apathy

Его слова уже который день бьют по ушам. Он ведь наверняка не всерьез кинул это. Просто на зло. Да. В его трусливом стиле поступать так с ней каждый раз. Словно важны лишь его чувства, и именно это в их войне играет роль нападающего, того, кто решил терроризировать его чудесный маленький, серый мир. Жил себе, никого не трогал, да, временами получал по ебалу, но с кем не бывает. Это цена неспокойной жизни, ведь ты выделяешься, а так непринято между прочим. Будь как все: ходи за всеми, держи странные увлечения при себе, скрывай недостатки, жертвуй собой ведь ты — ничто, толпа, а если откажешь то считай — мертвец. У большинства тут нет своей норы, где можно побыть собой, спрятаться. Так однажды сказала ее сестра, сочтя взрослых странными. Да, взрослые и правда странные.       Ее жизнь сейчас вообще один сплошной пиздец. Все катится ко дну стремительней обычного. Тогда, когда тот, чье имя она хочет забыть предложил забыть. Так легко, блять, просто забудь и отпусти.

И убей себя этим

Раз ты предпочел ее, будь по-твоему. Ты просто бросил меня. Смотря в ее глаза, Бен говорил это, ведь иначе она утонет с ним, в попытках вытянуть, сама погрязнет по самое не хочу. Барбару он так близко не пустит, она ведь не веснушечная. Глаза ее светлые, как и волосы, кожа не бледная, а голос слишком режет слух, громкий и несвязный с его привычно спокойным ритмом. Он украдкой смотрел за стол Джека и безгранично завидовал тому, как спокойно они могли общаться. Алика Кроутс — представительница их общества, тех, кто выше по пищевой цепи на ступеней пять, и каждый раз тянутся все выше, туда даже нет смысла смотреть. Но если он посмотрит, как одна шатенка неспешно спускается к нему, или это он тянется выше к ее свету, то скорее сожжет чем согреет. Всегда так. На каждую луну свое солнце. Только то, что досталось убьет его и спалит дотла все, что его окружает, начиная с Барбары, Бен уверен. Потому что сейчас, на уроке химии, сидя перед ней, всеми участками кожи чувствуется злоба сидящей позади, а затылок уже жжет от этого взгляда, что старательно пытается навредить ему без рукоприкладства, но раз не выходит? Бам. В его стул упирается чужая нога, пиная, еще раз и еще, до тех пор, пока это не заебало даже Барбару, и та обернувшись, попросила ее прекратить. Начинается, Кроутс будто швырнули кусок мяса, дабы разгладить бесхлебный голод и утомляющую скуку. — Ты у нас в защитники записалась? Или он тебе за это хорошо отлижет где-то в подсобке? Импотенты ведь на большее и негодны, — видно, как закипает русоволосая, скрипя зубами. Это явно не стоит внимания Алики, но она отчего-то продолжает наслаждаться этим сгнившим куском мяса, что так неприятно ложится на язык. — Что плохого он мог тебе сделать? — А что тебе хорошего? Гоняешься за ним, как девственница в период полового созревания.

— Мне не наплевать на моего друга, — в этот момент, даже мирно втыкающий Алан насторожился, растормошившись. Друг. Какое громкое слово.

Д-р-у-г.

Этой русоволосой суке просто повезло, что звонок не дал Алике ответить ей более развернуто. Бросив что-то вроде "Мне тебя жаль", шатенка только похлопала Бена по плечу, растрепав волосы. Жест вышел до тошноты нежным, от того обоих пробил жар. Мерзость.

Где-то посреди ночи. Но я люблю тебя очень и я люблю тебя очень. Мне очень жаль что мы умрем.

Алику гложет неприятное чувство, друзья, те два отброса. Как смешно. Информатика, на которой девушка обычно просто пинала хуи и получала заслуженные неуды, резко стала уроком, на котором еще и подумать удавалось, о великих вещах естественно. — Бред. — Согласен. Поворачивая голову в сторону знакомого силуэта, который не боясь отхватить по ебалу спокойно сел рядом с ней. — Вали к своей подруге. — Серьезно? Сам попросил оставить все, закончить не начав, даже не давать этому всему шансы, а теперь так наивно думаешь, что все хорошо? В него плюют ядом, скаля зубы и шипя что-то злое, даже не говорили, пока он старательно делал задание, а она лишь поглядывала в его спокойное лицо, что не выражало ничего. В его глазах была полная пустота, пальцы слабо тянут за локоны волос, заставляя блондина озлобленно зашипеть, смотря на нее так, словно она лично отрезала ему руку. — Урод. Тот морщится, прикрыв глаза. — Ненавижу тебя. Так, словно это причиняет реальную боль, но к счастью, он ничего не чувствует, он пуст, истощён. Также как и она. Они оба истощены на сто два процента из ста, она готова его убить. Ведь его апатия передалось ей воздушно капельным путем. Его любовь ее губила. Ее любовь заставила его дышать на дне этого отчаяния. Бен честно не понимал ее, ее злобы и ненависти. Когда-то, года два назад к ним в школу пришло нечто, что-то воистину превосходное. Он честно никогда не любил до того момента, но когда в класс вошла их классный руководитель, вводя за собой шатенку с чудесными янтарными глазами, Бен замер, и все перестало существовать. Весь мир сузился до шатенки с янтарными глазами. Он нашел в ней спасение, даже не зная, что она станет его погибелью. Она была хорошей, она ему улыбалась, даже когда все вокруг, теряя человечность, видели в нем лишь кусок ароматного мяса, что можно разодрать, утоляя свой чудовищный голод. Алика Кроутс не смотрела так. Но. Он ведь Бен, ничего не может быть хорошо. В один момент его упоения, это спасение стало живым воплощением ужаса. Когда в один момент эта девушка, скалясь, сказала что-то максимально больное, что-то заставляющее его умереть на месте. Он потерял свое солнце, преобретя мглу, что обволакивала его так стремительно. Поначалу Бен и не понял. За что? Почему? Зачем она причиняет эту боль? Никто ему не ответит, лишь сильнее надавит на истерзанную рану присыпав солью. А потом пришло отрицания чувств и принятие всего, всего что она сваливала на него разом с супом. Не то чтобы сейчас это имело значение, сейчас имеет значение только ее янтарные глаза и тихий шипящий голос. Это дурманит. — Ты обещал мне, Петерсон. — Ты обещал бросить ее. Он не отвечает, тупя взгляд в экран монитора. — Но ты притащил ее к себе домой. Ты выебал эту шлюху напротив окна, зная, что я там. Даже после того, как узнал о том споре. Кроутс затихает, когда видит, как некоторые оборачиваются на них, разглядывая, будто животных на арене цирка. До слуха доносится ее утробное рычание. — Я не знаю, что происходит. Почему ты просто не можешь разрушить эти стены, почему не можешь говорить со мной так, как с ней? Почему заставляешь так путаться в себе? Он даже не успевает переварить все, как парта около него пустеет, оставляя блондина в гордом одиночестве. Это было больно. Он ведь тоже не понимает, почему не может позволить ей подойти ближе, почему не может отпустить ее дальше. Лучше бы тогда она сразу убила его.       Она четко слышит шаги за спиной. Неспешные, совершенно уверенные в том, что догонят ее. Паника захватила так же неспешно, как и шаги за спиной. Отчего-то Алика начала бежать, боясь просто обернутся, посмотреть в его глаза кислоты. Бежать. Бежать. Бежать. Слыша тот же бег за спиной. Ей страшно, она боится. И даже когда холодные руки цепляются за плечо, разворачивая к себе, паника не отступает, а перед глазами плывет от слез. — Нет. Нет. Нет. Пусти! Ее слова тонут в болезненном укусе, губы горят, когда Петерсон углубляет поцелуй и утробно рычит, не чувствуя ответа. — Прекратить? А когда я просил их остановится? Когда я просил. Как думаешь, они остановились? Его руки больно сжимают талию, заставляя глаза заполнятся слезами. Она не хочет. А Бен для себя понял, как ему нравятся эти слезы, горькие и болезненные. Какое отчаяние плещет там, когда он запускает руки под юбку. Она боится, ей страшно. Он в эйфории от этого чувства. Бедная Алика почти воет когда рот зажимают, а пальцы его отодвигают кромку белья.

Да. Да. Да.

Это то, чего он ждал.

Перед глазами темнеет, чувствуя, как вокруг пальцев сжимается разгорячённая плоть, зубы с садиским удовлетворением кусают за шею. Кроутс рыпается, рыдает взахлеб, цепляется за его волосы пытаясь оттянуть. — Я никогда тебя не отпущу, слышала? Ты не сможешь. Даже если она не собиралась. Даже если Алика Кроутс, сама премерзкая девушка на земле, хотела, чтоб они попробовали по хорошему. Он ей не даст. За каждую тарелку супа на его голове. За каждую рану на запястье после нее. Она будет кричать так, как кричал он, когда Джек бил его под ребра. Она будет страдать. Он хочет быть уверен. Потому что он одержим ею, вся его голова забита ею. Прижимая ту девку, с блондинистыми волосами, Петерсон видел ее, он видел ее во всех. Ему не хотелось видеть кого-то кроме нее. И голоса в голове шипели, заставляли делать больнее. Алике слышится смех, почти истерический. — Я убью тебя. — Я так устал от тебя. — Алика Кроутс, ты будешь страдать от меня так, как страдаю я. — Я- Они оба вздрагивают, слыша стремительные шаги, человек напротив нее рычит, почти по-зверски, утробно и злобно, прикрывая ее от этого взгляда, что настиг их в этот момент. — Молодые люди! Что вы тут устроили! Директриса смотрит на них также злобно, как и Бен. Кажется, это немая радость. И Алике так плевать что будет, какие слухи будут. Ей наконец-то удается оттолкнуть его и там внизу все так горит. Спасибо. Спасибо. Спасибо. — Ко мне в кабинет, немедленно! И Кроутс летит за ней, сжимая зубы, быстрее, подальше от этого ужаса. От этой боли. Бен рычит, сверкая глазами в тени коридора. Он убьет эту дрянь за то, что она помешала им. Но сейчас нагоняет их, цепляясь ей в руку и рыча на ухо, чтоб та молчала. Возможно, Бен умрет, но со сладкой истомой в теле. Он заставил эту суку заткутся, наконец.