Отцы и дети

Мешать соединенью двух сердец Я не намерен. Может ли измена Любви безмерной положить конец? Любовь не знает убыли и тлена. Любовь – над бурей поднятый маяк, Не меркнущий во мраке и тумане. Любовь – звезда, которою моряк Определяет место в океане. Любовь – не кукла жалкая в руках У времени, стирающего розы На пламенных устах и на щеках, И не страшны ей времени угрозы. А если я не прав и лжет мой стих, То нет любви – и нет стихов моих!

      «Морской орел» сонно покачивался на волнах. Над миром раскинулось бездонное звездное небо. От великолепной Веги, «падающего орла», покатился метеорит. В мае с Лиры может идти целый поток сгорающих звезд, возвещающих о разлуке с самыми дорогими, о кончине близких, о собственной смерти. Наедине с этой высокой ночью граф, проникшийся фатализмом мусульман, откинул и хладнокровность научного познания, и жизнеутверждающую привычку не оглядываться в прошлое. Он созерцал руины.       Всего полтора месяца назад он похоронил свою жену, мать своих детей, свою единственную возлюбленную. Сегодня она воскресла. Сегодня он воскресал, умирал, оживал вновь и вновь, и все ради того, чтобы в итоге похоронить свою любовь.       Он уже давно принял второй брак Анжелики и ее ребенка от этого брака. Этого ребенка, в отличие от нынешней ее беременности, он воспринимал не как плод, зачатый во чреве его жены другим мужчиной, а лишь как часть той жизни, которую она вынуждена была вести после его мнимой казни. Тем более что красавец-кузен уже мертв, а Анжелика, узнав, что он, ее первый муж, жив, ради встречи с ним бросила все. Она пошла на подлинное безумство, возможное только при искренней страсти.       Анжелика оставила все, чтобы вновь обрести любовь. Только нашла ее не в лице мужа, а в лице нового покровителя, опекающего ее, как ребенка, взявшего на себя тяготы трудного и опасного путешествия. Король рабов вел ее, определяя по небу направление. Вряд ли он объяснял, какие именно звезды указывают им путь. Он просто брал ее за руку и вел за собой, и Анжелика послушно шла за ним. Колен Патюрель объявлял привал, когда видел, что его спутница на пределе сил; наверняка он добывал для нее еду, пока она отдыхала. Мужчина, приносящий еду своей женщине… Ее доверие к нему и благодарность. Он, муж, в свое время тоже взращивал в своей жене доверие и благодарность, чтобы приручить ее.       Пейрак, зачем ты рвешь себе сердце? Никак не можешь поверить, что новая любовь убивает старую, и Анжелика теперь любит не тебя, а этого великана-нормандца?       Не проще ли вспомнить о чести и достоинстве? Разве принял бы ты ребенка, которого она сейчас носит? Дал бы ему свое имя? Сумел бы не испытать к нему отвращения? Наблюдать, как в твоей жене день ото дня растет плод, в котором течет не твоя кровь, как Анжелика с затаенной нежностью, возможно, с виноватой любовью касается своего живота, когда думает, что он, ее муж, этого не видит. Владеть ею, зная, что она уже полна другим… Как хорошо, что она остановилась, прежде чем ты проник в ее плоть. Ты бы не смог потом простить этого унижения. Она, вероятно, и сама не смогла отдаться тебе, ведь наверняка только минувшей ночью принадлежала другому, дарила ему свою нежность и всю себя. Ведь ты сам видел ее взгляд, полный любви к бывшему королю рабов и боли от необходимости идти на встречу с законным мужем. Прежде любимым, но внезапно ставшим обузой.       А ее уверения? Анжелика казалась искренней, когда говорила о своей любви в прошлом. И не смогла солгать, когда он спросил, любит ли она его сейчас.       Пейрак испытывал даже не ревность, а опустошение. Порыв гнева миновал, и теперь мужчина был беззащитным перед своей тайной болью.       На шканцы поднялся Кантор. Жоффрей де Пейрак словно не замечал сына. Он ожидал вопросов, но не знал, как на них ответить. Такое случилось, пожалуй, впервые.       Забрав Кантора из Палермо, он не сообщил ему ни о смерти матери, ни о ее одиссее, так что для мальчика встреча стала удивительной, но отнюдь не ошеломляющей, как для него самого. И тем не менее, Пейрак увидел, что Кантор привязан к Анжелике куда больше, чем можно было предположить, судя по его воспоминаниям. Очевидной стала и связь между матерью и сыном, возобновившаяся мгновенно, словно не было ни долгой разлуки, ни потрясения от встречи. Они держались непосредственно, привычно, как если бы день за днем жили вместе; и только присутствие мужа стесняло Анжелику.       — Отец, почему матушка покинула ваш корабль? — чуть помедлив, тщетно ожидая внимания, осмелился заговорить Кантор.       — Встреча была случайной. Мы поговорили, и теперь она отправится своим путем. А мы, как и собирались, будем поднимать золото с затонувших испанских галеонов, — включил интригующие интонации волшебник Средиземноморья.       — Но почему она не осталась с нами? — настаивал мальчик. — Ведь она — ваша жена и моя мама.       — У нее своя жизнь, Кантор, мы не можем ее за это осуждать, — мягко, но пресекая дальнейшие расспросы, ответил граф де Пейрак.       — Но она хотела остаться со мной, отец! Уходя, она сказала, что найдет меня! Если у нее какие-то проблемы, если она должна забрать Флоримона и Шарля-Анри, то почему мы не сделаем это все вместе? Почему мы должны расстаться сразу же, этим же вечером? Почему она отправилась на берег, если мы здесь? Ведь вы ее муж, вы могли приказать ей остаться!       Таким своего сына граф де Пейрак еще не знал. Очевидно, до сих пор все более или менее устраивало Кантора, и он без малейших возражений и без лишних вопросов принимал волю своего могущественного отца. Но тут проявил непокорный нрав, унаследованный, несомненно, от матери.       Град вопросов свидетельствовал не только о силе переживаний Кантора, но и о том, что ответственность за ситуацию он возлагает на отца, что желает не обвинить его, а всего лишь разобраться.       — Сынок, — граф де Пейрак приобнял мальчика за плечи, — существуют обстоятельства, которые не могут быть разрешены благоприятным для всех образом. Приходится чем-то жертвовать. Мама в Ла-Корунье не одна. Она со своим спутником едет во Францию. Все это время она жила, не зная о нас, у нее были свои привязанности, которые нельзя оборвать только потому, что она встретила тех, кого считала умершими. Мы должны отпустить ее, позволить ей быть свободной.       — Если мама сама хотела уйти, то почему же Язон прогнал ее с корабля? И мама несколько раз повторила, что найдет меня! — непролитые слезы блестели в глазах Кантора, понявшего больше, чем укладывалось в выводы, приемлемые для него.       — Порой женщины не могут принять решение, и тогда мужчины должны взять ответственность на себя.       — Но мама никогда не отказалась бы от меня! — вскричал Кантор. — Она так обрадовалась встрече! Она плакала, она даже сознание потеряла, когда увидела меня! Отец! Мама никогда не оставила бы меня сама! Когда нас украл Тухлый Жан, она вытащила Флоримона у самого Кесаря Парижа, а меня отбила у цыган. Нам Флипо с Барбой рассказывали… Нам с Флоримоном все при дворе завидовали, потому что наша мама нас любит! А теперь мама будет печь вафли и блинчики только для Флоримона и Шарля-Анри…       Кантор сбивался и глотал слова, но граф де Пейрак улавливал главное:       — Если бы мы спросили маму, она сама ни за что бы не ушла. Вы прогнали ее, отец! Вы ее прогнали!       — Довольно! — оборвал его граф. — Неужели вы думаете, что мое решение не имело достаточных оснований?       Пригвождающий взгляд Рескатора, совершенно незнакомый подростку, обрушился на него, как ведро ледяной воды. Нет, Кантор не испугался. Но дальнейший разговор был невозможен. Сейчас перед сыном стоял жесткий капитан корабля, требующий беспрекословного подчинения своей воле. Интуиция, почему-то голосом старшего брата, подчеркнуто равнодушным, подсказала мальчику: «Не стоит даже пробовать. Полагаться можно лишь на себя».       В тусклом свете масляных светильников Рескатор увидел в глазах своего сына, широко раскрытых, как недавно у матери, неприятное изумление. И тут выражение лица Кантора стало непроницаемым.       — Прошу меня извинить, отец, — подросток грациозно поклонился и, развернувшись, ушел со шканцев за дверь своей каюты.       Граф прислушался. Из-за переборки, из каюты сына, не доносилось ни звука. Он боялся услышать всхлипы, но его мальчик оказался сильным. Возможно, даже сильнее своего отца. В Канторе сочетались его сила духа и присущая матери гибкость перед лицом меняющихся обстоятельств. Конечно, на некоторое время он затаит обиду, но, в конце концов, примет уход Анжелики как данность, тем более что в их привычном образе жизни ничто не будет напоминать ему о матери.       А как же ты, Пейрак? Он устало опустился на диван, и расслабившееся тело заныло. Не болело ничего, и в то же время болело все. Он откинулся на спину и уловил от тугой подушки слабый запах чабреца, такой чужеродный в этой каюте, воплощающей мужской комфорт и изысканность.       Нахлынули воспоминания. Шелковистые волосы, непривычно пахнущие чабрецом, исхудавшее гибкое тело, кожа под его ладонями и губами, несмелый отклик на его ласки, осторожные поцелуи. Он был таким же терпеливым, как в ту звездную ночь неподалеку от Тулузы, в которую привязал к себе эту женщину, как он думал, навсегда.       Боль стала осязаемой, и мужчина встал, чтобы отвлечься.       Они с Кантором пришли к совершенно противоположным выводам. Сын ни мало не сомневался, что мать останется с ними, приводил доводы. Он не чувствовал себя отвергнутым.       В его словах был определенный резон. Судя по всему, Анжелика действительно любила Кантора и вряд ли так просто отказалась бы от него. Хотя оставила же она своих детей в погоне за первым мужем!       Какая она на самом деле? Что для нее важнее всего? Любовь? Дети? Пейрак поймал себя на мысли, что ему более и в голову не приходит считать жену расчетливой или честолюбивой. Или даже сластолюбивой — не стала бы такая женщина рисковать ни с безумным путешествием, ни с покушением на Мулей Исмаила, ни с побегом из Мекнеса, тем более что король послал за нею посольство.       Да и короля она, если верить ее словам, отвергла. Из-за чего? На ум не приходило ни единой правдоподобной причины, по которой король сообщил бы ей о тайном помиловании его, Пейрака, кроме одной: при отказе она бросила в лицо королю смерть своего первого мужа. Бедняга! С горечью и чувством собственного превосходства Пейрак усмехнулся. Он отлично понимал, на что способен мужчина, когда желанная женщина находится совсем рядом, но не дается в руки. В голову идут даже мысли о подкупе, о применении силы и власти. Вот только с Анжеликой первое не возымеет действия, а второе не имеет смысла. И если она назвала причину отказа, то королю не оставалось ничего, кроме как опровергнуть обвинение в надежде на ее прощение. И, судя по всему, он до сих пор не оставил своих чаяний.       В Кандии Анжелика сказала, что не смогла бы возвратиться к прежней жизни. Можно ли верить всем ее словам? Рескатор открыл шкатулку с женскими драгоценностями и извлек оттуда длинные жемчужные бусы. Это украшение, сто́ящее алмазов, достойно лежало бы на гордой шее Анжелики. Перебирая жемчужины, мужчина вспоминал разговор с женой. Теперь она казалась ему искренней, хоть и противоречивой. Она не отпиралась от прошлого, от чувств к другим мужчинам; она не клялась в любви к тому человеку, каким стал он сам, не стремилась обелить себя или возвыситься, не упрекала… Разве что озвучивала вспышки выводов.       Это умозаключение волновало. Ведь если Анжелика не лгала — ему, себе, сыну, — то, возможно, ее решение было бы иным, чем он предполагал. Кантор ошибся в одном: Анжелика не смогла бы сделать выбор между детьми и любовью — так сильно она умеет любить. Но любит ли она короля рабов настолько, чтобы оставить воскресшего сына, раз утверждает, что любовь к кузену и к новому возлюбленному ничего не значит по сравнению с чувством, которое испытывала к нему самому?       Пейрак, признайся: тебя не так возмутила перспектива бастарда в семье, сколько испугало то, что значит эта беременность для самой Анжелики. Ты сам не произвел на свет ребенка ни от одной женщины, кроме как он нее. Так почему же она подсознательно позволила Колену Патюрелю зачать в ней дитя? Не потому ли, что любит его достаточно, чтобы вместить в себя его часть, дать ему продолжение и стать самой частью его? Разве возмутила бы тебя невольная беременность жены, например, от Мулей Исмаила или от безумца дʼЭскренвиля?       Боль спазмом сдавливала виски, голова разрывалась от обгоняющих друг друга мыслей.       Пускай, Анжелика сейчас испытывает какие-то чувства к Колену Патюрелю, но кто ты такой, чтобы оставить свою жену другому, даже не вступив в борьбу? Или может быть, ты не веришь в свои силы, когда соперник по-настоящему достойный? Неужели тебя ничему не научила утрата, которую ты пережил в Мекнесе? Разве не понял, что готов простить своей жене всё, все ее грехи и прегрешения, чтобы только вновь дышать с нею одним воздухом, видеть ее, заглядывать в ее глаза, прикасаться к ней? И разве не доказала она еще раз, что достойна этого прощения?       Пират вышел на свежий воздух. Небо над городом уже начало светлеть. Из собирающегося тумана доносились команды — какое-то судно отшвартовывалось. Прохладный воздух бодрил, вливал в утомленную душу и тело новые силы. Светлеющая полоса неба казалась предзнаменованием доброго дня.       Ну, что ж, мадам де Пейрак. Пускай только рассветает, и мы поговорим с вами вновь. И завтра вы будете ночевать уже на моем корабле.

* * *

      Из-за рваной линии городских крыш, переходящей в ровную линию горизонта над заливом, восходило солнце. Разжаренный диск еще не показался, но уже заявлял о себе розовато-желтыми косыми лучами.       Над заливом расстилался туман, скрывая город. Там, на берегу, вибрировали человеческие надежды, радости, горести; здесь, на воде, затаились собственные переживания. Два мира, невозможных друг без друга, но таких разных.       В сопровождении охраны, без которой отец никогда не отпускал его на берег, Кантор перебрался на причал и побежал в гостиницу, где вчера днем приходила в себя его мать. Миновав пустующий общий зал, он поднялся на второй этаж, но в комнате никого не было, и вышел на улицу.       К счастью, хозяин гостиницы нашелся перед домом и сообщил, что постоялец-француз буквально разминулся с гостем. Хозяин видел, как тот направился в сторону Озы. А его спутница вообще со вчерашнего дня в не появлялась. Подросток побежал по указанному пути.       Вскоре он увидел одинокую могучую фигуру. Моряк шел быстро, так что нагнать его оказалось достаточно трудным. Он остановился на площади возле церкви, и мальчику вдруг пришло в голову, что великан может скрыться в каком-то доме, и он не успеет увидеть, в каком именно.       — Постойте, месье! — крикнул Кантор.       Колен обернулся на французскую речь и увидел сына Анжелики с отстававшими от него тремя охранниками в черных кирасах.       — Месье, — догнал его запыхавшийся Кантор, — я ищу свою маму. Вы не подскажете, где она сейчас?       — Я как раз иду к ней, — спокойно ответил нормандец, досадуя, что ему помешают спокойно поговорить с Анжеликой, и радуясь, что сын станет для нее отрадой.       — Можно с вами? — открыто уточнил Кантор.       Колен качнул головой и молча зашагал дальше.       — А как к вам можно обращаться, месье, — через несколько минут спросил подросток. Сейчас ему почему-то хотелось произвести благоприятное впечатление, продемонстрировать хорошие манеры, но как быть, если собеседник случайно забыл представиться, он не знал или не помнил.       — Колен Патюрель, — не сбавляя ходу, глянул на него моряк.       — А я — Кантор де Моран, — ответил мальчик.       Колен лишь кивнул, и через пару минут Кантор продолжил:       — А откуда вы знаете мою маму? — ускоренное дыхание не мешало ему разговаривать.       Нормандец нетерпеливо мотнул головой, но мальчик слишком походил на мать, чтоб можно было всерьез рассердиться.       — Мы вместе бежали из Мекнеса, — сдержанно ответил он.       — Это там, где Мулей Исмаил? — уточнил Кантор, припоминая рассказы отца о Берберии. — От самого султана?       Колен кивнул.       — Ничего себе! И мама? — Кантор был в восторге.       — Ваша мать — великая женщина. Она проявила такую силу духа, что и мужчинам не снилась.       — Это да! Она самая лучшая, — просиял мальчик.       Вчера утром Кантор не обратил особого внимания на Колена Патюреля. Ночью он его почти ненавидел, ведь очевидно, что именно из-за него отец решил расстаться с мамой. Несмотря на обтекаемость слов, подобранных отцом, Кантор в общих чертах все понял. При дворе он многое узнал об отношениях между мужчинами и женщинами. Но мама совершенно не походила на тех распутных дам, за чьими шлейфами он познавал жизнь. Наверняка родители не разобрались между собой, и отец неправильно понял маму.       Утром, когда Кантор понял, что мама и ее спутник провели ночь в разных не то что комнатах, а даже домах, его настороженность к великану сохранилась, но ушло предубеждение, а вместе с тем зародилась надежда: отец сделал неправильные выводы из-за того, что увидел маму вдвоем с мужчиной. Он ведь не знает, что мама легко находила общий язык со всеми, что спокойно поддерживала деловые и дружеские отношения да хотя бы с Кольбером. Вот и подумал то, что было бы логично предположить, если бы на ее месте оказалась любая другая дама.       Тут мальчик вспомнил, как этот великан заботился о маме накануне, и решил, что он, пожалуй, неплохой парень. А сейчас, когда он отозвался о его матери с тем восхищением и почтительным обожанием, которого она заслуживала, Кантор испытывал к нему искреннюю симпатию. Ведь он тоже совершил побег от Мулей Исмаила и понимал, какая она, его мама, красивая, добрая, любящая, сильная, мудрая… А благодаря выводу, что мамин спутник не является ее любовником, Кантор уже рисовал картину примирения родителей, так что нормандец уже стал для него вполне положительным героем.       Известие о побеге будоражило воображение. Кантор хотел расспрашивать (фантазия представляла ему сражения и ловкое увиливание от преследователей, изнурительные переходы без воды и еды), но они неожиданно быстро подошли к гостинице.       Ни мало не сомневаясь, Колен Патюрель толкнул входную дверь, и та легко отворилась. На звук шагов вышел хозяин.       — Доброе утро, сеньор! — обратился к нему моряк. — Скажите, в вашей гостинице остановилась светловолосая женщина с зелеными глазами, похожая на этого мальчика? — указал он на стоящего рядом с ним Кантора.       Дон Севитос, поднес светильник к лицу подростка.       — Француженка?       — Да, француженка, — обрадованно ответил нормандец.       — Да, француженка была в «Золотом колосе», Но сегодня посреди ночи она рассчиталась и ушла. Сказала, что нашла корабль, отправляющийся на ее родину. Только интересно, как она с капитаном договорилась, что он согласился взять женщину на борт, — поджал губы испанец.       — Корабль?! — Колен замер, словно громом пораженный. Кантор переводил взгляд с хозяина гостиницы на великана.       — Сказала, что нашла корабль до Франции, — уточнил дон Севитос.       Нормандец глухо зарычал, словно раненый зверь, и схватился за голову. Не замечая более гостинщика, он коротко скомандовал Кантору:       — В порт!       Дорога шла вниз. С громким топотом они помчали к причалам. Вслед за Коленом и Кантором бежали испанцы Рескатора. Одному из них и досталось содержимое вазы, вылитое из окна разбуженным жителем.       «Фортуна» отчалила полтора часа назад. Один из грузчиков сообщил, что женщина, которая толковала о чем-то с капитаном, в конце концов взошла на борт и отправилась в путь.       — Одна, без защиты, — сжал кулаки нормандец. — Как я мог это допустить! Собака! — выругался он по-арабски.       Кантор, все это время молча не отходивший от него ни на шаг, только теперь понял всю отчаянность положения.       — Мама оказалась наедине с командой? — испуганно-недоуменно спросил он.       Колен Патюрель внимательно посмотрел на него, как будто увидел впервые.       На портовую площадь добрались прямые лучи солнца. Они выхватили платиновые пряди среди золота волос бывшего пленника, которых вчера вечером еще не было.       — Пойдем к Рескатору, — повелел Колен Патюрель. — В ближайшие дни ни одно судно во Францию больше не идет, а нам нужно как можно скорее нагнать «Фортуну» и забрать вашу маму. Нельзя терять ни минуты.       — Отец отказался от мамы, — опустил голову Кантор, сдерживая слезы.       На плечи мальчика легли тяжелые руки в лиловых шрамах. Кантор поднял лицо к великану-нормандцу.       — От такой женщины, как твоя мама, никто не может отказаться. Отец, возможно, сердится на нее, но что-то я сомневаюсь, что он по-настоящему готов оставить ее. Тем более, если она в беде.       «Он должен помочь. Это единственный капитан, которому Анжелика не безразлична». Колен не верил, что Рескатор откажется помочь — слава о нем как о человеке эксцентричном достигла даже народа рабов. Но отметать подобную возможность все же не стоило. И если Рескатор проявит равнодушие к судьбе жены, то Колен постарается хотя бы одолжить у него достаточно денег, чтобы нанять судно и команду. Тех драгоценностей, что остались у него, явно не хватит на фрахт.       Кантор кивнул головой. Великан со звучным и даже сейчас спокойным голосом и с мудрым, твердым взглядом вдыхал в него уверенность.       Шлюпка перевезла их на борт шебеки.       Первым, кого они увидели на корабле, был капитан. Рескатор стоял в надменной позе, скрестив руки на груди, и наблюдал, как пассажиры подымаются на палубу. Он был без плаща и шляпы. Властным жестом Пейрак протянул руку к сыну, призывая его к себе, но мальчик лишь поклонился отцу и отошел в сторону.       — Ас-саляму алейкум! — на мусульманский манер поприветствовал гостя хозяин корабля.       — Ва-алейкум салям! — ответил бывший король рабов, почти не задумываясь.       — Что привело тебя на борт моего корабля? — продолжил Рескатор по-арабски. Кантор досадовал, что не очень хорошо понимает их.       Несмотря на сквозившую в голосе насмешку, пират был заинтригован. Тем более интересным казалось появление рядом с Коленом Патюрелем Кантора.       — Анжелика сегодня ночью одна села на корабль, идущий во Францию. Необходимо нагнать их, чтобы с нею не случилась беда. У тебя есть корабль.       Рескатор молчал и не двигался. Только глаза, поблескивающие сквозь прорези маски, выдавали в нем жизнь.       — Откуда тебе это известно? — когда он заговорил, его хриплый голос звучал глухо.       — Хозяин гостиницы сказал, и подтвердили грузчики в порту.       — Как она смогла так скоро найти судно, да еще и договориться с капитаном?       — Вчера это судно нашел я, — твердо и с вызовом ответил Колен Патюрель.       — И почему же ты отпустил ее одну? — в голосе звучала неприкрытая насмешка и обвинение.       Колен стиснул кулаки и выплюнул:       — Ночевал бы с ней под одной крышей — не отпустил бы. Но не ожидал, что ты, Рескатор, оскорбил ее настолько, что она сбежит, не поговорив со своим мужем еще раз.       В напряженной тишине были слышны тоскливые крики чаек и глухие удары волн о деревянную обшивку корабля. Пират и бывший пленник стояли друг напротив друга, оба подавшись вперед, готовые к новой схватке.       — Да уж, внезапно объявившийся муж стал досадной помехой.       — Пока ты исходишь ревностью, твоя жена остается наедине с командой контрабандистов.       — И ты, конечно же, собираешься отправиться на моем корабле за ней.       Моряк сощурил глаза и стиснул зубы.       — Я хочу увериться, что с ней все хорошо.       Резкий крик Рескатора прозвучал по обыкновению спокойно:       — Язон!       Помощник капитана поспешил к нему.       — На сколько хватит запасов воды на корабле? — спросил Рескатор уже по-французски.       — Дежурные сейчас на берегу. Подвезут суточную воду с запасом.       — А на корабле?       — Вчерашней воды еще на полдня — на день хватит, и еще на несколько суток воды со старых запасов.       — Как давно вышел корабль? Что это за судно? — обернулся Рескатор к нормандцу.       — Около двух часов назад. Трехмачтовая шхуна. Идет в Руан.       — Ветер сильный, так что идут они быстро. Сейчас же отправьте еще одну шлюпку за водой. Дожидаемся всех и выходим. Готовимся отчаливать, Язон.       Помощник отошел, чтобы отдать команды.       — Пойдемте, месье Патюрель, — развернулся Рескатор в сторону шканцев. — Дадите все необходимые объяснения.       Колен Патюрель последовал за хозяином корабля.