Отцы и дети

      Из порта Ла-Коруньи «Морской орел» вышел, отставая от «Фортуны» почти на четыре часа. Это означало, что ловить шхуну придется уже в открытом море. А пока что шебека медленно шла по бухте в густом тумане.       В открытом океане туман рассеялся, больше не мешая маневрам, однако легкая дымка, в такое время года почти не покидающая Бискайский залив, ограничивала видимость на горизонте и серьезно усложняла поиски «Фортуны».       Шебека двигалась вдоль шельфа, чтобы потом взять курс на Ла-Рошель, — по обычному пути суден, идущих к северной Франции, Англии и далее. Рескатор рассудил, что вряд ли торговая шхуна пойдет в открытые воды на встречу со свирепыми бискайскими бурями*.       * Использовались данные из современного яхтового мореплаванья. Возможно, в XVII веке условия были другими, но и тогда Бискайя считалась неприветливым морем.       Корабль шел на всех парусах. Колен Патюрель занял место на шканцах и указывал, какие морские и прибережные течения можно использовать, чтобы ускорить ход. В отличие от Рескатора, он знал Бискайский залив как свои пять пальцев, еще с детства выходя в море вместе с отцом.       Однажды судно, на котором находились отец и сын Патюрели, едва не захватили берберские пираты. Они превосходили французов и по скорости корабля, и количественно, и по вооружению. Завязалась отчаянная абордажная схватка, во время которой почти все сарацины перебрались на борт шхуны. Несмотря на тринадцатилетний возраст, подросток, вооруженный короткой саблей, вместе с другими членами экипажа рубился с пиратами. Он уже тогда был не по годам рослым и сильным. Из-за крови, мусульманской и христианской, не посыпанная песком палуба скользила под босыми ногами. Колену было страшно и мерзко, как никогда прежде и как никогда потом.       Бой, обреченный на поражение христиан, сосредоточился на шканцах и подходил к концу — уже почти не осталось людей, способных сражаться. От удара тесаком в живот упал отец. Увидев это, мальчик закричал, и со всей боли и ярости рубанул по плечу своего противника. Тот от неожиданности пропустил удар и лишился руки. Вместо него на Колена напал пират, только что вспоровший живот папаше Патюрелю, и этот тоже отправился на груду тел вокруг седеющего геркулеса и его сына. Путь к отцу был открыт.       — Отец!       — Спасайся… — прохрипел тот. — Их не перебьешь. Либо придумай что-то для всех… Ты умеешь… — Патюрель-старший попытался подбодрить сына улыбкой, но лишь гримаса боли исказила его лицо.       Колен оглянулся, не в состоянии думать. Почему отец так сказал, что он умеет, если ему совершенно ничего не приходит на ум? Досадуя на себя, увальня, он вспомнил, как однажды случайно чуть не поджег корабль. «На море нет ничего страшнее пожара».       Вжимаясь в стену полуюта, гиблое для боя место, Колен подполз к фальшборту, в который впивались абордажные крюки, к пушке, одной из двух, составляющих вооружение шхуны. Смола, пенька. Обжигая руки, Колен поджигал импровизированные факелы и один за другим закидывал их на борт вражеской шебеки.       — Пожар! — закричал он по-испански, привлекая внимание пиратов, и поджег одежду на мертвых берберах рядом с собой.       Один из них оказался всего лишь раненным       — О, Аллах! Горю! — завопил он по-арабски.       Пираты кинулись тушить пламя на своей шебеке, оставив мертвых и раненных на французской палубе.       — Уходим! — закричал мальчик и ударил окровавленной саблей по ближайшему канату, сцепляющему корабли.       Раздался крик со шканцев, и те, кто смог, кинулись к парусам.       Почти ослепший от слез ярости и отчаянья, Колен Патюрель рубил канаты на абордажных крючьях. Он уже не думал, что его могут убить, действовал почти неосознанно. Но, к счастью, пираты были заняты пожаром.       Шхуна медленно удалялась от шебеки. Уже не было опасности, что огонь перекинется на другое судно. Стоя у фальшборта, Колен Патюрель словно завороженный смотрел на разведенный посреди моря костер. Пылала верхняя палуба, вспыхнули паруса. Даже на расстоянии он услышал треск, и грот-мачта пиратского корабля медленно повалилась на бок. Если бы французы не разорвали сцепление, под горящей мачтой оказалась бы шхуна.       Это вывело подростка из оцепенения. Отец!       Переступая через мертвых и раненных, мальчик бросился к нему.       — Колен, — Патюрель-старший угасающе улыбнулся склонившемуся над ним сыну.       — Отец, мы оторвались! Мы победили! Берберы горят!       — Я видел… Ты молодец…       — Отец, я сейчас позову кого-нибудь!       — Не надо, сынок. За мной уже пришла смерть. Она просто подождала, чтобы я с тобой попрощался.       — Отец, не надо!       — Это жизнь, мой сын. В ее конце всегда приходит смерть.       — Отец! — боль и обреченное смирение перед судьбой сплелись в стоне.       — Я горжусь тобой, сынок… Обними за меня маму и сестру.       Сдерживать рыдания удавалось, но слезы в глазах скрывали от взгляда сереющую бледность отцовского лица, обычно такого смуглого.       — Никогда не сдавайся и не теряй чести.       — Да, отец, — Колен вытер лицо внутренней стороной локтя, рукавом, пропитанным кровью. Влага слез сменилась липкостью, но он не замечал этого.       Голубые глаза отца светлели. Их цвет напоминал рассветное небо не над пиратским Бискайским заливом, а над родным Ла-Маншем. Дыхание еле слетало с бледных губ под окладистой золотисто-платиновой бородой.       Колен созерцал последнее таинство жизни.       — Вот она, — вырвался слабый вздох.       Стоя на коленях, Колен Патюрель сам закрыл отцу глаза.       Утром следующего дня хоронили убитых, в том числе капитана, которого нашли с разрубленной головой и с зажатой саблей в руке. В тот день море, принявшее тело отца, стало для Колена Патюреля второй матерью.

* * *

      На шканцах «Морского орла» тяготело молчание. Впервые с тех пор, как Кантор взошел на борт, за целый день ни разу не забренчала гитара. Оставалось только ждать, и это вынужденное бездействие было почти невыносимым. От бессилия мальчик сжимал кулаки, но кулаками до «Фортуны» не дотянешься. В отличие от взрослых, Кантор даже не допускал мысли, что с мамой может случиться что-то плохое, по-детски веря в могущество отца. Если он взялся за дело, то все обязательно разрешится благополучно. Так было всегда. Но тревога все равно не отступала.       Едва ли не бо́льшим волнением для Кантора стали мысли об отношениях между родителями и о своих отношениях с отцом. И то, что до предмета этих тайных переживаний никому нет и дела, стало причиной дополнительных страданий из-за обиды.       Колен Патюрель, похоже, влюблен в маму, как в свое время были влюблены король и адмирал де Вивонн, и наверняка был только рад ссоре между родителями, надеясь, что мама останется с ним. А отец хоть и взялся спасать ее, но мог сделать это просто из великодушия, и потому что мама — его жена. Но это совершенно не означало, что он, остановившись в каком-нибудь порту Франции, не прогонит ее снова. Несгибаемую волю отца Кантор уважал бесконечно, и даже в сложившейся ситуации склонялся перед нею. Но сейчас его собственные мысли и чувства противоречили воле родителя, так случилось впервые, и это тоже вносило сумятицу в мысли и чувства подростка. По мнению Кантора, для начала следовало бы поговорить с мамой, спросить, чего хочет она сама. Ведь вчера отец решил, что она любит этого бородача, что она его любовница; но ведь если они ночевали в разных гостиницах, то это значит, он ошибся? — размышлял Кантор над вопросом, на который не находил ответ.       Мальчик хотел, чтобы мама была не просто спасена, а чтобы она осталась с ними. Чтобы, забрав Флоримона и Шарля-Анри, они все вместе отправились в Америку поднимать со дна моря золото затонувших испанских галеонов. А без этого спасение мамы казалось каким-то неполным, ненастоящим.       Спросить же отца прямо он не осмеливался. После того, как Кантор, придя на борт с Коленом Патюрелем, не стал подле отца, а отошел в сторону, тот держался так же отстраненно. Кантор по-прежнему занимал свое место за обеденным столом, но отец больше не заговаривал непосредственно с сыном.       Подросток разрывался между обидой и чувством вины. Кантор признавал, что разговаривал с отцом дерзко, и этот разговор повредил бы репутации Рескатора как справедливого, но не терпящего неповиновения и прекословия капитана, если бы их услышал кто-нибудь из команды. А потом он, наверняка против воли отца, сбежал утром в город, чтобы разыскать маму, постараться выяснить все самостоятельно и помирить родителей.       С другой стороны, Кантора душила обида за ту высокомерную отстраненность, с которой держался отец во время ночного разговора, и за то, что он прогнал маму. Да и сам отец теперь казался другим, совершенно незнакомым и даже чужим. Раньше подросток боялся допустить какую-то ошибку, чтобы не расстроить обожаемого родителя и не разочаровать его. Но теперь его терзали сомнения, действительно ли отец любит его; а к почитанию примешалось другое: непоколебимая воля капитана может в любой момент обрушиться даже на самых близких.       Кантор бы очень удивился, если бы узнал, что отец тоже мучится, и не только отстраненностью сына и беспокойством за Анжелику.       Доселе Жоффрею де Пейраку не доводилось испытывать такую адскую смесь переживаний. Страх за жену подавлял досаду на нее, так безрассудно ввязавшуюся в очередную авантюру. Напряжение немного ослаблялось надеждой, что капитан корабля окажется человеком достаточно порядочным, и что Анжелика сумеет не спровоцировать насилие. Но сильней всего была отчаянная злость на себя, на свою недальновидность.       Как мог он, чье умение просчитывать действия и врагов, и союзников, казалось почти мистическим и снискало ему славу колдуна и волшебника, упустить такую простую возможность, что Анжелика, уже на следующее утро отправится в дальнейший путь во Францию?       Узнав о том, что она села на корабль и оказалась наедине с командой, Пейрак готов был обвинить ее спутника — что нашел эту лохань и не уберег Анжелику от опасности, зная об утреннем отплытии. Он затрепетал от ликования, когда Патюрель сообщил, что они с Анжеликой ночевали под разными крышами; но тогда же словно пелена спала с глаз Пейрака. Ведь Анжелика — его жена, его женщина, и его, а не кого-то другого, обязанностью было позаботиться о ней. Как мог он вчера вечером отпустить ее без охраны, явной или тайной, в портовой город, кишащий всяким сбродом? Разумеется, Рескатору сообщили, что спутник его гостьи прождал ее на причале весь день, так что беспокоиться о безопасности Анжелики не приходилось. Но сама безмолвная передача жены под покровительство другого мужчины была равносильна добровольному согласию на их связь и жгла теперь каленым железом.       Только себя следовало винить в том, что Анжелика села на корабль. Он хотел бы назвать жену слишком импульсивной, но понимал, что за ее поступком стоит не легкомыслие, а решительность. Она принадлежала к совершенно иной породе женщин, чем те, к которым он привык — по-восточному покорным или по-испански вспыльчивым, но одинаково зависимым от мужчины. Нет, Анжелика сама принимала решения. И какие решения! Отчаянная!..       Пейрак размышлял о жене, злясь на ее самостоятельность и восхищаясь ею. Несомненным представлялось лишь одно: он не имел права предоставлять Анжелику самой себе и должен был учесть, как быстро она собирается духом для очередного броска.       Почему такая грубая и непростительная оплошность стала возможной? Безусловно, он проявил бы большую выдержку, если бы все его тело не горело неразрешенным желанием.       Мужчина вновь и вновь вспоминал весь тот разговор, пока не пришел к выводу, лежащему, по сути, на поверхности: с ним сыграла злую шутку иллюзия, будто судьба Анжелики в его руках. Он не допускал даже мысли, что эта встреча с нею последняя. Успокоившись, они бы встретились еще раз. По большому счету, неосознанно он вчера именно на это и рассчитывал. Неужели после своей одиссеи, заплатив такую высокую цену за встречу с мужем, Анжелика не попыталась бы еще раз объясниться с ним?       Парадоксально, думал Пейрак, но искренне обвинив жену в ветрености и измене, он, тем не менее, был уверен если не в ее любви, то, по крайней мере, в ее верности. Это убеждение следовало из ее слов, которым безумно хотелось верить. Она не могла лукавить! Мужчина искал, где бы можно было уличить жену во лжи или притворстве, и не находил.       Так почему же она уехала, даже не попытавшись поговорить с ним? Пейрак холодел почти так же, как от картины возможных событий на «Фортуне». Неужели после состоявшейся встречи Анжелика разочаровалась в нем? Дело ведь не в новой любви, раз она бросила Колена Патюреля. Может, она не захотела оставаться с мужем-пиратом, пускай даже богатым и могущественным? На что же она тогда рассчитывала, когда отправлялась на его поиски? Или он сам изменился настолько, что больше не пробуждает в ней чувств, а вместо этого внушает отвращение? Не потому ли она была холодна, когда он приблизился к ней?       Вывод о возможном разочаровании был тем более горьким, что только этой ночью он признался себе, насколько важна ему любовь Анжелики. И рискуя потерять свою возлюбленную вновь или найти ее, но поруганную и сломленную, мужчина еще острей чувствовал, насколько она ему необходима, как мало значит и ее былая безрассудная жизнь, и чужие поцелуи на ее губах, и даже то, что в ней бьется жизнь, зарожденная другим.

* * *

      Отношения с Коленом Патюрелем установились натянутые, а точнее говоря, отношений как таковых не было. Но его присутствие не раздражало Рескатора, а даже наоборот, связывало нитью Ариадны с тем клубком вопросов и противоречий, который он надеялся распутать.       Нормандец внушал двоякие чувства. Он оставался соперником, причем поверженным отнюдь не более самого Пейрака. От него Анжелика была беременна, на него утром она смотрела с нежностью и тоской, в то время как мужа дичилась. Может ли быть так, что она оставила Патюреля вовсе не потому, что не любила, а потому, считала измену мужу неприемлемой?       С другой стороны, его соперник обладал таким чувством собственного достоинства, что ему мог позавидовать даже король. Простой моряк, не имеющий ничего, ни малейших прав, ни имущества, — он знал себя, и все остальное было маловажным. Удивляло другое: он, несомненно, осознавал опасность, которой подвергалась Анжелика, и чувствовал вину, что не уберег ее, он переживал, но сохранял неподдельное спокойствие. Это раздражало и вызывало раздумья.       По ожиданиям, к концу дня «Морской орел» мог даже настичь «Фортуну», но солнце уже садилось, окрашивая край неба в лилово-розовые цвета, а марсовый так и не заметил трехмачтовую шхуну хотя бы на горизонте. На ночь требовалось приспустить паруса, чтобы не пропустить «Фортуну» во тьме, и с утра возобновить погоню.

* * *

      Все навязчивей становилась мысль, что «Морской орел» взял неправильный курс, и «Фортуна» шла настолько южнее или севернее, что не попадала в поле видимости. Либо, что контрабандисты по пути зашли в какой-то небольшой порт или в гавань, чтобы забрать нелегальный груз, и теперь «Морской орел» не настигает, а удаляется от «Фортуны». С другой стороны, ночью ветер переменился, и теперь благодаря парусам, приспособленным к Бискайскому заливу, шхуна вполне могла сохранять разрыв или даже уйти вперед.       Море было уныло однообразным. Пустой горизонт позволял не терять время, бросаясь к любым мачтам в надежде, что это «Фортуна». Но из-за того, что встречные пути не совпадали*, нельзя было и уточнить, идет ли шхуна впереди.       Напряжение на борту шебеки нарастало, как возрастало и недовольство собой. Уже и Кантор стал унывать, что мама до сих пор не найдена. Ему передалась тревога старших. Он уже и сам видел основания для опасений.       В отношениях между отцом и сыном словно натянулась болезненная струна. И хотя откровенная беседа могла бы разрешить хотя бы эту проблему, но прикосновение к ней грозило нарушить душевное равновесие, удерживаемое с таким трудом. Ни отец, ни сын не были уверены в исходе разговора, а возникновение еще одного конфликта, на этот раз открытого и драматичного, ибо речь шла о самых близких, могло лишить их остатков сил. * Путь от Бретани до Испании шел напрямую, а не дугой вдоль побережья Бискайского залива. По прямой постоянно дует попутный ветер, который гонит волны в сторону Испании, и корабль вперед выталкивает не только ветер в паруса, но и движение волн; а обратно, наоборот, пришлось бы идти против волн.

* * *

      Ночью Кантор пришел к Колену. Тот сидел прямо на палубе, опираясь на связки такелажа, и смотрел на звезды. Он мог ночевать вместе с командой, но потолок и стены угнетали мятущегося мужчину, знающего свободу только под открытым небом.       Мальчик молча присел рядом. Мельком взглянув на него, нормандец вновь поднял голову к небу, словно ища там ответ на свои вопросы. Подросток тяжело вздохнул.       — Недалеко отсюда похоронен мой отец, — отозвался нормандец. — Он погиб в рукопашном бою с берберийскими пиратами. Мы бились почти плечом к плечу. В конце концов, нам удалось вырваться и спастись. Но отца я потерял.       — Вы ходили с ним в море? Он тоже был капитаном?       — Нет, простым моряком и совладельцем корабля. Я начал выходить с отцом, когда был еще младше, чем вы. И потом своей рукой закрыл ему глаза.       — И сколько вам было?       — Тринадцать.       Кантор молчал. Молчал и Колен.       — Это страшно?       — Похоронить отца? Это ни с чем не сравнить. Ни когда умирают товарищи, ни когда уверен, что вот-вот умрешь сам.       Густая, насыщенная тишина обволакивала собеседников, и лишь плеск волн напоминал о быстротечности жизни, о бесконечной вечности, в которой люди — лишь путники.       — А я сейчас боюсь за маму, — спустя некоторое время поделился итогом своих размышлений Кантор.       Колен смежил веки и еле заметно покивал головой. Он тоже боялся за нее.       — Ваша мама очень мудрая, — рассудительно, словно речь шла о философских истинах, ответил нормандец. Его речь успокаивала, вселяла надежду и уверенность. — Из Мекнеса нас вышло семеро. Ваша мама и шестеро мужчин. И она держалась так, что никому даже в голову не пришло обидеть ее. Не было ни единого слова, ни единого взгляда, за который мы могли бы упрекнуть ее, — Колен Патюрель повернул голову к мальчику. — А капитан «Фортуны» и сам не хотел брать на борт женщину, чтобы не возникло лишних проблем. Мне даже пришлось убеждать его, что с Анжеликой проблем не будет, что она не ведет себя так, чтобы мужчины заглядывались на нее. Так что он не станет цепляться к ней и не захочет, чтобы на нее обращала внимание команда.       — Вы думаете, что с нею все будет хорошо? — с надеждой, словно от собеседника что-то зависело, спросил Кантор.       — Во всяком случае, есть основания надеяться, что это так.       — Тогда почему вы так отчаялись, узнав, что она оказалась на корабле? Почему бросились догонять ее? — с пристрастием и подозрением выпытывал подросток.       — Опасность все равно есть. Нельзя позволять женщине путешествовать без покровителя.       Колен Патюрель тяжело опустил голову, скрывая чувства и пытаясь совладать с ними.       — Я должен был не оставлять ее одну, — его голос звучал глухо. — Не уходить, а остаться ночевать под гостиницей, сторожить ее. Я и подумать не мог, что она не попытается встретиться со своим мужем еще хотя бы раз. Ведь ради этой встречи она бросила все и стала бродягой…       — Мама не хотела, чтоб вы остались с нею? — похоже, из всей тирады Кантор выхватил лишь одно.       Нормандец по-детски смутился.       — Не позволила провести ее до гостиницы. Я следовал за нею на расстоянии. Женщине никак нельзя идти одной через ночной порт и город.       Видя напряжение мальчика, Колен продолжил:       — В городе из любой подворотни могут выскочить гуляки. Они увидят беззащитную женщину и решат развлечься. А на корабле как себя поставишь с самого начала, так оно и будет, — Патюрель внимательно посмотрел на собеседника, словно впечатывая в его сердце. — И ваша мама умеет внушить к себе уважение, построить мужчин, и знатных, и простых мужиков, так, как надо.       — Это хорошо, — вздохнул Кантор. Слова геркулеса немного успокоили его, но весь разговор заставил задуматься о другом.

* * *

      — Отец, вы сердитесь на меня? — перед ужином Кантор зашел в каюту Рескатора.       — За что? — подчеркнуто невозмутимо спросил Жоффрей де Пейрак. Он не нуждался в кожаной маске, чтобы сохранять личину бесстрастия.       Точными движениями мужчина снял перчатки и кинул их на стол. Это движение, обычно небрежное, но сегодня раздраженное, выдало его напряжение. Белые руки потянулись к платку. Рескатор тряхнул освобожденными волосами, уже доходившими до плеч, — непривычное ощущение.       — Я готов принести извинения за тон, в котором разговаривал с вами позапрошлой ночью, — с достоинством произнес мальчик. — Но я совершенно не сожалею, что прошлым утром отправился в город, чтобы найти матушку.       Рескатор смотрел на слегка нахмуренные темно-русые брови сына. Как он похож на Анжелику — и чертами лица, пока еще по-детски мягкими, и их выражением, и своим характером — непреклонным и твердым при отстаивании своей правоты, исполненным чувства собственного достоинства, несмотря на склонность приспосабливаться к жизненным обстоятельствам, а не менять их под себя. Впрочем, если нужно, то сидеть, сложа руки, Кантор не станет, и проявит немалую для подростка эффективность — и в изыскании способов, и в достижении результата.       — Я не сержусь на тебя, — коротко ответил отец.       — Почему же вы держитесь со мной так отчужденно?       Граф иронично приподнял бровь.       — Ты забываешь, что сам отошел от меня, вернувшись из города. Ты уже достаточно взрослый, чтобы я с уважением отнесся к твоему желанию оставаться в стороне.       — Я всего лишь хотел, чтобы Колен Патюрель не подумал, что вокруг него враги, противники. Он нам друг.       — Друг, — сардонически повторил Рескатор. — Твой поступок походил на предательство.       Кантор посмотрел на него с вызовом.       — Нет, отец. Предательством было бы, если бы я остался рядом с ним. Но я отошел в сторону и не предал вас. И его не оскорбил перебежкой. А Колен Патюрель действительно друг. Он переживает за маму и пошел даже на унижение, обратившись к вам, чтобы спасти ее, ведь ни один корабль в порту, кроме «Фортуны», не собирался ближайшими днями во Францию. А если вы думаете, что он… — Кантор запнулся, — что он мамин любовник, то это не так. Они ночевали в разных гостиницах, и он даже провожал ее через ночной город издали. А во время путешествия мама держалась достойно — он рассказывал.       Мальчик распалялся, уверенный в своей правоте:       — Он знал, что вы — ее муж, и думал, что вы помиритесь, но все равно заботился о ней.       Граф был уязвлен и тем, что его сын обманулся, и теми непрямыми укорами, которые услышал в его словах. Но щадя чувства Кантора, не стал раскрывать ему глаза на природу отношений матери с этим другом со всей возможной откровенностью.       — Он защищает свое. Он влюблен в мою жену и твою мать, и наверняка хотел бы, чтобы она осталась с ним.       — Ну и что? — искренне удивился Кантор. — В нее почти все влюбляются. Даже при дворе так было. Но никто никогда не говорил, что у нее есть любовник, хотя пажи знают об этом уже под утро. Вот пускай себе и будут влюблены в нее хоть все вокруг! Ведь мама — самая красивая и добрая, — под конец речи мальчик немного смутился, как всегда, когда восторгался мамой.       Пейрак с изумленной улыбкой смотрел на своего сына: все-таки идолопоклонничество мужчин идет с самого детства, и первым кумиром становится мать. Он вспомнил, как и сам обожал свою маму и восхищался ею бесконечно. Стоит ли возмущаться, что его сын так стремится защитить Анжелику и доброжелательно относится к тем, кто оберегает ее?       — Разумеется. Главное, чтобы она сама оставалась верной. Но ты пытаешься судить о вещах, которые еще не могут быть тебе понятны, — тон Жоффрея де Пейрака таил покровительственно-доброжелательный смешок.       — А что мне еще остается? — Кантор был уязвлен, но и не думал сдаваться. — Ведь из-за этих вещей мои родители расстались, а мама, к тому же, оказалась в опасности. Как же я могу не думать об этом?       Пейрак вновь окаменел.       — И каким же образом ты собирался повлиять на вопросы, непосредственно касающиеся только твоих родителей?       — Прошу меня простить, отец, — Кантор изнутри закусил губу и, поклонившись, развернулся к двери.       — Я понимаю, что ты переживаешь за маму и хочешь, чтобы она осталась с нами, — проговорил ему в спину отец. Мальчик застыл на месте. — И я клянусь тебе, что постараюсь сделать все, чтобы найти ее и чтобы решить недоразумения и противоречия, возникшие между нами. Я тоже считаю, что она — самая чудесная женщина.       Развернувшись, Кантор недоверчиво посмотрел на родителя. Граф де Пейрак загадочно улыбался.       — Отец! — мальчик кинулся к нему и обхватил за пояс, с чувством огромного облегчения и счастья оказавшись в крепких объятьях.