Его Прелесть

Как признавалось ранее, Чимин пошел в отца. Может, не внешностью, может, не характером, но внутренней силой уж точно. Поэтому утром он поднимается, как ни в чем не бывало. У него абсолютно нет настроения и желания выходить из комнаты, но страдать он себе строго-настрого запрещает. Убиваться по несбыточным мечтам тоже. Чимин научится жить в новой обстановке, привыкнет, найдет способ обходить острые углы. Но это потом. Позже. Когда Юнги вернется. А сейчас, пока его нет, и со слов прислуги не будет несколько дней, Чимин плотно завтракает и идет в комнату супруга. Ближайшие несколько суток Чимин собирается потратить на бесполезное занятие, и будь что будет. Чимин достает абсолютно все рубашки Юнги, которые попадаются на глаза и которые тот не забрал с собой. Насчитывается больше десятка, и Чимин зло улыбается. Кажется, Юнги не любит лишние траты? Еще он не любит вышивку. И мужа по всей видимости тоже. Чимин собирается эту нелюбовь помножить на три и страха не испытывает. Чего ему бояться? Побоев? Вряд ли, Чимин заметил за собой, что довольно крепкий, справится. Хотя бы ради своей цели. А цель у Чимина теперь одна. Испортить Юнги жизнь, как он портит ее Чимину. На четвертые сутки, когда Чимин мельком заглядывает в зеркало, немного ужасается. Кажется, он потерял в весе, потому что округлость лица значительно спала, подбородок и скулы заострились. Собственно говоря по меркам аристократии, это очень даже прекрасно, но вот бледность и черные круги под глазами нет. Однако Чимин не отчаивается. Он улыбается и, умывшись, идет распоряжаться на счет завтрака. Сегодня у него мягчайшие булочки с корицей и масло. Чимин за все эти дни спал часов шесть в общем, зато сегодня на рассвете он развесил все рубашки по местам. Обновленные рубашки. С эксклюзивной вышивкой по воротнику, манжетам и борту под пуговицы. На этот раз Чимин не скупился на цвета и выбирал те, что поярче. Алый, небесно-голубой, въедливо-зеленый и желтый, как само солнце. Выглядело на самом деле интересно, но Чимин понимает, что даже его отец, ничего не смыслящий в моде такое ни за что не надел бы. А вот крестьянам в самый раз. Чимин разламывает булочку и с удовольствием намазывает ее маслом. Он не знает точно, когда Юнги вернется... А нет, знает. Супруг заходит, как раз в эту секунду и смеряет Чимина пронзительным взглядом. Концентрируется на щеке, по которой в прошлый раз ударил, а потом оглядывает все лицо в целом. Спускается ниже: на шею и острые ключицы, выглядывающие из-под рубашки. — Прелесть, ты часом не заболел? Чимин с аппетитом откусывает булочку и отрицательно качает головой. — Нет. Пока что. Как прошло? — Прошло что? Чимин пожимает плечами. — То, зачем ты ездил. Юнги щурится и приваливается к косяку на входе в столовую. Смотрит на Чимина еще внимательнее. — Ты плохо выглядишь. — А ты плохо делаешь комплименты. — Если я начну проявлять беспокойство, тебе не понравится еще больше. Чимин заканчивает с булочкой и, блаженно прикрыв глаза, делает глоток ароматного чая. Чимин попросил добавить мелиссы и горных трав. Он думал немного расслабиться и пойти спать до обеда, но теперь вряд ли получится. — Прелесть, так что с тобой? — Мой муж меня не любит и поднимает на меня руку. Я полон грусти и печали. Юнги хмурится и, оторвавшись от косяка, подходит ближе. Еще ближе. Становится впритык. Чимин наблюдает внимательно и не сопротивляется, когда Юнги подцепляет его подбородок и запрокидывает голову. Всматривается в глаза. — Что-то не так. — Я плохо спал. Юнги задумчиво кивает и поджимает губы. — Что-то не так, — повторяет, отпускает Чимина и, развернувшись, уходит. Чимин наблюдает за его спиной, а потом размышляет, остаться здесь или уйти в комнату. Насколько Чимин заметил, там нет засова и замка, закрыться не получится. Толка нет. Разве что прятаться под кровать и надеяться на лучшее. Чимин понимает, что инстинкт самосохранения проснулся, но слишком поздно. Чимин слышит громкие быстрые шаги на втором этаже, потом по ступеням и отодвигает подальше посуду. Чимин не уверен, что Юнги в порыве гнева начнет бить ее об пол, а вот об него возможно. Но Юнги останавливается посреди столовой, не доходя шагов десять. На нем чистая рубашка с алым маком, на который Юнги тычет пальцем. — Вот, что не так. Чимин кивает, подтверждая его заявление. Юнги прикрывает глаза, шумно выдыхает и снова уходит, кинув перед этим: — Маленькая дрянь. Чимин жив, здоров и даже не покалечен. Он тоже шумно выдыхает, только это не раздражение, а облегчение. Потом делает еще один глоток чая и понимает, что на этом радость заканчивается. К горлу подкатывает, и Чимин бежит в свою комнату избавляться от вкусного завтрака. Возможно, трав стоило добавить в чай побольше, чтобы Чимина не затошнило от нервов и пережитого стресса. Он снова плачет, но на этот раз не горько, а потому что слезы сами наворачиваются от рвотных позывов. Но виноват в этом все равно Юнги.

***

Юнги носит рубашки. Действительно носит, не выкинув ни одной. Он общается в них с прислугой и уезжает в них в город. Чимин находит оставшиеся четыре чистые и вышивает на них тоже. Он думает, что, возможно, Юнги не понял его громкого заявления. Но Юнги понял. Он прощает Чимину оставшиеся рубашки, но вскоре приводит в дом парнишку. Омега немногим младше Чимина, разница в год. Но у него кожаная сумка и бумаги с записями. Парнишка допускается в рабочий кабинет Юнги, и они там что-то обсуждают. Точнее, Чимин слышит голос Юнги и черканье карандаша по бумаге. Парень достаточно старательный, а Чимин прилипает вплотную к двери, прижимаясь ухом к дереву. — Прелесть, ты можешь войти. Чимин стучит три раза для приличия и входит, задрав подбородок. Ему не столько интересно, что происходит. Сколько волнует посторонний омега непосредственно близко к его супругу. Чимин не любит Юнги, не ревнует его. Но отношения на стороне могут подорвать их брак еще сильнее. И если сейчас Юнги к Чимину достаточно равнодушен, то после это может вылиться в агрессию, тем более если кто-то со стороны поможет. Чимин заключал этот брак пред лицом Господа. Клялся хранить верность и быть всегда рядом. Юнги говорил нечто подобное, с небольшими правками. И Чимину, видимо, придется об этом часто напоминать. — Ыну, познакомься с моим супругом. Омега оглядывает Чимина знакомым пронзительным взглядом и кивает. — Он плохо воспитан? Чимин хмурится. Он не то, чтобы требует поклонения и лизоблюдства от прислуги, как многие господа, но все же уважение на первом месте. Кивнуть в знак приветствия мог Чимин, но никак не этот мальчишка. А то, что он из низшего слоя населения, уже понятно. Достаточно ухожен, но одежды из грубой ткани, пошиты не по фигуре. И волосы на вид жесткие, не хватает должного обращения и дорогих средств. Осмотр останавливается на его лице, и Чимин отшатывается. Отшатывается, потому что Ыну открывает рот и демонстрирует обрубок вместо языка. — О, Боже! Чимин прижимает руки к груди, а сам прижимается к двери, которую за собой закрыл. — Ыну был достаточно хорошо воспитан, но чрезмерно болтлив. Пришлось принимать меры. — Ты... Юнги смотрит Чимину в глаза и спокойно кивает. — Я всегда требую полного подчинения и безоговорочной преданности. Подумай об этом на досуге, прелесть. Я прощаю шалости, но не заигрывайся. Чимин чувствует холодок ужаса, пробежавший по спине. И этот ужас возрастает еще больше, когда Чимин узнает, что Ыну родной сын Юнги. От крестьянской девки, вне брака, бастард. Но в нем течет его кровь, и она была безжалостно пролита. Этой ночью Чимин царапает пол ножками комода, толкая его изо всех сил и подпирая дверь. А после кричит Юнги, что ни за что не родит от него. Ни за что и никогда он не допустит, чтобы его малыш пострадал. Лучше Чимин останется бездетным и умрет в одиночестве, чем будет наблюдать за муками своего ребенка. Нет. Чимин такого не допустит. Вопреки ожиданиям, Юнги не ломится. Не пытается выбить дверь и не угрожает расправой. Он советует Чимину побороть истерику, а через полчаса раздается кроткий стук в дверь, и молоденькая девочка служка оповещает, что принесла успокаивающий чай на травах. Чимин уже не уверен, что сможет привыкнуть к этому месту. Что сможет привыкнуть к Юнги. Потому что Чимин не понимает, когда и чего от него ждать. Чимин перестает подпирать комодом дверь только через три ночи. Это не значит, что он поменял свою точку зрения и готов принять Юнги. Просто днем Чимин снова видит Ыну, а потом Юнги вылавливает Чимина по дороге в столовую и негромко произносит: — Прелесть, не испытывай мое терпение. И Чимин действительно не рискует. Хотя, стоило бы. Он чувствует, как с утра тянет поясницу, и тело становится чувствительнее в разы. Чимин надеется, что несмотря на их последние недопонимания, Юнги и в эту течку будет благосклонен, как и пару раз до этого. На каждой омеге течка отпечатывается по-разному. Кто-то становится не в пример любвеобилен и жаден до близости. Кто-то мучается с болями. Кто-то становится раздражительным и истеричным, что на хромой козе не подъедешь. У Чимина ничего подобного практически не случается. Он просто чувствует легкое недомогание, иногда немного повышается температура, и Чимин хочет заботы и ласки. Муж у него, конечно, на такую роль подходит плохо, но все же, но все же. Юнги нужен наследник. Наследник с хорошими данными. Чимин уже заметил, что Юнги к этому вопросу подходит, как к разведению собак. Чем чище кровь и породистее масть, тем лучше результат. Дворняг можно держать на цепи, чтобы облаивали прохожих. А кормления с рук и трепания за ушами достойны только породистые. С одной стороны Чимин понимает. С другой стороны его это чрезмерно злит. Он смирился с тем, что в этом браке будет несчастен, но обрекать на подобное своих детей не хочет. Не хочет, но другого варианта пока не видит.

***

Этой ночью Юнги спрашивает Чимина о самочувствии. — Если я скажу, что мне плохо, ты уйдешь? — Нет. — Тогда зачем? — Для проформы. Чимин кивает и выпутывается из ночной сорочки сам. Его раздражает привычка Юнги задирать подол и драть его сзади, как плешивую суку. А в эту ночь подобное отношение сулит Чимину нервным срывом. От того, что он разделся догола, мало что изменится на самом деле, но хоть не будет этого чувства, что они куда-то спешат и что эта близость равняется быстрому перекусу на ходу. Юнги, как обычно ставит Чимина в удобную для себя позу, придерживает за шею, чтобы не крутил головой, но вместо быстрого проникновения расщедривается на ласку пальцами. Чимин выдыхает и прикрывает глаза. Юнги не будет отыгрываться за запертые двери, уже хорошо. — Течешь обильнее обычного. — Помолчи. Чимин и так слышит, как хлюпает при каждом движении пальцев Юнги. И чувствует, как под ягодицами становится влажно. И Чимину не нравится. Это значит, что сейчас самое благоприятное время для зачатия. В общем-то течка, длящаяся каждый месяц, по паре дней и так означает готовность организма к оплодотворению, но время от времени эта готовность помножается на два. Чимин прикрывает глаза, опускает голову ниже и тихо всхлипывает. Юнги перестает его растягивать, подкладывает под живот подушку и похлопывает по бедру, предлагая опуститься. Это уже что-то новенькое. Чимин позволяет дрожащим коленям разъехаться и плюхается вниз, абсолютно некрасиво и непривлекательно. — Прелесть, давай без истерик. Я этого не люблю. Юнги шепчет на ухо, придавливая сверху собой и убирает с лица Чимина влажные от пота пряди волос. — Договорились? — говорит непривычно мягко и зачем-то целует за ухом. — Договорились. Чимин втягивает сопли еще более некрасиво, чем до этого развалился и подкладывает под подбородок руки, желая казаться абсолютно незаинтересованным в происходящем. — Умница. Юнги оставляет еще пару поцелуев вдоль позвоночника, а потом входит одним плавным, но сильным толчком. На этом вся нежность заканчивается, но Чимин впервые не плачет после. Он сначала смотрит на изголовье кровати, а потом на Юнги. Тот оделся сразу же. Но все еще в комнате. Ворошит кочергой тлеющие угли в камине и добавляет несколько поленьев. После чего возвращается к кровати, выдергивает из-под Чимина одеяло и укрывает. — Не запирайся больше. Поленья догорают раньше, чем ты просыпаешься. Юнги выходит за дверь. А Чимин переводит непонимающий взгляд на огонь. Последние три ночи он просыпался замерзший. С потухшим камином и полусброшенным на пол одеялом. Это неудивительно, потому что Чимин с детства спит беспокойно и раскрывается. И только сейчас он задумывается о том, что с момента его приезда, он всегда просыпался закутанным по самый нос. Всегда, за исключением двух раз: когда Юнги на несколько дней уезжал в город и последние три ночи. Чимин переводит взгляд на закрытую дверь и не спускает с нее взгляда до того, пока не погружается в сон.