Отцы и дети

      Ссора с мужем раскололась в ее памяти на отдельные куски.       Анжелика помнила его горький, почти безумный хохот.       — Несколько преждевременно, мадам. Не находите?       За этот смех и за эти слова Анжелика готова была залепить мужу пощечину. Хотя чего еще следовало ожидать от Жоффрея де Пейрака, а тем более, от того циничного пирата, каким он стал. Лучше бы он накинулся на нее с упреками и обвинениями.       — Насколько мне известно, Мулей Исмаил быть отцом этого ребенка не может, — теперь голос мужа звучал холодно и резко. — Значит, вы зачали его уже в пути. Сколько вас вышло из Мекнеса?       — С вами, моя дорогая, никогда не знаешь, чего ожидать, так что благоразумней будет приготовиться к худшему. Ну, что ж, тогда остается Колен Патюрель… Не только возлюбленный, но и отец ребенка.       — Жоффрей, я не собираюсь навязывать вам ни своего ребенка, ни себя.       — Для шлюхи вашего пошиба — весьма благородные понятия о чести. Но неужели вы хоть на миг допустили, что я бы его принял?       Безграничное горе и бездонная пропасть унижения, а потом пустота.       — Нет, вы слишком горды для этого…       — Уходите. Уходите, я не желаю вас видеть.       Налитое свинцом тело и ватная голова не позволяли даже пошевелиться.       — Уходите, чтобы я не стал убийцей своей жены.       Кое-как удалось подняться и дойти до выхода. Дверь оказалась слишком тяжелой и не поддавалась.       Рескатор, разозлённый, подскочил, толкнул дверь и с издевкой поклонился, предлагая пройти вперед.       В сумерках корабль казался морским чудовищем, качающимся на мягких волнах.       Язон сопровождал ее до шлюпки, перелив гитары. Кантор, устроившийся было на верхней палубе, вскочил при виде матери. Глухое недовольство Язона, смиренное пожеланием сына хозяина.       — Я люблю тебя, мой мальчик. Я найду тебя.       — Мама, не уходите…       Над нею, стоящей на коленях, — слезы в мальчишечьих глазах, искривленный сдерживаемым рыданием рот.       — Мама! Матушка!       Сильное худенькое тельце в ее руках.       — Довольно, — резкий окрик Язона кнутом рассек воздух. Так надсмотрщики покрикивают на замешкавшихся рабов.       — Мой херувим… Я найду тебя.       Качающаяся под ногами палуба. Шлюпка и удары весел. Причал.       — Колен? Ты ждал меня?       — Матросы с «Морского орла» сказали, что все это время ты провела с сыном и с Рескатором.       — Как оказалась, это и есть мой муж, — собственный горький смех вторил недавнему хохоту Жоффрея.       — Ты оставила его?       — Он не принял меня. Он не принял моего ребенка.       — Как так?       — Это понятно. Можно забыть измены, но наблюдать, как женщина вынашивает чужого ребенка, рожает его, любит, воспитывает… Принять этого ребенка как своего или позориться бастардом жены — на такое редко кто способен. Для него честь дороже жизни.       — Ты беременна? — переспросил нормандец.       — Я узнала сегодня утром, Колен, пока ты искал корабль. Я ношу под сердцем дитя пустыни.       — Ягненочек, как же теперь? — детское потрясение на его бородатом лице.       Она снова очутилась в надежном когда-то убежище его объятий. В детстве все горести и проблемы разрешались, стоило оказаться на руках отца или бородача Гийома Люцена. Но Гийом умер. А потом появились беды, против которых даже их объятья были бессильны.       — Я увезу тебя. Я увезу тебя во Францию, и если захочешь, ты будешь жить со мной. А нет, то вернешься к своим богатствам и титулам, снова станешь знатной дамой… И если тебе не нужен этот ребеночек, ты отдашь его мне. Пускай это будет девочка… или мальчик.       Глупый Колен… Она ни за что не откажется от этого ребенка. И пускай Жоффрей-Рескатор проклинает ее, пускай гонит ее, она все равно приведет в свет это дитя, будет любить его и воспитывать.       Огрубелые пальцы стирали с щек ее тихие слезы.       — Колен, я никогда не оставлю твоего ребенка. Я уже люблю его.       Кожа его лица совершенно не такая, как у Рескатора, — смуглая от рабства и пустыни, продубленная морскими ветрами.       Анжелика высвободилась из его объятий.       — А теперь мне пора идти.       — Анжелика, пойдем со мной.       — Я не могу, Колен. Он отказался от меня, но я замужем. Я не могу любить тебя.       — Куда ты сейчас пойдешь? Ты была моей сестрой.       — Есть гостиница.       — Я проведу тебя.       — Не нужно.       — В порту небезопасно, — он развернулся в сторону гостиницы и мягко, но не допуская возражений, взял ее за руку. — Пойдем.       — Мне в другую сторону.       — Ты боишься, что я останусь с тобой? — он, кажется, рассердился. — Не веришь мне больше?       — Я боюсь оставаться даже со своими воспоминаниями. Ты мне дорог, но я не могу остаться с тобой. Не надо меня сопровождать. У меня есть кинжал, и я умею защитить себя.       Высвободив руку, она направилась в сторону Озы.       Уже у входа в «Золотой Геркулес» Анжелика обернулась и на залитой лунным светом площади заметила великана-нормандца.       — Спасибо тебе, Колен, — прошептала она.

* * *

      Солнце еще едва-едва окрасило нежными красками небо над Ла-Коруньей, когда Анжелика вышла из гостиницы. Теплый бурнус Колена защищал ее от ночной прохлады. Кожаные башмачки гулко отстукали шаг по мощеной площади в сторону порта.        «Фортуна», шхуна, о которой вчера говорил нормандец, готовилась к отплытию. Анжелика нашла капитана и с помощью драгоценностей вскоре поднялась на борт судна.       Корабль шел навстречу волнам. Анжелика почти не замечала ни смены дня и ночи, ни происходящего за перегородкой, все время проводя в каюте. Для нее существовало только прошлое и будущее.       Иногда она пыталась представить, что сейчас происходит в городе, который покинула. Временами она сомневалась, правильно ли поступила, уехав и не попытавшись поговорить с мужем еще раз. Тем вечером, той ночью она разрывалась на части от боли и унижения. Но одновременно осознавала, насколько естественной была реакция Жоффрея. Невозможность что-либо изменить то толкала ее к отчаянию, то предлагала покорность перед фатумом, увиденную на Востоке, то погружала в смирение перед закономерным следствием своего греха. Пускай в пустыне их близость с Коленом стала единственным шансом выжить, но ведь сколько было в ее жизни других любовников, связь с которыми не оставила плода.       Из Ла-Коруньи Анжелика бежала, боясь снова встретить мужа, его презрительный взгляд, уничижающий или насмешливо-равнодушный. Еще больше она боялась, что завтра утром она придет в порт, чтобы встретиться с Жоффреем, но «Морской орел» уже снимется с якоря. Хотя нет, это была бы слишком большая честь — менять из-за нее свои планы. Со смесью страха и обреченности Анжелика отправилась искать судно, о котором вчера говорил Колен. Пускай судьба укажет, что ей делать — уезжать или остаться.       Анжелика порой почти ненавидела графа де Пейрака за его непомерную гордыню и причиненную ей и Кантору боль, но с горечью понимала, что именно это качество сделало его тем великолепным сеньором, которого она полюбила в дни юности, и тем покровительствующим корсаром, который очаровал ее прошлым летом.       Колена и Кантора она не могла вспоминать без слез. И если Кантор хотя бы сохранил отца и был счастлив тому образу жизни, который вел подле него, то Колен, должно быть, остался совершенно опустошенным. Но он сильный, он вернет свою спокойную непоколебимость и страстную безмятежность. И ее отъезд поможет ему в этом.       Все чаще Анжелика вспоминала Флоримона и Шарля-Анри. Как они? Где они сейчас? Она была уверена, что немилость практически не коснулась ее сыновей. Если бы Флоримон в дни ее побега оставался при дворе, то наверняка лишился бы места, но сейчас он должен спокойно зубрить латынь, богословие и изучать естественные науки у иезуитов.       При мысли о Шарле-Анри ее сердце сжималось. Сын маршала и крестник короля, он находился в более надежном положении, чем мать и брат. Но Шарль-Анри оказался бастардом. Филипп, прости меня! Для тебя честь и достоинство всегда были дороже жизни, а твой брак и твой сын оказались незаконными.       Есть еще одно дитя, положение которого самое затруднительное, хоть и донельзя определенное. Анжелика ласково положила руку на живот. Ей почему-то казалось, что этого ребенка она будет любить больше всех остальных.       Мысли о детях были похожи на молодую поросль, распускающуюся на пепелище ее души и скрывающую следы былых ран.       Анжелика еще не знала, что предпримет, вернувшись во Францию, однако была уверенна в одном — ей, во что бы то ни стало, нужно опередить Бретейя, пока ее никто не ожидает в Париже. Она надеялась, что Бретей не будет спешить с известием о бесславном провале своей миссии. О, как, должно быть, он зол на маркизу дю Плесси де Бельер, уже во второй раз выставившую и лично его, и весь дипломатический корпус ни на что не способными неудачниками.

* * *

      Не останавливаясь в Гавре, «Фортуна» почти достигла Руана. Корабль вошел в одну из заводей, и под покровом ночи темные тени принялись выгружать какие-то тюки в плоскодонки, очевидно, поджидавшие на берегу. Лодки сделали несколько ходок, но пассажирку высадили на берег за первой.       Об этой стоянке Анжелика узнала случайно, проснувшись среди ночи и почувствовав, что корабль стоит на рейде. Неужели это Руан? Ведь капитан предупредил, что в порт они войдут только спозаранку. На палубе было темно, но кипела скрытая работа. Анжелика вспомнила слова Колена, что судно, скорее всего, с контрабандой. Это была удачная возможность сойти на берег тайно от чиновников и полиции.       Земля Франции встретила Анжелику тугим речным песком. Несмотря на морской прилив, в воздухе разливался запах тины — не соли. Ноздри женщины трепетали. Она вернулась из своего путешествия.       Вместе с грузчиками Анжелика направилась к ближайшей деревушке. Время до утра она решила скоротать прямо на улице — таверна, открытая глубокой ночью, не внушала доверия.       Моряки были не особо сведущи в «речных» делах, но на прощанье посоветовали ей искать транспорт до Парижа все-таки в Руане.       Деревня просыпалась рано. Свернув свой необычный плащ в вещевой узел, Анжелика смешалась с толпой крестьян и вскоре уже сидела в одной из повозок, везущих в Руан овощи и молоко. Возможно, ей только показалось, но под корзинами с капустой проглядывался тюк, похожий на те, с которыми ее переправили на берег.       Порт Руана разительно отличался от тех, что она видела на море. Здесь не высились великолепные галеры и шебеки, соперничая мачтами и украшениями, зато теснились шаланды, марнуа и прочие баржи. Между ними горделиво возвышались несколько пинасов и шхун.       Анжелика растерялась. Хотя большинство барж везли свои грузы до Парижа и даже выше, ей никак не удавалось найти корабль, капитан которого согласился бы взять ее на борт.       Женщина сталкивалась с насмешками, грубоватыми заигрываниями и недвусмысленными предложениями. Она почувствовала себя прескверно, и при столкновении с очередным сластолюбцем обнажила нож.       На рейде стояла и «Фортуна». Из ее трюмов выгружали тюки «официального» товара. Как же так случилось, задумалась Анжелика, что на корабле ее никто и пальцем не тронул?       Придя в себя после недавней схватки, женщина вернулась к поискам, и вскоре ее старания увенчались успехом. Правда, ей пришлось тесно соседствовать с морской рыбой, укрытой холщовой тканью. Анжелику усадили на бочку, а ноги пришлось либо поджимать под себя, либо поставить прямо на груз.       В Ла-Рош-Гийон сделали остановку.       Пока ожидали рулевого и одного из его помощников, Анжелика разулась, чтобы побродить по мелководью. Она никак не могла нарадоваться такому обилию пресной воды. Хотелось раздеться и окунуться с головой. Но когда женщина вернулась, ее башмачки, оставленные на песке, исчезли.       Анжелика уже ни о чем не сожалела. В конце концов, разве не шла она босиком из Мекнеса… и еще по Парижу, когда убегала от Дегре? Разве не было босоногим ее детство? Она даже развеселилась, но когда вернулась на корабль, ее запал поубавился — посреди реки и между рыбы ей стало определенно холодно.       Заметив ее затруднение, рулевой шаланды, папаша Марсело, подозвал Анжелику и предложил подсесть к нему, мол, он не выспался, так что приятный разговор помог бы ему не уснуть.       Папаша Марсело, мужчина лет пятидесяти, размышлял о жизни в деревне и в Париже, подробно и весело рассказывал о жене, сыновьях, дочке и о внучке, «такой же миленькой, как и ты, пташка». Это стало самой светлой частью пути Анжелики. Париж она встретилась с улыбкой на устах.

* * *

      Бурнус лежал на полу рядом с платьем и прочей дорожной одеждой. Сейчас ее вещи казались особенно грязными и даже кишащими насекомыми, хотя это было не так.       — Выстирайте все это и раздайте, а плащ постирайте и принесите мне, — распорядилась Анжелика.       Она достала из бюро шкатулку со своими «драгоценностями». Бирюзовое кольцо Бахтиари бея осталось у Лейлы Айше. Вместо него Анжелика положила небольшой перстень — подарок Османа Ферраджи.       Линоновая ночная рубашка, отделанная тончайшим кружевом, пахнущее лавандой вышитое белье, теплое одеяло. Все, что она так любит.       Анжелика забралась в постель. Огромная кровать под величественным балдахином подавляла ее. Без любви, без надежды. Поразительно, что сейчас она мечтала не о страстных объятьях мужа, а о надежных, любящих, священнодействующих — Колена. «Не любви прошу — успокоения», — молила Анжелика. Она действительно очень устала. Слезы катились по смуглым щекам, и женщина, наконец, зарыдала взахлеб, изливая боль и разочарование.       Странное дело: она стойко переносила тяготы пустыни и морского путешествия до Ла-Коруньи, но с тех пор, как она узнала о беременности, стала вдруг необычайно слабой и нервной. Анжелика даже не допускала мысли, что ее веру в себя отняла не беременность.       Все еще всхлипывая, она улеглась на бок. «Мой маленький геркулес», — была последняя мысль, прежде чем Анжелика погрузилась в глубокий целительный сон.