Отцы и дети

      «Королева Изабелла» шла в Ла-Корунью, огромный галисийский порт, откуда расходились корабли во все концы света, прежде всего в Америку.       Колен Патюрель присоединился к экипажу как матрос. Команда была достаточной для небольшого торгового судна, но сильные умелые руки не мешали. Занятие моряка доставляет ему наслаждение — это было видно по всему. Он с легкостью взбирался по вантам, ставил паруса, играючи подхватывал тринадцатидюймовые канаты и переносил такелаж, и когда спускался «с неба», его сосредоточенное лицо освещала счастливая улыбка.       Экипаж быстро принял христианского пленника в свой круг. Как-то матросы отдыхали на верхней палубе. Колен сидел прямо на полу, расслабленно свесив руки через колени. И тут один малый, Мигель, обратил внимание на симметричные лиловые шрамы на его кистях.       — Откуда это?       Нормандец на мгновенье опустил голову, но когда опять посмотрел на собеседника, его взгляд был ясным.       — От распятия. Мулей Исмаил решил или заставить меня или отречься от Христа, или убить.       Матрос медленно поднялся и, сняв колпак, истово перекрестился, а затем, опустившись на колени, попытался поцеловать его руки.       Колен в ужасе оттолкнул его и вскочил.       — Ты что, брат, как ты можешь?! Я всего лишь выдержал пытки, которые на моем месте принял бы за Христа каждый.       — Ты не понимаешь, мы ездим к Сантьяго Матаморосу и в Овьедо, чтобы поклониться святым мученикам, а они появляются среди нас.       — Не смей! — Колен погрозил кулаком. — Не смей!.. — и возмущенный до глубины души, ушел восвояси.       Но с того дня его за глаза называли уже не Пленником, а Распятым.       Услышав такое прозвище, нормандец пришел в ярость. Он вскричал, что недостоин называться таким именем, так как недостоин Распятого Христа, и грозился убить всякого, кто еще хоть раз так назовет его. Но тут подошел хозяин судна, дон Хосе Луис Сапатеро, высокий, высушенный, словно таранка, но с изрядным брюхом и с зычным голосом.       — Послушай меня, христианский пленник. Ты пришел на мой борт, с женщиной, а теперь грозишься расправой. Моряк, ты знаешь, как поступают с мятежниками, или тебе память отшибло на суше?       — Капитан, но ведь вы тоже христианин!       Дон Сапатеро вглядывался в лицо смутьяна, в его по-детски раскрытые глаза, добродушно-упрямые морщины.       — Разбирайся, как хочешь, но не смей грозить расправой. Пока мы на борту, только я могу судить, — подвел он черту. — А вы, бездельники, тоже страх перед Христом имейте! — перекрестившись, прикрикнул он на приободрившихся матросов.       Больше прозвища «Распятый» Колен Патюрель не слышал. Но теперь они жаждали услышать о рабстве в Мекнесе, о пытках, которым подвергались христиане, и нормандец охотно живописал последние двенадцать лет своей жизни, перемежая ломанную испанскую речь французскими и арабскими словами.       — А она? — все тот же Мигель кивнул как-то в сторону Анжелики, кутающейся в бурнус на предельном расстоянии от экипажа.       Нормандец нахмурился.       — Малышка тоже познала пытки. Она отказалась стать женой султана и чуть не прирезала его, за что ее иссекли до полусмерти. И даже перед лицом раскаленных орудий она отказалась стать любовницей этого неверного. Нас испытывали трудом, голодом, побоями, а ее искушали сытостью. И она не поддалась, а решилась на побег. Потом мы месяцами шли. Под палящим солнцем, без еды и воды, скрываясь от погони, но ее отвага и мужество придавали силы нам, мужчинам, привыкшим к таким испытаниям.       Потрясенное молчание воцарилось среди слушателей.       — Да ну, не может быть! — вдруг сплюнул один из матросов.       Пять пар жадных глаз устремились на нормандца.       — Я сам это видел.       Это был, как оказалось, железный аргумент.

* * *

      Положение Анжелики было неоднозначным.       Все без исключения члены экипажа категорически не принимали женщин в море. Но Колену Патюрелю удалось договориться с капитаном «Королевы Изабеллы». Великан истово просил о помощи и приводил веские доводы. Не последним аргументом стало изумрудное колье маркизы, предложенное королем рабов в качестве оплаты. Сыграли свою роль заверения, что эта женщина провела несколько недель среди голодных мужчин-беглецов и не стала предметом раздора, а была товарищем в полном смысле этого слова: делила с ними и пешие переходы, и жажду, голод, и преследование.       Но это не оградило женщину от косых взглядов и смачных плевков в ее сторону, когда она на короткое время появлялась на верхней палубе.       Анжелике отвели закуток в полуюте. Через тонкую переборку она слышала разговоры капитана и его помощника, позвякивание навигационных приборов и посуды. Почти все время она проводила в полусне-полузабытье — сказывалось недавнее сверхчеловеческое напряжение сил. Женщина еле заставляла себя есть, и лишь жадно пила, а затем снова проваливалась в туман между сном и явью. На закате, когда матросы стекали с мачт и рей и прятались в твиндеке, она выходила на прогулку. Эти моционы и истощали, и поддерживали.       Она свободна! Да, ее путь еще не близок, а судьба во Франции неясна, как и все будущее, — но впервые ли? Да, Колен Патюрель в ее сторону и смотреть не хочет. Но глядя на бескрайний простор моря, Атлантического океана, глядя на едва угадывающуюся кромку земли на горизонте, она начинала осознавать, что именно удалось им совершить. Она вспоминала последнюю авантюру и представляла, как самодовольно-высокомерное лицо Бретейя сперва застилает потрясение, затем страх и, наконец, отчаяние, что он упустил маркизу дю Плесси де Бельер. Казалось, он так успешно выполнил свою миссию, а теперь должен явиться к Его Величеству с пустыми руками, с миссией, проваленной самым безответственным образом.       Поведение Колена Патюреля огорчало, хотя женщина понимала, что он имеет право гневаться и досадовать на нее. Его сила и энергия, его мудрость и рассудительно-простодушное отношение к жизни были нужны ей, как земля под ногами.       Анжелика сразу заметила изменившееся отношение экипажа. Матрос, приносивший воду и пищу, вдруг стал желать приятного аппетита, а на палубе ее больше не сторонились, словно прокаженной.       Капитан прислал к ней корабельного повара, одновременно выполняющего обязанности врача. Когда тот убедился, что жара у пациентки нет, Анжелика вежливо отказалась от дальнейшего осмотра и лечения. Ей нужен лишь отдых.       Однажды она вышла на верхнюю палубу. Корабль казался безлюдным, лишь кое-где угадывалось ленивое движение. Вдруг к женщине подошел сам капитан, дон Сапатеро, и указал на массивные ящики возле фальшборта.       — Море спокойное, ни буря, ни пираты нам сейчас не угрожают, так что сеньора может отдыхать там, надеюсь, что это поспособствует ее скорейшему выздоровлению. Сожалею, что не могу предложить сеньоре более удобных условий.       Эта тирада далась ему с заметным трудом. Чтобы не смущать благородного идальго, волею судьбы занявшегося торговлей, Анжелика лишь коротко поблагодарила его.       Свежий воздух — Анжелика порой даже засыпала на предоставленных ящиках, — пошел ей на пользу. Она дышала полной грудью, подставляла лицо соленым брызгам и свежему бризу, впитывала солнце, которое казалось не обжигающим, а живодательным. Прислушавшись к своим ощущениям, Анжелика рассмеялась: она сейчас похожа на персик, дозревающий на солнышке, наливающийся соком в ожидании своего часа.       Берег приближался. Уже разглядывались поселения над скалами.       Вечерело. По один бок солнце опускалось за океан, пока корабль не погрузился в сумерки окончательно. Берег с другой стороны корабля выдавал себя пригоршнями огоньков, рассеянными то тут, то там. Анжелике казалось, что ветер доносит запахи земли, зелени и дыма.       — Это уже Галисия, — любовно произнес капитан, совершенно неслышно появившись за спиной Анжелики. — Завтра на рассвете мы подойдем к Ла-Корунье.       Земля! Христианский мир! Сердце Анжелики забилось.       Дальнейшее путешествие уже не казалось нереальным. Дело за малым. Вот только как сложатся их с Коленом Патюрелем судьбы? Суждено ли им еще немного пройти рука об руку? Сможет ли она проследовать за ним дальше? А как же Флоримон и, особенно, Шарль-Анри, сын маршала, у которого она не имеет права отнимать славу и честь отца? Ох, тяжелые оковы титулов и драгоценностей… Как ей жить дальше?       Рассвет Анжелика встретила на палубе. В густом тумане горел огонь маяка — башни Геркулеса, освещающей путь морякам с римских времен.

* * *

      Огромный порт встретил путников шумом и суетой. Оказавшись на причале, Анжелика вздохнула и расправила плечи. По крайней мере, здесь ей не угрожает ни полиция короля Франции, ни пираты, ни воины Мулей Измаила, ни солдаты испанского губернатора. И у нее есть деньги, — цапнула она за руку воришку, дерзнувшего забраться под пояс с драгоценностями. Малый подскочил от неожиданности — откуда ему было знать, что эта странная девушка даже в полнейшей растерянности сечет все?       — Как тебя зовут? — спросила Анжелика, цепко удерживая мальчугана за руку.       — А-а-анхель, сеньора.       — Анхель, где здесь выгодно и без вопросов сторговаться с ростовщиком?       — В сторону Озы, — чуть задумался паренек. — С евреями в порту лучше не связываться.       — Проведешь?       — А что мне за это будет? — осмелел малец.       — Что-нибудь да перепадет. И, по крайней мере, не сдам тебя жандарму, — кивнула женщина в сторону стража порядка. Анхель рванул, но не тут-то было. — Да не бойся, не сдам. Зачем мне это?       — Пойдем…те, — обреченно протянул Анхель.       И Анжелика бойко зашагала за подростком, не почувствовав тоскливый взгляд со стороны «Королевы Изабеллы».       Пока они шли вдоль побережья, Анжелика расспросила про гостиницу и про рынок.       — А вы откуда?       — Из Сеуты.       — Жуткое местечко. Ядра летают над головой и прыгают под ногами.       — Да не то слово. Еле вырвалась, — с чувством призналась Анжелика.       — Но вы не испанка.       — Нет. Нам далеко?       — Почти пришли, сеньора. Это Диего Кота, он главный среди ростовщиков, — важно объяснил мальчуган, и тут же добавил пренебрежительно. — Он марран*.       Женщина зашла в лавку и вскоре вышла оттуда с мешочком монет разного достоинства.       Несколько досталось проводнику, и подросток вприпрыжку побежал прочь. Эта сеньора ему определенно понравилась. * Марраны — крещенные евреи в Испании и Португалии.       Первым делом Анжелика отправилась на рынок. Там она купила одежду — ношенную, но чистую и более закрытую, чем полураспахнутый корсаж Микелы из Сеуты, и приобрела некоторые туалетные принадлежности.       Вывеску оружейной лавки украшало изображение Марии Пита, жены оружейника, в прошлом веке спасшей Ла-Корунью от англичан. Несмотря на это, приход женщины вызвал насмешку хозяина. Но уверенность, с какой покупательница испытывала клинок, и ее доброе золото умягчили сердце гордого мужчины. С чувством глубокого удовлетворения Анжелика вышла из лавки. Насущные заботы и окружающая суета пробуждали в ней вкус к городской жизни.       Дон Севитос, хозяин гостиницы «Золотой Геркулес», неодобрительно отнесся к женщине, которую не сопровождал ни супруг, ни отец, ни брат. Но когда сеньора предпочла общаться с его женой, он почти растрогался. В конце концов, в жизни случается всякое. И если такая красавица ведет себя столь целомудренно и платит щедро, то тем более стоит быть с нею полюбезней.       Неторопливо выкупавшись в большой лохани, наполненной теплой, почти горячей водой, Анжелика с наслаждением занялась своими волосами.       Слипшиеся пряди вновь превратились в пышную шевелюру, непривычно пахнущую тимьяном. Волосы выгорели и стали почти белыми, подчеркивая смуглую кожу лица. Широкий гребень закрепил прическу на затылке. Анжелика вновь оделась в черное платье, на этот раз из довольно грубого льна, а голову покрыла белым бумазейным платком.       Заботы о теле натолкнули Анжелику на тревожные мысли, однако было дело, не терпящее отлагательств. Кто знает, что еще надумал Колен Патюрель. В ее воображении неведомый корабль уже увозил его куда-то к далеким берегам, разлучая с нею навсегда.       Анжелика не знала, кем он стал для нее: братом по пустыне, господином, по-отечески заботившимся о ней, или же мужчиной, к которому она сама испытывала и любовь, и страсть, — но она не хотела, чтобы между ними были обиды и недоразумения.       Колен Патюрель нашелся почти сразу. Он сидел в тени открытой галереи какого-то здания в компании моряков. Колен заметил Анжелику первым, и отделился от товарищей.       — Мадам маркиза, я должен вернуть ваши драгоценности, — обратился он к ней с поклоном.       — Ваше величество, прежде я должна с вами поговорить, — склонившись в реверансе, парировала дама.       Голубые глаза нормандца потемнели от гнева.       — Колен, — примирительно продолжила Анжелика, — давайте поговорим спокойно.       Моряк подчинился. Он не сможет отказать ей, несмотря ни на что. Руки с лиловыми шрамами сжались в кулаки и разжались. Колен молча направился в тень церкви Санта-Мария-дель-Кампо.       Огромный романский собор подавлял своей мощью, напоминая людям об их незначительности перед Всевышним и Его миром, но в то же время внушал смирение и успокаивал.       Нормандец остановился напротив спутницы. Зачем она пришла вновь? Что ей еще нужно?       Сейчас, когда утихло беспокойство и суета побега, Колен смог разглядеть Анжелику. Черты ее лица не оставляли сомнений, что перед ним все та же, с кем он делил испытания пустыни и сладость утешения. Однако весь ее облик благородной дамы, вопреки простоте одежды, напоминал о пропасти между ними. Колен злился: несмотря на честность перед собой, он не мог понять, почему одновременно и любит Анжелику, и ненавидит.       — Колен, почему ты сердишься на меня? Ведь в Сеуте мы помирились.       — Я не сержусь на тебя.       — Тем не менее, ты зол и обижен, Колен, — взгляд ее был нежным.       — Я не сержусь, малышка. Ты ушла, даже не оглянувшись, но вернулась, и я больше не могу злиться на тебя.       — Но ты ведь сам перестал замечать меня!       Колен усмехнулся.       — Так на корабле нельзя иначе, тогда я не смог бы тебя защитить. И капитан первый выкинул бы тебя за борт со мною заодно.       — Колен! — Анжелика бросилась ему на шею.       — Ну-ну, полегче, ягненочек! Мы не в пустыне.       Он не знал большего счастья, чем очутиться на диких тропах Рифа, без уверенности в завтрашнем дне и даже веры в него, но и без сомнений и противоречий; с надеждой и наедине со своей сестрой и возлюбленной.       — Колен, как мне тебя не хватало!       — Ласковая моя! Я должен держаться от тебя подальше, но не могу.       — Колен, ты все равно не веришь мне?       — Я был уверен в тебе в пустыне. Но сейчас, в городе, уже не знаю, чего сто́ит от тебя ожидать. Я даже не знаю, была ли ты искренней, или просто использовала любовь бывалого мужчины, чтобы убежать.       — Невысокого же вы обо мне мнения, ваше величество!       — А вам бы все шутить! Вы и в пустыне забавлялись любовью простолюдина, когда он стоял перед вам на коленях и склонялся к вашим ногам, как верный пес. Пресыщенная любовью принцев и маркизов, вы бросили подачку… — он не успел договорить.       — Вы гордец, Колен, да еще и глупец. Ведь за все время путешествия вы даже не заподозрили, что я знатная дама, чванливая, расчетливая, похотливая. И вы никогда не склонялись к моим ногам! Что касается меня, то я восхищалась вами, уважала, приравнивала вас к самому королю. Я считала вас своим господином, и вы внушали мне страх. Затем вы стали моим покровителем, несли меня на руках, сделали меня счастливой, — ее голос дрогнул, опустившись до шепота, — очень счастливой, Колен! Колен Патюрель, вы должны попросить у меня прощения за эти слова.       Он слушал ее как зачарованный и, казалось, готов был действительно склониться перед нею на колени.       — Простите меня, мадам, простите.       В глазах Анжелики появилась добрая, почти материнская улыбка.       — Какой же ты глупый, Колен.       Ее пальцы коснулась крутого лба моряка, отвели от его лица непокорные пряди, как будто перед ней был ребенок. Он перехватил ее руку и поцеловал ладонь.       — Ты меня просто подавляешь, — тихо проговорил он. — И, наверное, как раз потому, что ты — знатная дама, а я — простой мужлан.       — Нет, ты не мужлан, Колен, ты — король.       — Нет, я мужлан.       — Хорошо! Ты король мужланов, вот так!       Они рассмеялись. В этот миг они были так близки, так заговорщически нежны, что малейшее движение могло сблизить их губы. Анжелика поняла это у самого края. Будто обжегшись, она попыталась высвободить свою руку из рук Колена, но лишь вызвала бурю в его душе.       — Не здесь… — хрипло прошептала она.       Это было своего рода данью ему. Анжелика признавала его мужскую власть над собой и жаждала вновь ощутить ее силу. Он, Колен, способен волновать эту гордую, великолепную и смелую женщину, и счастье, которое он приносил ей, не было обманом.       Огонь разливался в его жилах вместе с кровью. Как он хотел снова наслаждаться ее красотой, ее добротой и лаской, ее искренностью, естественностью, совершенно невероятной для знатной дамы, ее смешливостью и одновременно покорностью мужчине.       — Мне некуда тебя вести, — проговорил он с полустоном-полухрипом от неутоленного желания и стыда из-за неспособности решить такую простую проблему. Это в пустыне он был для нее почти всемогущим!       — У тебя есть драгоценности, найди комнату в гостинице, — Анжелика достала из-под пояса деньги и сунула их в руку потерянному Колену. — Вот разменянные.       Он вспыхнул, но Анжелика взяла его за тыльную сторону ладони своей маленькой ручкой.       — Я тоже хочу этого, Колен. Ты вел, защищал и кормил меня столько времени, так неужели гордыня помешает тебе взять для нас двоих хоть что-то, что могу дать я?       И Колен покорился.

* * *

      Ожидая любовника, Анжелика отошла подальше и села под деревом. Здесь ее и нашел Колен. Он отвел ее в гостиницу неподалеку и молча поднялся с нею наверх.       Анжелика не замечала обстановки. Не глядя на почти уже раздетого возлюбленного, замершего в нерешительности, она дрожащими руками освобождалась от одежды, и сняв, наконец, сорочку, подошла к нему.       Мужчина опустился на колени и, обнял, прижался щекой к ее животу.       — Колен! — прижимая к себе его голову, Анжелика опустилась к нему. — Колен, мой любимый…       И снова запах мужского тела, здоровая кожа, невероятной силы мускулы, свежие губы в обрамлении светлой бороды.       Прильнув к возлюбленному, она несмело обнимала его в ответ. Они поднялись. Ее голова не доходила ему даже до плеч, и Анжелика прижалась губами к его груди. Тонкие руки оплетали его плечи, шею, торс, касались спины, задерживаясь на шрамах.       С рычащим стоном Колен Патюрель подхватил ее на руки и отнес на ложе, устеленное на этот раз чистым накрахмаленным бельем.       Вечерело. Солнце садилось, отбрасывая косые длинные тени. Анжелика лежала в кольце мужских рук и выводила пальцами витиеватые узоры на плече своего возлюбленного. Иногда она тянулась за поцелуем или отвечала на немой призыв его губ, восхитительно мягких и свежих, что казалось почти невероятным, учитывая характер и богатое прошлое их обладателя.       — Кто ты? Откуда ты такая?       Анжелика улыбнулась.       — Я — Мелюзина, колдунья из болот и лесов Пуату.       — Тогда понятно, почему ты такая красивая и смелая!       Рассмеявшись, Анжелика поудобнее устроила голову на его плече.       — Ты собираешься вернуться в Пуату?       Женщина враз посерьезнела.       — Вряд ли мне удастся вернуться в Пуату, — вздохнула она. — Я не хочу больше жить во Франции.       — Почему? — искренне удивился нормандец. — Разве не мечтали мы все вернуться домой, когда выберемся из рабства?       Анжелика прижалась к нему, словно ища защиты и черпая силы в его могучем теле.       — Я не хочу жить в стране, где моряк, достойный короля, чувствует себя униженным из-за того, что любит знатную даму, а королевский посланник, сущее ничтожество, смотрит на него с презрением. Где смелость, доброта, ум, преданность, честность не обретают своей истинной ценности… — она умолкла, обуреваемая своими мыслями.       — И что же ты собираешься делать?       — Заберу детей и уеду в Америку, — коротко сказала она, словно вновь готовясь к борьбе. — Если получится, конечно.       — И что же тебе помешает?       Анжелика перевернулась, прижавшись к мужчине спиной.       — Король, — глухо ответила она наконец. — В Сеуте мне объявили об аресте, так что во Францию я вернусь как преступница. О том, чтобы тайком увезти детей, не может быть и речи. Когда-то я вырвала своих сыновей из рук цыган, выкрала у торговца детьми… Из рук королевских стражей выкрасть моих мальчиков будет куда сложнее.       — Сколько у тебя детей? — мягко спросил он.       Кто бы знал, чего стоило ему сохранять спокойствие и рассудительность. Хотелось развернуть ее к себе и вновь накрыть своим телом, защитить и овладеть, а потом умчаться во Францию и вызволить детей, чтобы подарить ей, наконец, незамутненное счастье.       — Двое. Мой средний мальчик погиб на Средиземном море. Флоримону, старшему, скоро выполнится двенадцать, а Шарлю-Анри уже пять, — с мечтательной гордостью сказала она.       «И они дворяне», — подумал Колен, не заметив, что произнес это вслух.       — И они дворяне, — подтвердила Анжелика в прострации. — И если Флоримон, как и его отец, и так все потерял, то Шарля-Анри мне пришлось бы собственным решением лишать отцовского наследства.       — Это сын маршала? — уточнил Колен. — А кто отец вашего старшего сына?       — Мой первый муж был приговорен к смерти, обвиненный в колдовстве, но на самом деле из-за политики. А потом я узнала, — Анжелика повернулась к Колену лицом, — что он был тайно помилован, а затем сбежал. След привел меня на Средиземное море…       — И что же?       — Меццо-Морте сообщил, что три года назад он умер от чумы в Тетуане.       — Эта алжирская собака брешет!       Анжелика спряталась на его груди.       — Чума не щадит никого… — прошептала она еле слышно. — Колен, я устала надеяться и терять надежду. Еще одного разочарования я не выдержу.       Она заплакала, тихо, а потом горько, навзрыд, оплакивая одновременно и крушение надежды, и смерть мужа, и беспомощность.       Колен был совершенно бессилен перед слезами. Усевшись в постели, он усадил Анжелику себе на колени.       — Ну, полноте, крошка. Тише, тише, ягненочек мой, моя храбрая и мужественная малышка.       Взяв себя в руки, Анжелика утихла, и лишь иногда судорожные всхлипы вырывались из ее горла.       — Я хочу жить дальше, Колен, — сказала она и тут же закусила губу. — Мне не впервые продолжать жить вопреки всему.       Мужчина гладил ее по спине, отводя волосы и зарываясь шершавыми пальцами в их шелк. Он верил ей. Только такая жизнь могла выковать ее характер, сильный и гибкий.       — Я должна как можно скорее вернуться во Францию, пока моего возвращения никто не ожидает. У меня есть лишь один шанс покинуть королевство — если я успею раньше, чем Бретей доберется до Парижа и сообщит о моем бегстве. Надеюсь, он задержится в Сеуте, разыскивая меня, — Анжелика уже смеялась, — а Микела еще немного поводит его за нос. Да и вряд ли Бретей поспешит к королю отчитываться о провале.       — Ты была любовницей короля? — хрипло спросил моряк.       — Нет, я отказалась быть его, — сдержанно сказала она и добавила живо. — Как в другое время отказалась стать наложницей Мулей Исмаила.       — Ты вернешь своих детей, малышка, — только и ответил он.       Анжелика молча кивнула, высвободилась из его рук и вытянулась на ложе. Слабыми руками она привлекла мужчину к себе и прикоснулась губами к его груди, укрытой курчавыми волосами.       Уже засыпая, Колен Патюрель прошептал:       — Завтра я найду корабль, и мы отправимся во Францию…       Разговор окончился поздним вечером, когда сквозь окно в комнату уже проникал свет луны, а любовники подкрепляли силы едой.       — Завтра я найду корабль, чтобы забрать твоих детей.       — Ты поедешь со мной во Францию?       — Тебе нельзя ехать одной, — рассудительно протянул Колен. — Я буду сопровождать, чтобы с тобой ничего не случилось на корабле. А потом прослежу, чтобы ты незаметно вышла в порту во Франции.       Анжелика смутилась.       — А что ты сам собирался делать?       — Еще не решил точно. Сегодня я столковался, и меня готовы взять в команду одного торгового судна, но я сомневаюсь, стоит ли иметь дело с испанцами. В Мекнесе я достаточно насмотрелся на них. Это страшная смесь алчности и фанатизма, которую не могли утихомирить даже кандалы рабства и равность всех перед смертью… — страстно повел он свою речь.       Анжелика молча внимала. Наблюдательность и жизненная мудрость Колена Патюреля не впервые поражала ее. Казалось, он способен разобраться во всех человеческих слабостях и намерениях, чтобы найти единственный верный способ разрешить противоречие.       — И что же теперь?       Нормандец пожал плечами.       — Наведаюсь на свою родину, в Сан-Валери-ан-Ко. У меня есть сестра, а может, и мать еще жива. А уже из Франции отправлюсь в путешествие в дальние страны. Я ведь душой и телом связан с морем.       — Ты не хочешь поехать в Америку?       Повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь цикадами за окном.       — Я хочу стать богатым. И когда я смогу наряжать тебя в шелка, дарить украшения, как вон те, — кивнул он в сторону одежды, среди которой прятались драгоценности, — тогда я найду тебя. И если я все еще буду нужен тебе, то заберу тогда к себе, с детьми ты будешь, или без них.       — Думаешь, мне нужны все эти шелка? Что я всегда жила, как знатная дама? — возмутилась Анжелика.       — Ты много путешествовала, — уклончиво ответил мужчина, — многое видала. Но ты маркиза, придворная дама, возлюбленная короля, разве я не прав? — он перевел дух, собираясь с мыслями. — Не знал бы я тебя так, как знаю, я бы даже не посмотрел в твою сторону. Но я тебя не только люблю, я тебя уважаю. Так почему и ты не можешь принять мое решение?       — Я приму любое твое решение, подчинюсь ему. Но я боюсь потерять тебя, потерять навсегда.       — Ты думаешь, что я соглашусь сидеть у твоих ног? Или что повезу куда-то, сам не зная куда и на что?       — Нет, Колен. Это был бы уже не ты. Но только пообещай, что вернешься.       Колен Патюрель молча обдумывал ее слова, и затем спокойно, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном, проговорил.       — Мы еще увидимся, даст Бог. Обещаю.