Его Прелесть

Чимин прислушивается к себе поутру, но ничего особенного не ощущает. Все, как обычно, все, как всегда. Его это мало успокаивает, хотя маменька говорила, что чувствовала и его, и брата буквально на следующий день. У Чимина все глухо, и пусть это не успокаивает, но надежду дает. Чимин выпутывается из одеяла, принимает ванну, которую ему подготовили, пока нежился в постели, и одевается, перед этим внимательно оглядев в зеркало свой живот. Чимин не глупый, он прекрасно знает, что до видимых изменений ждать месяцы, но удержаться не может. — Почему ты приходишь, когда я сплю? Чимин застает Юнги за завтраком и начинает с обвинений. — Потому что я жду от тебя наследников, а чтобы их выносить, ты должен быть здоровым. Чимин поджимает губы. Он многого надумать не успел. Но на краткий миг ему показалось, что супруг у него не такой уж ужасный. И Чимин даже допустил мысль, что Юнги заботится так, издали. Не напрямую. И да, он действительно заботится, но не Чимин его цель. Что же, ладно. — Освободи сегодня вечер, — тем временем говорит Юнги. — Зачем? — Воскресная служба. Ты не бывал еще ни разу. Чимин хмурится. Его семья не была набожной. Чимин, конечно, не атеист. Временами он читает молитвы перед сном и едой. Но нельзя сказать, что регулярно. Есть, так скажем, более насущные проблемы. — Со вчерашнего дня снегопад. Юнги отвлекается от чая, откладывает газету и пронизывает Чимина взглядом. — Там не ветрено, метели нет. Тебе давно пора знакомиться со здешними традициями. — Значит, каждое воскресенье нужно ходить в церковь? Юнги улыбается одним уголком губ и качает головой.

***

Церковь находится в селе, в часе езды от дома. Юнги оглядывает Чимина с ног до головы. Трогает его шубу с пушистым воротом и поправляет песцовую шапку, удостоверяясь, что уши закрыты. Чимин позволяет все это, воспринимая, как заботу. Которую Юнги проявляет крайне редко. После, Юнги помогает Чимину забраться в сани и, садясь рядом, укрывает ноги Чимина и свои стеганным одеялом. — Ты когда-нибудь видел пингвинов? — интересуется Юнги, прежде чем кони трогаются. — Нет. — Ходишь, как они. Чимин поджимает губы, потому что пусть Юнги и говорит нейтрально, Чимин знает, что тот точно издевается. Кто виноват, что снега навалило чуть ли не по пояс? Чимин при всем своем желании не может выглядеть изящно. В церкви достаточно многолюдно. Чимина удивляют лавки, установленные в два ряда. Он такого не видел. Юнги ведет его к самым первым, видимо, чтобы Чимин был, как можно ближе к батюшке. Чимин слушает молитвы. Слушает указания, которые диктует сам Бог человеческими устами, и после удивляется еще больше, когда Юнги предлагает покаяться. — Что? — спрашивает нелепо. А после оказывается в исповедальне. Чимин о них только читал, потому что традиции эти чужеземные и Чимину не по себе. Но в маленькой комнатке темно, пахнет маслами и ладаном. Перед ним маленькое зарешетчатое окошко, за которым тоже темно и ничего не видно. А голос батюшки, раздающийся с той стороны кажется слишком глубоким и приятным для человеческого. И Чимин даже не замечает, как начинает говорить. Он делится не столько содеянным, сколько сомнениями в будущем. И грешными мыслями, перечащими браку и самой природе. Чимин кается в страхе перед рождением детей и в ужасном для омеги желании избавиться от возможности их иметь. Чимин слышал о некоторых снадобьях, которые могут делать травницы. И он хочет воспользоваться ими, как только получится. Чимин ожидает осуждения, ожидает ругани. Но получает только прощение и просьбу подумать над своими желаниями. Так ли страшен его супруг. Так ли страшно будущее с ним, каким его видит Чимин, или может стоит повременить. Чимин возвращается домой задумчивым и посматривает на Юнги. Может, он и правда не так плох? Может, Чимин снова придумал монстра сам? Увидел его в обычном человеке? Чимин кусает губы и последующие дни прислушивается к себе уже не с таким остережением. Однако, все так же не замечая изменений, ощущает спокойствие. А через неделю, в ночь с воскресенья на понедельник, Чимин спит чутко и слышит голоса. Слышит шаги по лестнице и выбирается из кровати. Шаги удаляются в сторону рабочего кабинета, и Чимин идет в том направлении, кутаясь в вязаную шаль. Он толкает дверь, промаргивается от ударившего по глазам света и замирает, как вкопанный. В прошлый раз Чимин спрашивал, нужно ли будет ходить в церковь каждое воскресенье? Теперь Чимин знает, что нет. Потому что каждое воскресенье церковь сама приходит к его мужу с донесениями. — Это богохульство! Выплевывает Чимин, прежде чем с грохотом захлопнуть дверь. Больше он сделать все равно ничего не может. Ни выгнать батюшку с этими письменами, которые он принес. Ни переубедить Юнги в неправильности происходящего. Все, что может Чимин, это снова царапать пол ножками комода и самостоятельно подбрасывать поленья в камин, потому что Чимин не знает, как отреагирует Юнги на то, что наследников рожать ему не хотят и готовы на многое, чтобы этого не произошло.

***

Спускаться на завтрак Чимин побаивается. Ночью к нему снова никто не ломился, и Чимина это успокаивает, хотя не должно. Не должно, по той самой причине, что скандалист здесь только Чимин, Юнги предпочитает карать молча. Без лишних криков, без лишних свидетелей. После этой мысли Чимин спускается в столовую почти бегом, пока все слуги еще в доме. Юнги находится за столом. Он уже успел позавтракать, потому что тарелок нет. Но чашка на месте, а еще неизменная газета в руках. — Зима скучна тем, что ничего не происходит. Кто-то, напившись, замерз в сугробе, кто-то замерз в нем же, потому что выгнали из дома в одних трусах. Юнги цокает языком и шуршит бумагой, откладывая ее на край стола, чтобы оглядеть Чимина, пока он идет от дверей. — Как себя чувствуешь, прелесть? Этот вопрос звучит с несколько другой интонацией. Чимин чувствует давление, и металлический запах усиливается, заставляя поежиться. Но Чимин свое волнение не выдает и говорит спокойно: — Отлично. А потом вдруг отвечает таким же внимательным взглядом и, кладя руку на живот, ехидно добавляет: — Бог уберег. А мгновением позже отчетливо ощущает остроту лезвия, по которому прошелся. Запах становится почти удушливым и тошнотворным. Чимин думает, что, наверное, именно так пахнут мечи, которыми сражаются на войне. Так пахнет сама смерть. — Не могу сказать, что благодарен ему за это. Юнги усмехается и откидывается на спинку стула. А Чимин учится заново дышать и ходить, потому что до этого он замер соляной статуей. — Кстати, я распорядился, чтобы на твою дверь установили засов. — Будешь меня, ко всему прочему, запирать? Чимин опускается за стол и ожидает, когда ему принесут завтрак. Сегодня он припозднился, распоряжений не давал, значит, придется уповать на вкус Юнги. — С внутренней стороны, прелесть. Прекращай таскать мебель, ты не лошадь. Чимин слабо улыбается и кивает. Он тупит взгляд, предпочитая рассматривать принесенный завтрак, нежели Юнги. Сегодня у него маленькая булочка, скорее всего не сладкая и вареное яйцо в пашотнице. Верхушка заботливо отчищена, и Чимин, срезав ложечкой белок, заглядывает внутрь. Желток достаточно жидкий, не переварили. Чимин добавляет соль, крошит булочку прям внутрь и жмурится довольно от первой же ложки. Нельзя сказать, что Чимин обожает яйца, но любит их гораздо больше молочных каш. Юнги же с точностью да наоборот. Но Чимин готов поклясться, что его муж вообще не совсем адекватен. Собственно по этой причине Чимин продолжает придерживаться заранее выбранного плана. И в ожидании следующей течки, все-таки находит служку, которая за вознаграждение готова найти в деревне травницу и купить у нее нужные травы и рецепт. После вышивки на рубашках, Юнги перестал указывать Чимину, что тому стоит делать, а чем заниматься не пристало. Даже выделяет деньги на его нужды. От отца Чимин получал гораздо больше на развлечения и капризы, но в целом и сейчас не бедствует. С учетом того, что зима в самом разгаре, февраль не за горами, а Чимин до сих пор не выбирался ни на один званый ужин или праздник. Можно сказать, что он вообще богат. Никаких трат на украшения и одежды. Только копящиеся сбережения. Спустя четыре дня у Чимина снова начинает ломить поясницу. А от служки ни слуху, ни духу. Чимин нервничает и чувствует, что из-за переживаний температура выше обычного. Покалывает в висках и клонит в сон. Чимин отказывается от обеда и предпочитает отдохнуть в своей спальне. Но не успевает задремать, как его выдергивают в реальность, достаточно грубо схватив за подбородок и вздернув голову так, что шея начинает ныть. Юнги зол. Чимин это видит и чувствует. Нос забивает металлом, а потом перед глазами возникает знакомый мешочек. Чимин леденеет и не отводит взгляда от темной кожи с дурацким ремешком, который Чимин расшил яркими полосками. Стоило завязать обычным шнурком, хотя судя по всему это Чимину мало бы чем помогло. — Если ты закроешь дверь этой ночью, я сломаю ее. А за одно твои руки, которыми ты отсчитывал деньги. И челюсть, с помощью которой ты давал распоряжение. Чимин покорно кивает и корит себя за глупость. Юнги не запрещал покидать поместье. Стоило все сделать самому. Насколько нужно быть глупым, чтобы довериться слуге Юнги. Тем более зная про Ыну. Тем более, что про Ыну знают все. Юнги требует преданности, и кто такой Чимин, чтобы ради него эту преданность нарушали? Глупый, какой же он глупый. В этот день Чимин плачет, не дождавшись ночи, а потом глотает соленые слезы до самого утра. Потому что, несмотря на состояние Чимина, Юнги его в этот раз не жалеет. Он действует жестче и грубее, чем до этого. Оставляет синяки на боках и бедрах, и отпечатки ладоней на ягодицах от унизительных шлепков. Чимин считает это наказанием, за то, что все-таки заигрался. Но это лишь репетиция. Наказание ждет Чимина позже.