Его Прелесть

Чимин понимает, что возвращается в самое начало. Юнги продолжает приходить ночами, а утром спрашивает про самочувствие, но участия в голосе не слышится. Юнги просто ждёт результат. Результата пока нет. Чимину интересно, в какой момент Юнги надоест ждать и что он тогда предпримет. Чимин мучает себя этими думами, переживает с каждым днем всё больше. Теряет аппетит, плохо спит и хандрит в целом. Чимин ждёт весны, уповая на тёплую погоду и солнце, но первое марта знаменуется не облегчением, а потерей. На улице действительно достаточно солнечно, снег немного подтаял, но всё ещё лежит плотным слоем. Юнги за завтраком сообщает Чимину, что ему стоит поторопиться. Сани уже подготовлены, лошади запряжены, и им пора выезжать. Сегодня не воскресенье, ни о каких службах речи не идёт, и Чимин не совсем понимает, куда они, в таком случае, спешат? Юнги решил прибить да закопать где-нибудь в лесочке? Чтобы Чимина нашли, когда сойдет снег? Глупости несусветные, на самом деле. Просто у Чимина настроение не радостное. А Юнги со своими загадками только все ухудшает. Чимин и так не выспался, так теперь его ещё и мутит, даже от завтрака приходится отказаться. — Как себя чувствуешь? — интересуется Юнги, задерживая на бледном лице свой взгляд. — Отлично! Не видно? Чимин огрызается и выходит из дома первым, не позволяя по обычаю поправить на себе воротник и шапку. Юнги его поведение никак не комментирует, помогает забраться в сани и укрывает ноги одеялом. Чимин чувствует усиливающуюся тошноту, которая растет пропорционально его нервозности. Еще запах Юнги с самого завтрака слишком густой и пряный. Чимин не задыхается, но этот аромат опускается на плечи, как спертый воздух перед бурей. Тяжелый и будто лишенный кислорода. Чимин отворачивается в сторону и наваливается на бортик саней, чтобы лицо обдувало ветром. — Куда мы едем? — В деревню. Чимин вздыхает и снова отворачивается. Юнги отвечает так, что лучше не переспрашивать и не уточнять. Чимин прикрывает глаза и нервно покусывает губы. На морозе это дело гиблое, кожа обязательно потрескается и будет кровоточить, но что-то подсказывает, что это не самое страшное. Они доезжают до самой крупной деревни в имении. Насколько Чимину известно, здесь проживают больше ста двадцати крестьян. И есть достаточно просторная площадь, на которой по осени проводят ярмарку среди местных. Что-то продают, что-то покупают, но по большей части обмениваются. У кого-то урожай не выдался, а у кого-то куры передохли. Так и помогают друг другу подготовиться к зиме. Но сейчас не осень, сейчас в самом разгаре Масленица. На площади установлено чучело, которое будут жечь. Чимин широко улыбается и подает руку Юнги, чтобы выбраться из саней. Видимо, зря он переживал. Юнги решил показать, как проходят местные гуляния. Чимин давно уже не ел ажурных блинов с вареньем. От этих мыслей аппетит просыпается, отряхивается, Чимин веселеет и толком не замечает, что недалеко от чучела стоит постамент. На нем пристроен широченный пень от дерева. Похоже на трибуну для всяких смельчаков и забияк, любящих громкие речи. Но пока Чимин оглядывается любопытно по сторонам, к пню подводят мужичка. Чимин замечает не сразу, а только спустя минуту, когда слышит завывания и мольбы. Чимин достаточно резко поворачивается и теряет опору. Потому что Юнги уже вдруг не рядом, а в паре шагов от постамента. Стоит ровно, смотрит холодно. А Чимин обмирает. Медленно, но до него доходит суть происходящего. Чимину не надо слушать, в чем обвиняют несчастного, но он всё равно слышит. Ничего особенного, ничего выдающегося. Обычная кража. Такое постоянно происходит. Особенно в зиму. У кого-то еды достаточно, а кто-то голодает и пытается выжить таким способом. Отец Чимина за подобное порол. Сильно, больно, до рубцов и шрамов. Чимин один раз видел, ему хватило. Поэтому сейчас он хочет отвернуться, но не успевает, потому что с мужичка не снимают рубаху. Не кладут грудью на пень, на него помещают только его руки. Одно мгновение... а затем отблеск метала, глухой удар, ещё один, и разрезающий площадь нечеловеческий крик. Багряные капли разлетаются вокруг, брызжут в стороны. Окропляют белый снег. Их так много, что застилает красной пеленой глаза. Чимин не может сделать и вдоха, а когда наконец наполняет легкие воздухом, охвативший его ужас множится троекратно. Чимин чувствует отчетливый запах железа и соль. Она, кажется, оседает на губах и слизистой. Чимин раньше не видел столько крови, он не знал, как она пахнет. Теперь он знает. Она пахнет, как Юнги.

***

— Что ты об этом думаешь, прелесть? Юнги абсолютно серьезен. Он ведет Чимина под руку к саням, а Чимин смотрит на его сапоги, он готов поклясться, что капли на носках не от растаявшего снега. Чимин может думать только об этом. О крови, о жестокости, о Юнги. О бликах солнца на острие топора. И о том, что этот мужичок не выживет. — Он больше не будет красть. — Именно. — И жить больше не будет. Чимин позволяет себя вести, потому что у него нет сил идти самостоятельно. Он знает, что это не вопиющий случай. На площади смотрели, но не роптали. Не плакали и не были удивлены. Жестокие меры наказания здесь привычное дело. Но Чимин также знает, что ему это видеть необязательно. Даже при всем желании Юнги приобщить его к ведению дел. Чимин не должен присутствовать при наказаниях. Но он присутствовал, а значит, для Чимина это такой же урок. Чтобы не забывал три простые вещи: не предавать, не идти против слова Юнги, молчать. Ужас множится теперь десятикратно. Чимин замужем не просто за монстром, он повенчан с дьяволом. Чимина охватывает дрожь, на спине выступает холодный пот, и перед глазами темнеет. Но до этого он ещё успевает ощутить режущую боль внизу живота и слышит свой собственный крик. А дальше темнота.

***

Раньше Чимин не чувствовал никаких изменений, сейчас он чувствует пустоту. Она расходится в нем огромным темным сгустком и втягивает в себя всё, что еще цело. Чимин смотрит безразличным взглядом в стену. Поглаживает кончиками пальцев одеяло на животе и пытается осознать. Пытается примерить на себя роль родителя, которым не станет. Это, наверное, к счастью. Каким бы папой он был, если не смог защитить свое дитя. Он даже не чувствовал его. Не предполагал. Ведь течки по расписанию, никаких изменений в рационе. Были легкие недомогания и тошнота, но с такими нервотрепками это нормально. У Чимина с детства желудок чувствительный. — Очнулся? Чимин вздрагивает от сиплого голоса и переводит взгляд на двери. Юнги, как обычно, собран и холоден. Шаг уверенный, четкий. Почти маршем до камина, чтобы разворошить угли и закинуть поленьев. — Почему ты не сказал мне? Тебя бы там не было. Ты понимаешь? — Я не знал. — Больше трех месяцев, прелесть. — Нет... Не может... — Лекарь сказал, что у него, должно быть, уже билось сердце. — Перестань! Это ты убил его! Ты! Ты! Слышишь?! — Ты должен был сказать мне, прелесть. — Я не знал! Чимин пытается закрыть лицо руками, чтобы скрыться, но Юнги уже слишком близко. Наклоняется и отнимает ладони, разводит их в стороны и смотрит внимательно, смотрит так глубоко, как сам Чимин в себя заглянуть не может. — Ты посылал за травами. — Перед течкой, чтобы не... Чтобы... Юнги шумно выдыхает и присаживается на край кровати. — Прелесть. — Я не знал! Юнги спускается от ладоней к запястьям и тянет на себя. У Чимина болит живот и хватает спазмами, но он все равно выпутывается из одеяла и сворачивается клубком в руках Юнги. Дышит его запахом. Дышит кровью и, пряча лицо на его груди, заходится рыданиями. Чимин не плачет, он воет, как раненый зверь, и царапает плечи Юнги ногтями. Тот молча позволяет, а когда истерика стихает, негромко произносит: — Не убивайся так, прелесть. Ты молод, лекарь сказал, что организм крепкий, восстановится. Чимин сглатывает обильно выделяющуюся из-за рыданий слюну и шепчет: — Я не хочу убиваться, я хочу убить тебя. Юнги усмехается. — Моя воинственная прелесть. Значит, точно оправишься. А сейчас тебе надо поспать. Он перекладывает Чимина обратно на подушки, укрывает, но не уходит. Продолжает сидеть на краю кровати. Чимин погружается в беспокойный сон, но перед этим успевает заметить, насколько безупречно-холодное лицо Юнги осунулось.