Его Прелесть

На улице с самого утра припекает, поэтому Чимин остается в доме. Его комната на теневой стороне, солнце заглядывает только когда приближается к горизонту, так что с открытым окном можно чувствовать себя комфортно. На столе у Чимина несколько книг по экономике и рыночным отношениям. Хотя ему это не особо нравится. Чимин соскучился по чтению, а более интересной литературы в библиотеке так и не появилось. Он пару раз начинал книги по истории и пробовал преобразовать их во что-то вроде специфических рассказов про войну, но выходило плохо. Слишком сухой текст, много годов и фактов. А после информации о количестве жертв на очередном сражении Чимина несколько ночей мучали кошмары. Поэтому на книги он теперь только смотрит или поглаживает пальцами обложку, размышляя о своем. Сейчас он тоже ковыряет указательным пальцем кожаный переплет, смотря при этом на полупустой лист. У Чимина одна отрада — вышивка. И он ей настолько увлекся, что перешел на более сложные и обширные рисунки, для которых изначально придумывает детальные эскизы. Чимин уже «перепортил» половину гардероба Юнги, остались только фраки, потому что их ткань слишком грубая и иголки гнутся. Также осчастливил маленькими презентами некоторую прислугу. И даже порадовал Ыну, подарив ему тканевую картину. Чимину скучно, Чимину нудно, Чимину… тошно. Для него вокруг все чужое и инородное, кажется, даже воздух. Иначе почему он продолжает просыпаться в поту и не может порой сделать и вдоха долгие мгновения. Чимин ждет, что родители передадут весточку или приедут сами, но вместо них приходит Юнги. Он редко заглядывает днем, поэтому Чимин напрягается. Тянет носом тяжелый металлический запах и неосознанно садится ровнее, но не оборачивается. Он спиной к двери, поэтому не видит, но Юнги не ведет себя тихо: как обычно чеканит шаг, а потом кладет поверх эскиза другой лист. Он немного заворачивается по краям, потому что был скручен, а еще имеются следы от сургучного оттиска. Чимин пробегается глазами по своему почерку и расправляет плечи еще больше, готовясь к последствиям. Юнги выжидает с минуту, а потом кладет еще один лист, на этот раз чистый, и требует: — Перепиши. — Что? Чимин, опешив немного, поворачивает голову и поднимает взгляд. Юнги его перехватывает, а потом указывает своим на бумагу. — Я сказал, перепиши. Ты ведь умеешь сочинять, прелесть. — Я не… — Чернила. Достань их. Нос забивает чужим запахом, он формируется плотным сгустком за грудиной, веет страхом и паникой. Чимин послушно макает перо в чернила и замирает. У него в голове пустота, а стоящий позади Юнги, смотрящий коршуном, только все ухудшает. — Я… — Здравствуйте, маменька и папенька. Как вы поживаете? В наши края наконец заглянуло тепло. Все зеленое, цветет и пахнет… Юнги диктует монотонно, холодно, безэмоционально. Кладёт широкую ладонь на плечо Чимина и сжимает пальцы. Чимин вздрагивает и после секундной паузы касается пером бумаги, послушно выстраивая ровный ряд букв: «Здравствуйте, маменька и папенька…» А потом еще один, и еще, и еще. Чимин чувствует влагу на лице. Перед глазами скапливается пелена, дышать все сложнее. А Юнги продолжает надиктовывать, копируя все предыдущие письма по содержанию, но с некоторыми помарками. А потом переходит к главному: «Внуками пока порадовать не могу, но мы с Юнги очень стараемся, чтобы в ближайшем…» Чимина накрывает болью с головой. Он отшвыривает перо и пытается подняться. Ему мешает рука Юнги и слишком близко придвинутый к столу стул. Чимин трепыхается, как пойманная в сети рыбешка, и в истерике бьет руками по столу, комкает бумагу и опрокидывает чернильницу. Темная вязкая жидкость растекается по столешнице, Чимин пачкает ладони и замирает. Он смотрит на измазанную кожу и сознание играет с ним злую шутку обращая синий цвет красным. Чимин кричит не своим голосом, трет пальцами кожу ладоней и запястий, пачкается по самый локоть и все же подскакивает на ноги. Стол опасно кренится, наклоняясь, стул позади падает, и Чимин хочет упасть так же. Обрушиться всем собой на пол и хорошо бы больше не подниматься. Но когда колени подгибаются, будто сломленные, Чимин не оседает вниз. Вместо этого он виснет в чужих руках и после пары конвульсивных взмахов конечностями обмякает. — Успокойся. Слышишь? Чимин мотает головой и тянет руки к лицу, чтобы закрыть глаза, потому что сомкнутых век недостаточно. Он все равно видит насыщенный алый и хватает ртом воздух в попытке не задохнуться. — Прелесть, я прошу тебя… Чимин! Юнги обхватывает одной рукой поперек талии, второй перехватывает оба запястья разом, отводя в сторону. А потом слегка подкидывает Чимина и оборачивает вокруг своей оси, обнимая теперь не со спины, и прижимает заплаканное лицо к своей груди. Юнги отпускает его руки, обнимает двумя своими, позволяя пачкать одежду и окружает запахом. Аромат слишком пряный сейчас и насыщенный. Чимину больно им дышать, но с каждым новым вдохом вся остальная боль отступает. Растворяется, рассеивается. — Всего лишь письмо, прелесть. К чему эта сцена? К чему эти страдания. Я хочу, чтобы ты взял себя в руки. Тебе нужно умыться. — Я ненавижу тебя. — И смыть чернила. — Я ненавижу тебя! — Я понял с первого раза. Чимин отклоняется назад, вглядывается в холодное лицо и считает нужным повторить еще раз. Отделяя каждое слово: — Я. Ненавижу. Тебя. — Прелесть, не вынуждай меня… — Я нена… Чимин прерывается, потому что Юнги затыкает ему рот ладонью и после продолжительного взгляда глаза в глаза усмехается. — Это, как и все другое, можно исправить. Было бы желание, да, прелесть? — Что? Юнги вздыхает и одним литым движением подхватывает Чимина на руки, направляясь к умывальне. — Я сказал, что все в этой жизни можно изменить и исправить. Я вот поменял свое мнение относительно твоих увлечений, верно? Ты даришь прислуге вышивку шелковой нитью, которая стоит как половина их домашней скотины, но я не укоряю тебя этим. Значит, и твое мнение в отношении меня можно изменить. — Мое мнение заключается в том… — На улице тепло и солнечно, прелесть, не вынуждай окунать тебя с головой. Чимин поджимает губы, а после шепчет: — Именно поэтому ты ничего не изменишь. Юнги этого либо не слышит, либо делает вид, потому что реакции никакой. Он опускает Чимина на пол, рядом с тазом с чистой водой. С начала лета ее постоянно меняют, чтобы Чимин мог обтираться почаще. Сейчас эта вода становится синевато-мутной. Юнги самостоятельно мылит его ладони пахучим мылом, втирает пену в кожу, растирает пальцами. Потом смывает и снова мылит. Руки становятся бледно-голубыми, и на этом все останавливается. Юнги цыкает, окуная их последний раз в воду. — Можно взять хозяйственное, которое используют для стирки, но твоя кожа… Юнги рассматривает ладони Чимина, поглаживает их своими шершавыми, грубоватыми и кивает. — Все-таки не стоит? Как думаешь? — После пары купаний само сойдет. Чимин говорит немного удивленно, потому что Юнги впервые задал вопрос мягко. И он не ждал определенного ответа, он собирался положиться на решение Чимина. И полагается, подхватывая маленькое полотенце и промакивая им воду. А потом приобнимает за плечи и отводит обратно в комнату, провожая до кровати. — Тебе стоит отдохнуть. — Я не хочу спать. — Значит, просто полежим. Чимин, усаженный на мягкую перину, хмурится. — Почему полежим? — спрашивает, делая упор на окончание. — Потому что я останусь с тобой. Ты сейчас слишком… эмоциональный. — Ты хотел сказать, невменяемый? Юнги хмыкает и без промедления кивает. — Да, прелесть. И я не хочу, чтобы ты наделал глупостей. Отлично. Чимину это не особо нравится. Даже больше: его это раздражает и снова выводит из себя, но выгнать Юнги не получится. Чимин знает точно. А еще его запах до сих пор окружает плотной завесой, и Чимину кажется, именно он держит его на плаву. Из злости и ненависти, или по другим причинам, но это и неважно. — Хорошо. Ладно. Чимин убеждает сам себя, что все в порядке, и, посидев немного со спущенными на пол ногами, решает все-таки устроиться поудобнее. Хотя бы для того, чтобы Юнги не стоял напротив, возвышаясь безжизненной статуей. Это работает. Как только Чимин поправляет подушки, вытаскивая их из-под покрывала, и ставит повыше, Юнги перестает смотреть так пристально. А когда Чимин забирается с ногами, обходит постель и, разувшись, полусадится с другой стороны, облокачиваясь на изголовье. — Письмо все же надо отправить, — сообщает Юнги, складывая руки на животе. — Ты можешь не говорить об этом? — Твои родители давно не получали от тебя вестей. Я не озаботился этим. Они могут нагрянуть без предупреждения. А ты знаешь, как я не люблю незваных гостей. Чимин в противовес Юнги скрещивает руки на груди и нервно качает стопами, смотря на кончики больших пальцев, которые маячат из стороны в сторону. — Ты вообще никого не любишь. — Я люблю деньги и то, что их приносит. — Это все материальное. А я говорил про людей. — Прелесть, ты хочешь, чтобы я любил тебя? Эта любовь станет противовесом твоей ненависти? — Я хотел счастливый брак и крепкую семью. — Так что тебе мешает получить их? Чимин резко поворачивает голову и раздраженно тыкает пальцем в Юнги. — Ты! Ты мешаешь. — Прелесть… Я делаю тебе столько поблажек, сколько не получал никто, я жду от тебя наследников. У тебя есть любимое занятие, я ему не препятствую, выделяю деньги на всякие нужды. Ты не заперт и можешь гулять. У тебя есть все, что у других омег. Так скажи, почему ты несчастен? Я вот не вижу причин, помимо твоего юного возраста и чрезмерной горячности. — Ыну твой сын. — Ыну рожден вне брака, крестьянской девкой. Не нужно сравнивать, прелесть. Наше дитя от рождения будет иметь другой статус и положение. А еще другое воспитание, которое не позволит ему совершить глупые ошибки. — Одного нашего сына ты уже убил. — Прелесть, ты не знал, что носишь ребенка три месяца. Я прошу тебя мыслить не так узко. В том, что ты его потерял, нет… — Юнги запинается. — Постановка слов... Конечно. Чимин прикрывает слезящиеся глаза и кивает. Юнги разбивает ему сердце каждым своим словом, и Чимин уже не уверен, что выдержит. — Иди-ка сюда, дай на тебя посмотреть. Чимин отрицательно качает головой и пытается сесть, чтобы отвернуться, а по возможности, оказаться как можно дальше. Но Юнги успевает перехватить за запястье и потянуть на себя. Близко, даже слишком. Чимин ощущает неловкость, потому что Юнги совершенно спокойно усаживает его на свои бедра, блокируя пару попыток сбежать. А когда Чимин принимает поражение, кладет ладонь на его щеку. Стирает влажные следы, но после руку не убирает. Продолжает поглаживать большим пальцем. — Я перефразирую. Мы не знали оба, прелесть. Но прошлое вернуть нельзя. Все, что нам остается — идти дальше или застрять. И я, как более опытный человек, прошедший через множество трудностей и потерявший больше, чем ты можешь представить, говорю тебе двигаться вперед. Ты можешь это сделать, находясь здесь со мной, но не сможешь, вернувшись домой под покровом ночи. Не сможешь, продолжая держаться за боль и вину. Я не священник, прелесть, не глас божий, но позволь я дарую тебе прощение и сниму с тебя эту ношу? — Ты не можешь. — Почему же? Я говорю, что твоей вины в том нет. Никакой. — Потому что она на тебе! — Прелесть, я не думаю... — Ты виноват! — Хорошо, она на мне. Тебе легче? Чимин смотрит в лицо Юнги, оно, как обычно, почти ничего не выражает. Чимин отрицательно качает головой. — Нет. — Прелесть, он был ещё слишком мал. Совсем крохотулечка. Юнги отнимает ладонь от его лица и показывает большим и указательным пальцем длину не больше десяти сантиметров. — Но ты сказал, что у него уже билось сердце. — У куриц тоже бьётся сердце, но ты ведь не льёшь слезы каждый обед и ужин. — О Боже... Ты что... Боже! Да как ты... — Прелесть, что курицы, что люди, и те и другие — живые формы жизни. Просто мы сильнее, поэтому мы едим их, а не наоборот. И так как я не слежу за их рождением, не чищу им пёрышки и не зову каждую по имени, я могу спокойно употреблять их в пищу. Не то чтобы я могу есть чужих младенцев по этой тактике, однако, если я не видел, не держал на руках и не привязывался, мне абсолютно точно плевать. Гораздо больше меня волнует твоё самочувствие. — То есть, если ребёнок чужой, ты можешь его убить? У тебя поднимется рука? — Да. Несмотря на все уверения, в войне участвует много детей. Большая часть уже не малыши, но всё равно еще совсем мальчишки. Однако у них в руках оружие, а в голове чёткий приказ. Из-за неопытности они могут промахнуться и ошибиться, но проникнувшись жалостью, ты даёшь им больше одной попытки, и рано или поздно у них получится. Также есть и совсем дети, которым и десяти не исполнилось, бегают с охотничьими ножами и добивают раненых, и не только. Маленькие, юркие, им ничего не стоит хорошенько поранить солдатам ноги, а с этими ранами они считай что трупы. — Мы не на войне, — тихонько шепчет Чимин. — Конечно нет, прелесть. Однако чужой ребенок может вырасти и принести множество проблем, да и по детству тоже. Многие верят, что дети абсолютно безвинны и безвредны. Но у них тоже есть разум, желания и мечты. А ещё внешние факторы, которые могут негативно повлиять. Это все не касается дитя, которое росло в тебе. Я просто призываю тебя к благоразумию. Любовь априори несёт в себе опасность. — Зачем ты говоришь мне всё это? — Потому что я хочу, чтобы ты перешагнул эту преграду, а не остался навсегда по ту сторону. Ты понимаешь меня? — Да. — Ты напишешь письмо? — Да. Юнги одобрительно улыбается и похлопывает Чимина по бедру. — Умница. С тобой приятно иметь дело. Юнги шлёт ещё одну кривоватую улыбку и приподнимается. — Теперь уходишь? Чимин перемещает вес на одну сторону, собираясь скатиться с Юнги на кровать, но его удерживают на месте. — Нет, хочу подложить подушку, — Юнги достаёт одну из-под одеяла, закидывая себе за спину, — Мои старческие кости не ценят благородных порывов. Чимин удивлённо улыбается, пытаясь понять — это Юнги сейчас пошутил? По-настоящему? Хотя чего уж, он вообще последние полчаса ведет себя максимально странно. Задабривает, втирается в доверие. — Почему ты здесь? Юнги хмурится. — Что именно ты имеешь в виду? — Почему ты здесь, со мной, сейчас? Я спокоен. Но даже если бы не был, раньше тебя это не заботило. — Меня всегда это заботило. Но сейчас особенно. Потому что мне нужно уехать на достаточно продолжительное время. — В город? — В Англию. Чимин замирает и глуповато приоткрывает рот. Он сам никогда не был в других странах. Он и столицу-то видел всего пару раз. — А я? Мне нельзя? — Не в этот раз. — Почему? — Англия дождлива. Влажность ужасная и летом там не очень комфортно. К тому же, ты слаб, и я не уверен, что выдержишь долгое плаванье на корабле. Ты уже плавал когда-нибудь? Чимин расстроенно вздыхает и качает головой. — Тем более. Неизвестно, как ты отнесешься к качке. Я плаваю туда каждый год. В основном осенью, после того, как собран весь урожай. Но в прошлый раз мне пришлось остаться. — Из-за меня? — Да, прелесть. Но сейчас ты пообвыкся. Ыну останется с тобой, поможет присмотреть за всем. Я надеюсь на твое благоразумие. Чимин вздыхает. На самом деле это будет самое подходящее время для того, чтобы бежать. Оно было бы таковым, если бы Юнги все не испортил. Если бы не сидел сейчас вот так просто на кровати, с Чимином на руках, разговаривая откровенно, без капли снисхождения. Чимин думает, что из этого даже что-то получится. Может, не любовь до гроба, но хотя бы уважение. Равенство меж друг другом и то самое доверие, на котором так сконцентрирован Юнги. Только чтобы оно работало в обе стороны. Чтобы Чимин тоже мог положиться на мужа, а не испытывать страх. — Ты мне что-нибудь привезешь? — Гостинцы? Хочешь что-то особенное? — Нет, но мне же нужно тебя зачем-то ждать... Юнги поджимает губы, но Чимин отчетливо видит, что Юнги пытается сдержать смешок. Да и запах его говорит о полном спокойствии. Он больше не такой навязчивый, не окружает плотным коконом. Легкие нотки металла витают по всей комнате, и Чимин неосознанно делает вдох поглубже. Потом еще один, и еще, и вздрагивает от резкого укола внизу живота. Следом за ним начинается пульсация, и Чимин не успевает ничего предпринять, как белье стремительно начинает намокать. — О боже... Чимин снова пытается скатиться с Юнги, и на этот раз ему удается, но дальше кровати он не уходит, в мгновение ока оказываясь придавленным к перине чужим весом.