Супруги
5 ноября 2020 г., 19:28
Что ж, буду жить, приемля как условье, Что ты верна. Хоть стала ты иной, Но тень любви нам кажется любовью. Не сердцем - так глазами будь со мной. Твой взор не говорит о перемене. Он не таит ни скуки, ни вражды. Есть лица, на которых преступленья Чертят неизгладимые следы. Но, видно, так угодно высшим силам: Пусть лгут твои прекрасные уста, Но в этом взоре, ласковом и милом, По-прежнему сияет чистота. Прекрасно было яблоко, что с древа Адаму на беду сорвала Ева.
Первое, что заметила Анжелика, войдя в каюту, была маска на столе. Рядом с нею переливались оттенками черного шляпа и шелковый платок. Мужчина стоял спиной к двери. Его голова почти упиралась в потолок каюты. Дверь затворилась, и Рескатор, наконец, обернулся. Анжелика шагнула вперед, словно в пропасть. — Жоффрей? — руки невесомо коснулись атласного камзола на его груди. Анжелика жадно вглядывалась в его лицо — узнавая и отмечая изменения. Темные блестящие глаза, орлиный нос, высокие скулы… Годы смягчили линии шрамов, а черты лица, наоборот, казались еще более четкими и твердыми. Пожалуй, лишь оттянутое веко все еще могло внушать страх и отвращение. Женщина перевела взгляд на чувственные губы в обрамлении бороды и вспомнила их поразительную нежность, те головокружительные поцелуи, которые эти губы дарили ей когда-то. Легким движением муж провел пальцем по ее скуле. Она плачет? Анжелика только сейчас поняла, что Жоффрей все это время тоже разглядывал ее. Что он ищет на ее лице? Образ своей юной супруги или же следы лет, прожитых в разлуке? Находит ли он ее красивой, или разочарован? На его лице застыло выражение чуть насмешливой невозмутимости. Даже без маски он оставался в ней. Жоффррей не делал ни малейшей попытки обнять ее, прижать к себе, поцеловать — естественное после долгой разлуки желание, даже если бы прежде их отношения были прохладными. — Присаживайтесь, мадам, — указал он на восточный диван, устеленный мягким ковром, а сам остался стоять, возвышаясь над всем. Анжелика опустилась на краешек дивана. Она была словно на ладони перед хозяином корабля. Растерянный взгляд женщины не останавливался ни на чем, пальцы чинно сложенных рук судорожно переплелись. — Вы совсем не рады меня видеть, Жоффрей? — обратилась она к нему. Неужели все ее мечты о встрече были лишь иллюзией, миражом в мертвой пустыне? Такой простой вопрос неожиданно сбил мужчину с толку. Что ж, не удивительно, что эта женщина умудрилась попасть во все возможные приключения. С такой-то стремительностью! — Вас, это кого? Невольницу, которую я купил за баснословную цену? — Рескатор держался подчеркнуто серьезно и невозмутимо. — Или же маркизу дю Плесси де Белльер, любовницу короля Франции, спутавшуюся с королем христианских рабов Мекнеса? Уж боюсь загадывать о других ваших увлечениях. Ответ мужа оглушил и глубоко ранил Анжелику. Последние десять лет жизни предстали перед нею чередой непоправимых ошибок, которые он ей не простит. Объяснять ему что-то? Любые объяснения будут жалкими и неубедительными оправданиями. Если она поддастся панике, то уже точно потеряет ту тонкую нить, которая сможет привести к взаимопониманию и спасти хотя бы память об их любви. — Графиню де Пейрак, свою жену и мать своих детей — ее вы не желаете во мне видеть? — С некоторых пор вы носите другой титул, мадам. — Но вы живы, и мой второй брак недействителен, — легко ответила Анжелика. — Так что я являюсь только вашей женой если не перед людьми, то перед Богом. Прямота и достоинство ее позиции глубоко взволновали мужчину. Рескатор прошелся по каюте и остановился напротив Анжелики: — Да, вы моя жена, однако жена с весьма сомнительным прошлым и настоящим. Это был ее муж, но муж, ожидающий поведения Пенелопы, а теперь готовый обрушить на нее весь свой праведный гнев за легкомыслие. И сейчас он стоял прямо перед нею, скрестив руки на груди, словно надменный судья. Внезапный приступ тошноты напомнил Анжелике еще об одном человеке, разделяющем их надежней, чем все ее ошибки прошлого разом взятые. Жоффрей слишком горд, он никогда не примет ребенка, которого зачал в ее чреве другой мужчина. Она положила руку на свой плоский живот. Она уже любила это дитя. Анжелика выпрямилась, и тошнота стала отступать. — Вы ожидали, что я умру в тот день, когда разожгли костер на Гревской площади? Но в тот день родился Кантор, — Анжелика улыбнулась. — Мне было чуть более двадцати лет, и я имела двух маленьких детей на руках — детей колдуна, от которых, как и от меня, все отказались. Имела ли я право умереть от боли и безнадежности? Я любила вас, и продолжала любить, хранила в сердце эту любовь, как величайшее сокровище… — ее голос сошел до хриплого шепота, — но я должна была жить дальше, подыматься из нищеты, дать нашим детям то, что полагается им по происхождению, и самой занять то положение, которое возвышало бы, а не умаляло… Рескатор живо представил свою вдову. Сейчас это было несложно — истощенная почти до прозрачности, в простом черном платье и безыскусном платке — в таком почти нищенском обличье Анжелика казалась необычайно гармоничной. Это было бы невозможным, если бы раньше она знала только драгоценные наряды и почести, которых, без сомнения, достойна. «Самая прекрасная из придворных дам, — рассказывали ему. — Больше королева, чем сама королева». Нет, судьба затворницы — не для нее. Она слишком красива, и в ней слишком много жизни, даже если сам он умер. Он должен проще относиться к прошлому своей жены, если хочет оставить ее рядом с собой. А он хочет. Он понял достаточно, когда получил известие о ее смерти. Нити, которые привязывают его сердце и тело к этому зеленоглазому идолу, сотканному из мрамора, золота и морских волн, слишком прочны, чтобы он добровольно согласиться с потерей. И сейчас мужчину влекла столько даже ее красота, сколько энергия жизни, внутренний огонь, текучесть воды, свобода воздуха — изменчивость, легкость, и в то же время сила, постоянство. Он чувствовал, что готов простить ей все, если только она захочет остаться с ним. Когда речь идет об Анжелике, все доводы рассудка и гордости отступают перед непреодолимым влечением к ней. И это невыносимо. Рескатор расхаживал по каюте — вопреки стараниям сохранить невозмутимость. Когда же после долгого молчания он обратился к Анжелике, лицо его было сурово и непроницаемо. — Почему вы отправились на Средиземное море? — спросил он. — Узнав, что вы не были сожжены, я отправилась на ваши поиски. — Откуда вам стало это известно? Женщина неопределенно махнула рукой. — Из документов о вашем аресте и бегстве… От короля. Взгляд Рескатора заискрился. — И почему он их вам дал? — Какое это уже имеет значение? — Отвечайте, — жестко перебил ее пират. Анжелика задумалась. — Он надеялся таким образом добиться расположения. Глаза мужчины сузились. — Не хотите ли вы сказать, что не были его любовницей? Анжелика вскочила: — Как я могла?! Отдаться ему после того, как он осудил вас на мучительную смерть и забвение?! Он в волнении переставлял безделушки на полочках шкафа, касался оружия. — И король отпустил вас на поиски? На Средиземное море? — его удивленный голос зазвучал неожиданно мягко. Анжелика вдруг сникла. — Нет, он запер меня в Париже. И сейчас меня должны были везти во Францию под конвоем. — С чего вдруг такие выводы? — развеселился Рескатор. — Он послал корабль, чтобы вызволить меня из Мекнеса, а потом арестовать и привезти во Францию. — Бедняга! Выпала же на его долю такая зазноба! Анжелика кинула на мужа недобрый взгляд. Он расхохотался. — И что же дальше? Насколько мне известно, покидая моего доброго друга Мулей Исмаила, вы променяли общество французского посланника, на компанию беглых рабов. — Да какая разница? — огрызнулась она, разозленная тем, как легковесно он отнесся к ее злоключениям. — Это значит, что возвращаться к королю Франции вам нельзя, и вы решили связать судьбу с королем рабов. Его взгляд цепко удерживал ее, но Анжелика и не думала сдаваться. — Вы полагаете, что женщина настолько несамостоятельна и нуждается в покровителе, что готова отдаться любому мало-мальски подходящему для этого мужчине? Похоже, монсеньор, вы слишком привыкли к наложницам и забыли характер француженок. — Не вы ли только что уверяли, что связывали жизнь с мужчинами, чтобы выжить? — Чтобы выжить, женщине необходима любовь, — тихо ответила она и отвернулась. Снаружи волны плескались о бок корабля, послышался чей-то деловитый возглас. Анжелика подошла к иллюминатору, стремясь прийти в себя и осмыслить происходящее. — Что вы скажете о чашечке кофе, мадам? — вдруг спросил ее муж. — Кофе? Настоящего турецкого кофе? — моментально оживилась Анжелика. — Да, турецкого кофе, как тот, который пьют в Кандии. Женщина прислушалась к себе. — Да. А еще я хочу есть. Рескатор коротко рассмеялся. Неожиданно он подошел к ней и, приобняв за талию, вновь провел к дивану. — Присаживайтесь, прошу вас, — на этот раз в его глазах была теплая улыбка. Придерживая за руку, он помог ей устроиться поудобнее. Где-то снаружи прозвенел колокольчик. — Обед будет чуть позднее, а пока что насладимся божественным напитком, — обратился он к Анжелике, не ожидая ее ответа. Через несколько минут перед ними уже стояли кофейник и прочие принадлежности. Аромат кофе проник в сознание Анжелики, вызвав почти детскую радость, столь необходимую после трудного разговора. Румянец вернулся на ее щеки. Слуги уже не было в комнате. Анжелика поставила опустевшую чашечку, и Рескатор нагнулся, чтобы снова наполнить ее. — Что привело вас в Ла-Корунью? — вдруг спросила Анжелика, удержав кофе у самых губ. — Это крупнейший порт, поддерживающий отношения с Новым Светом. Мне нужно установить кое-какие связи и набрать знающих людей для того дела, которое я замыслил. — Вы покидаете Средиземное море? — Да, это так. Я дал слово, что уеду, в обмен на безопасность дорогого мне человека. Анжелика с удивлением взглянула на мужа, но он не счел нужным объяснять ей что-то еще. — И теперь вы намереваетесь отправиться в Америку? И чем вы собираетесь заняться? Рескатор пытливо смотрел на Анжелику, принимая какое-то важное решение. — Почему вас это интересует? Анжелика пожала плечами. — Все-таки вы мой муж, хотите вы или нет… Кроме того, — оживилась она, — во Франции я владею двумя суднами, которые ведут торговлю с Антильскими островами. — Браво, мадам! — похоже, восхищение Рескатора было искренним. — Однако это предприятие сопряжено с определенными рисками. — Они оправданы, монсеньор. Привозить товары куда выгоднее, чем покупать их у торговцев. — И чем же вы занимаетесь? — граф де Пейрак не сводил с нее глаз. Определенно, его жена — настоящий уникум. Не зря ее пришлось покорять с помощью математики. Анжелика наслаждалась вниманием мужа. — Я заставила парижан полюбить горячий шоколад. Рескатор смотрел на нее с нежностью и восхищением, бессознательно поглаживая пальцем пульсирующие губы.* * *
Обедали втроем. Кантор болтал без умолку, удивив и отца, и мать. Поглядывая на отца в поиске поддержки, мальчик рассказывал матери о своем житье в Палермо и на море. Сияя от чувства собственной важности он живописал, как был ранен в ногу, когда «Морской орел» вступил в бой с алжирскими пиратами. Анжелика слушала его с замиранием сердца и с гордостью. О таком слушателе Кантор мог только мечтать. Еще бы, он был настоящим героем! За него переживали, им восхищались! И кто? Мама — самая красивая, самая восхитительная женщина, которую он когда-либо видел. И самая добрая, любящая. Наконец, обед окончился, а Кантор угомонился. Забравшись с ногами на диван, он уселся в объятия матери. — Мама, а как Шарль-Анри? — неожиданно спросил он. — Сколько ему сейчас? — В январе исполнилось пять. — Ого! А когда я уезжал, он был вот таким, — показал он руками. — Я помню, как увидел его первый раз. А я тоже был таким маленьким? Анжелика рассмеялась. — Еще меньше, мой милый. — Расскажите! Пожалуйста! Анжелика переложила его голову и плечи себе на колени и склонилась над сыном. — Ты был очень серьезным. И почти никогда не плакал, но должен был всегда видеть маму. А потом ты подрос и стал больше всего дружить с братом. — Пока мы не переселились в дю Ботрейи, мы с ним жили в одной комнате. — Однажды вечером я зашла к вам и услышала, как ты пел. Ты был похож на ангелочка в раю, — женщина улыбалась. — Тебе было всего три года. Кантор задумался, устремив свои зеленые, как у матери, глаза в бесконечность, неловко перевернулся на бок, так что Анжелика охнула, и обнял ее за талию, уткнувшись носом в мягкий живот. — Я и сейчас люблю петь, матушка, — наконец, произнес он, снова переворачиваясь на спину. — Хотите, я спою? — Пой, сынок. Я очень хочу слышать, как ты поешь. Кантор встал и взял гитару, с которой не разлучался почти никогда. Голос мальчика еще не огрубел, но уже окреп, стал сильным, как у взрослого певца. Анжелику восхитил тембр, чистота звука, дикция. Люлли ошибся: ее Кантор будет петь, даже когда вырастет и станет мужчиной, так же, как пел его отец. Взгляды родителей были прикованы к сыну.* * *
Уже вечерело, когда Анжелика осталась с мужем наедине. Его глаза непонятно блестели. Ей на мгновенье почудилось, что в них горит желание, и женщина неожиданно смутилась. Сколько раз она смело принимала откровенное вожделение, но сейчас вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, только что покинувшей стены монастыря. Мужчина остановился в полушаге от своей жены. Он был одновременно и слишком близко, и слишком далеко. Анжелике казалось, что муж замечает ее смятение и забавляется им. — Кантор в восторге от встречи с вами. Анжелика нерешительно кивнула в ответ и отступила. — Признаюсь, за эти годы у меня сложилось впечатление, что он вовсе не скучает по матери, — продолжил он с бесстрастным интересом. Чувства Анжелики раздвоились. Она вспоминала, как мало внимания и любви сыну, став придворной дамой, но жестокость мужа ее поразила. — И поэтому вы решили не сообщать, что он жив? — вспылила она. — Почему вы не сообщили, что он с вами? Зачем причинили еще одно горе его матери и брату? — Я имел основания полагать, что вы были не слишком любящей матерью, — спокойно объяснил Рескатор. — Какие основания?! Как я могу не любить своих детей, если я растила их, отдавала им последний кусок хлеба, я… Она не договорила: «себя продавала ради них», — но это лишь обострило чувство горечи. На лице мужа блуждало непонятное выражение, и Анжелику осенило: — Да вы не сына прятали! Вы хотели, чтобы я не знала, что живы именно вы! — К тому времени вы были счастливы замужем за маркизом дю Плесси де Бельер. Анжелика вспыхнула, а мужчина продолжил: — Филипп дю Плесси де Бельер, — произнес он с расстановкой. — Ваш красавец-кузен, в которого вы были немножко влюблены. Моя дорогая, я не любитель фарсов, и не намерен был возвращать с того света мужа, навязанного вам отцом, когда вы смогли, наконец, исполнить мечту юности. — Как вы можете так думать? — Я бы смог предположить иное, если бы вы жили в заботах о детях, или если бы вышли замуж за кого-нибудь другого. Анжелика подавленно молчала. — Ну вот, видите, — мягко пророкотал он, почти добив ее самообладание, — мое воскрешение было бы совершенно некстати. Как, впрочем, и сейчас, когда рядом с новым избранником померк даже образ прекрасного кузена. — Вы сомневаетесь в том, что я любила вас? Что хранила память о нашей любви все эти годы?! — Анжелика была возмущена. — Вы не верите, что я, отказавшись от всего, отправилась в опасное путешествие, чтобы найти вас? Она была прекрасна в страстном гневе. Это признание в любви, пускай и прошедшей, — оно было ответом на потаенные желания мужчины, захватывающие все больше и больше с тех пор, как он встретился с нею вновь. Сегодня он не просто любовался нежностью мадонны, с которой она склонялась к его сыну. Он мечтал и сам оказаться на месте Кантора: обнимать Анжелику и вдыхать ее теплый запах, безоглядно радоваться встрече, наслаждаться взаимностью и ее любовью, сквозившей в каждом движении и взгляде. А с ним она была настороженной и скованной, почти как в Тулузе. Он вспомнил, что любовь не терпит поспешности, но дальнейший разговор пошел совершенно не так, как хотелось бы. Почему? Не потому ли, что Анжелика в глубине души и не желала примирения? Желание и сомненья раздирали его душу. Приняв невозмутимый вид, Рескатор остановился напротив женщины. — Трогательно прощаясь с Коленом Патюрелем, вы шли на встречу с воскресшим мужем, не так ли, моя дорогая? Так что позвольте усомниться в искренности ваших слов. — Вы ничего не понимаете! — Анжелика в отчаянии заломила руки. — Да, я любила и Филиппа, и Колена, но как можно сравнивать эту любовь с теми чувствами, которые внушали мне вы? Разве появились бы они в моей жизни, если бы судьба нас не разлучила? Нет, она не откажется от них и от своей жизни. И если он не поймет, тем хуже. — Вы были очень молоды, — успокаивающе ответил он. — Какое-то время я вас развлекал, и вы привязались ко мне. Но я никогда, даже в те времена, я не думал, что вы созданы для верности, и не ждал ее от вас на протяжении этих лет. Проигнорировав яростный взгляд Анжелики, он продолжил: — Впрочем, ворошить прошлое бессмысленно, а тем более бесполезно пытаться воскресить его. Мы изменились. Можете ли вы сказать, что все еще любите меня? Голова раскалывалась. Анжелике казалось, что это фарс, смысл которого ускользает от ее понимания. Женщина сжала виски руками. Наконец, она подняла лицо к мужу. — Если вы не видите во мне свою жену и мать своих детей, то почему же пришли ко мне вслед за сыном? — Потому что он мой сын. Анжелика встала. Сердце выпрыгивало из груди, но голова была ясной. — А я для вас кто? Мужчина замер, глядя в ее глаза, в которых сейчас бушевал океан. Еще одно неосторожное слово, и стихия уже никогда не покорится ему. Она уйдет, возможно, не сказав ни слова больше, а он, опустошенный и оставленный, на этот раз уже точно пойдет ко дну. Еще одну потерю Анжелики — теперь уже по своей вине — он не переживет. — Вы женщина, за свободу которой я отдал корабль, и ни разу об это мне пожалел, и повторил бы это снова и снова. Вы женщина, за безопасность которой я оставил Средиземное море. Женщина, которую я не успел вырвать из рук Мулей Исмаила, и за которой едва не отправился в пустыню, чтобы найти хотя бы ее могилу. Вы мать моих детей, мое дитя, моя единственная любовь, моя жизнь, — Жоффрей осторожно привлекал ее к себе. Его хриплый голос звучал чарующей музыкой, и Анжелике казалось, что это марево, плод ее воспаленного переживаниями воображения. — Лесная фея, болотный эльф, обольстительная морская сирена… Вы тысячелики, и я люблю вас в каждом вашем новом обличье… Ваши бездонные глаза, глядящие на меня с недоверчивым изумлением, и зовущие губы… Вашу манящую кожу, шелк ваших волос, в который вы можете укутаться, словно в восточное покрывало, прекрасное тело, ревностно скрываемое под этим черным платьем… Он осторожно целовал ее лицо, перемежая поцелуи словами, ласкал шею, обнаженные из-под платья плечи, прижимал к себе, сгорая от собственного желания и боясь спугнуть свою возлюбленную. Наконец, ее губы дрогнули под его губами и несмело приоткрылись. Анжелика цеплялась слабыми руками за одежду мужа, касалась дрожащими пальцами его лица, все еще не веря в происходящее. Мужчина поднял ее на руки и отнес на низкий мягкий диван, снова и снова целовал свою ее, расшнуровал корсаж ее платья, сквозь ткань сорочки касался прохладными ладонями тонкого тела. Анжелика тонула в его прикосновениях, словах, взгляде, но какая-то мысль мешала ей предаться любви. Не обернется ли сказка очередным разочарованием, нестерпимо горьким после упоительного сна? — Жоффрей… — Да, любовь моя… — Жоффрей, я не могу… Я должна сказать вам… — Мы и так слишком долго говорили, — знакомая улыбка очаровывала женщину, манила и обещала сладкое забвенье. Умелые губы вновь прижались к ее губам, даря забытое наслаждение. Воздуха стало не хватать. — Жоффрей, — положила она руку ему на грудь, то ли лаская, то ли отстраняя. — Жоффрей, я беременна.
