, кажется, просыпается, понимая всю суть бытия, они всегда тихо беседуют себе за своим столом и даже по мозгам не бьет то, как он к ней прикасается. Как брат с сестрой. Он кажется, даже завидует этому, потому что даже блядь Кроутс, не смотря на всю свою натуру, получает эту порцию молчаливой поддержки, а он нет. Хотя возможно не выстрой он тогда между ними стену, все было бы иначе. Потому что Барбара искусственная, а Алика-я-бешу-тем-что-дышу-Кроутс, живая. В ней есть этот огонёк жизни, она не сломленна и не изломлена, её никогда не пытались менять и перестроить, в отличии от Бена. В нем уже и нечего перестраивать, вы не разберётесь в этом бардаке.       Барбара даже целует искусственно, никак, у неё нет эмоций для этого. Сухие губы. Холодные руки слегка влажные. Мерзко. Она отстраняется, тянет улыбку, он хочет сделать вид, что этого не было, просто дурной сон. Но это было. Барбара целует его вот так, туда, где были губы Кроутс и ему кажется это совсем неправильным. Как ты смеешь так поступать? Так, что даже рядом с этой девчонкой в голове эти невзрачные глаза, что смотрели с такой надеждой в тот день. Он слабо улыбается, Барбара берет это на свой счет. Я люблю твои, веснушки, это так банально. Увы, мы не имеем контроль над тем в кого влюблятся, это происходит машинально. Этот кто-то может быть самым ужасным человеком, оскорбляющим твои увлечения, говоря, какое говно все то, что нравится тебе. Ему может быть ты и не нравишься совсем, но стоит этому человеку просто сказать твое имя, и внутри все в трубочку. Как же мерзко. Ты любишь такого мудака. Ты любишь такую суку, Бен. Она любит такого ублюдка.

***

—Петерсон? —Поцелуй меня. —Ты.. —Сотри её вкус с моих губ. Кроутс, пожалуйста.       Алика не смеет ослушатся. Она, наверное, сочтёт это за мольбу. Сжалилась. Но спасибо, что стёрла эту девченку с уродливым именем.