Сколько стоит твоя душа?

— Валиде? — Хюррем остановилась у порога зала. С начала вспышки оспы любые празднества были строго запрещены, но Фатьма, восседавшая на тахте в ярко-зелёном платье, окружённая довольными слугами, выглядела почти как невеста. — Она выглядит так, будто всё это её не касается, — заметила Михримах, перехватив взгляд матери. — Сегодня пришла весть, — голос Хюррем звучал спокойно, но в лице читалось напряжение. — Великий визирь мёртв. До конца похода власть в столице переходит к Ахмед-паше. — А что насчёт сестры и Хасана бея? — О Танели ничего, но его состояние все ещё тяжёлое, возможно, тоже пойдёт в след за визирем. — Не дай Аллах, — с ужасом прошептала Михримах. Фатьма с довольной улыбкой взяла на руки маленького шехзаде. Ребёнок рос быстро — крепкий, здоровый, громкий. Назенин, стоявшая рядом, буквально светилась — и от материнской гордости, и от нового положения. Кроме лёгкого округления живота ничто не напоминало о недавних родах. Напротив, наложница похорошела, как это часто бывает с женщинами после рождения первенца. Теперь, с доступом к ярким тканям, тончайшему шёлку и золоту, она всё чаще выглядела среди остальных, как павлин среди голубей. Хюррем смотрела на неё с ледяным ужасом: Сулейман, вернувшись, непременно потянется к этой юной, цветущей девушке. Та будет рожать, одного за другим, как когда-то сама Хасеки. — Валиде? — голос дочери вывел госпожу из мыслей. — Она лишь временное развлечение, никто не сравнится с женой повелителя мира. Султанша грустно улыбнулась Михримах. — Пойдем, я сегодня ещё не видела Хюмашах. — Она часто плачет, сильно привязалась к Танели. — Хорошо, что Танели не приходила в последние дни, она слишком много времени проводит с племянниками, могла и заразить кого-то. — Аллах не допустит. Вы не собираетесь усмирить Фатьму Султан, она ходит по гарему словно его хозяйка. — Пока повелитель не здесь нужно терпеть, к тому же, слишком большая вероятность, что Ахмед паша станет великим визирем. — Я попробую перетянуть Фатьму Султан на нашу сторону. Сейчас, пока Танели нет рядом, у меня получится. — Дорогая, — снисходительным тоном начала Хюррем. — Это моя забота, твое внимание нужно Хюмашах.

***

Маниса

— Моя красавица, — Айбиге удивилась, увидев дочь так рано, ещё и без настроения. — Что случилось? — Бабушка уезжает к Танели Султан, а меня не захотела взять. — Правда? — крымчанка положила ложку. — Муж тети болен, а меня не хотят брать, чтобы я тоже не заболела. Но раз Танели Султан грустит, правильнее всего взять меня, ведь она всегда улыбается, когда я рядом. Матушка, разве я не права? — Когда уезжает Султанша? — Сегодня, она даже со мной не пообедает, — девочка опустилась на подушку обижено скрестив руки. Айбиге обняла дочь, погладив по каштановым волосам. — Вы можете убедить Махидевран Султан? — Это никто не может сделать, — на это заявление дочь лишь тяжело вздохнула, открыто показывая свое недовольство. — Наргиз! — девочка моментально оживилась, как только в покои вошла любимая служанка. — Я приказывала оставаться рядом, а тебя несколько дней нет. — Прошу меня простить, госпожа, — рабыня покорно склонила голову. — Пока Айбиге Султан не родит, я обязана быть рядом. После того, как ваш брат появится на свет, я каждый день буду проводить подле вас. — Хорошо, я прощу тебя в этот раз. Скорее бы братик появился, — Нергисшах прислонила ухо к большому животу матери. — Он стал часто толкаться, это значит, что скоро роды? — Нет, Шехзаде появится через месяц, — Айбиге проследила за реакцией Нергиз. Девушка нервно начала заламывать пальцы. — Я сегодня чувствую себя очень уставшей, хочу ещё поспать. — Тогда я приду к вам позже, — Султанша быстро встала с подушек поклонившись матери. — Хорошего вам сна. — Остальные тоже идите, Наргиз, приготовь постель, — Айбиге спокойно наблюдала как рабыни покидают ее покои. Как только дверь закрылась, она повернулась к служанке. — Ты опять принесла плохие вести? — Эфталия родила, — не прекращая занятие уведомила девушка. — Это немного раньше срока. Что с ребенком? — Здоровый и сильный мальчик. — Между нашими детьми будет слишком большая разница. Любая повитуха это поймет. — Возможно ваш ребенок появится раньше срока, — Наргиз подошла к госпоже, чтобы помочь ей встать. — Стоит немного подождать. — Сегодня ночь четверга, за почти десять лет брака Мустафа ни разу не проводил ее с другой женщиной. Нурбану будет рожать одного за другим, Румейса любимее всех, а я стану блеклой тенью гарема. — Вы законная жена, принцесса по рождению, ни одна наложница не сравнится с вами. — Брак заключить легко, — Айбиге тяжело поднялась. — Пока Мустафа Шехзаде он ничего не сделает, но едва станет султаном, могут появиться ещё три жены. Если я не рожу сына, когда-то моей судьбой будет распоряжаться следующая Валиде Султан. Моя жизнь не станет столь жалкой. Сегодня должна прийти лекарша, пусть возьмёт то, что ускоряет роды. — Это опасно. — Шехзаде и Румейсы нет, слуги Махидевран будут заняты драгоценным Мехметом, более удачной ночи не будет. Избавься от Эфталии и принеси ее сына мне.

***

Служанки наряжали Румейсу в платье из красного шелка, как вдруг в комнату вошёл Мустафа. — Оставьте нас. Девушки быстро покинули комнату, склонившись в поклоне. — Ты нарушаешь традиции. Это я должна прийти к тебе вечером. — Её придумал мужчина, который не любил свою жену, — Шехзаде положил что-то на стол, прежде чем взять руку Авроры в свою. — Султанит будто создан для тебя, — он надел ей на палец серебряное кольцо с камнем, переливающимся между зелёным и янтарным. — Он как твои глаза — непостоянный и красивый. — Я видела такой камень всего пару раз. Но тогда не знала, как он называется, — Румейса подняла руку, подставляя кольцо под свет. Цвет действительно менялся. — Я даже думала украсть один, но не вышло. — Но этот не принадлежал никому другому. Он добыт и огранён лишь для тебя, — Султанша улыбнулась шире, рассматривая султанит. — На свадьбу необходимо дарить подарок, но кольцо — лишь моя прихоть, а не махар. — Махар — это то, что я могу попросить. Какие у меня пределы? — Все, что пожелаешь. — Опрометчивые слова. — Достаточно взмаха твоих прекрасных ресниц, чтобы я был взят тобой под контроль. Как тебе этот дом? Я хотел, чтобы в брачную ночь мы были подальше ото всех. — Идеален: возле города, но почти в лесу. Большой, красивый, но уютный, в отличие от дворца. Это лучший выбор. — Он твой. — Что? — переспросила Румейса. Это было сказано так просто, что девушка была уверена, будто ей послышалось. — Этот дом твой, — Мустафа взял документы и протянул их жене. — Моей вольной, законной жене. Румейса не сразу забрала документы. Наследник однажды видел, как она игралась со змеями — её реакции и хладнокровию могли позавидовать его лучшие воины. Но сейчас она неуверенно протягивала руку, будто бумага могла обжечь. Султанша открыла документ, медленно изучая каждую строчку. Её дыхание участилось, а глаза наполнились влагой. Ни одна слезинка не скатилась, но жена и без того выглядела слишком уязвимой. — Я сделал что-то не так? — Мустафа не понимал реакции любимой. Он долго думал над подарком и был уверен, что этот сделает её счастливой, но сегодня всё шло наперекор. — Спасибо, — едва прошептала Румейса, улыбнувшись. Когда она подняла голову, её глаза светились от счастья. — Даже немного обидно, что дом радует тебя больше, чем брак со мной. — Прости, — девушка улыбнулась ещё шире, но в этот раз искренне и тепло. — Я рассматривала вариант, в котором выйду замуж. Это был неплохой способ обогатиться. Я красива и могу убить мужа, если будет необходимость. Но дом… — она ещё раз неуверенно посмотрела в документ. — Дом, который будет только моим, не разделённый ни с кем… казался чем-то слишком невероятным. Я не мечтала об этом. Думала, если желать чего-то недоступного, буду казаться жалкой, — одна слезинка всё же скатилась по её щеке. — Спасибо. — Я буду дарить тебе дома и земли на каждый год нашего брака, — Шехзаде бережно стёр слезу со щеки жены. — Поэтому вскоре это перестанет быть для тебя особенностью, и тогда придётся удивлять по-другому. Аврора чувствовала пульсирующий комок в груди — это было приятное неудобство. — Я тебя безумно люблю, — выдохнула она, поднявшись на цыпочки и быстро, но тепло поцеловала мужа. Её голос звучал спокойно, но в глазах читалось всё остальное. — Ты теперь мой. По всем законам, — добавила она с лёгкой ухмылкой, отстранившись на миг. — Это работает в обе стороны, — усмехнулся Мустафа, запустив руку в её волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, и сам наклонился, чтобы поцеловать её уже без спешки, глубже. — При браке… одна судьба у двух сердец. Если замрёт одно — и второму конец. Он притянул её ближе, прижал к себе так, будто вообще не собирался отпускать. На несколько мгновений позволил себе не думать, не сдерживаться. Его поцелуи становились жаднее, настойчивее, прежде чем он всё же остановился и резко отстранился, тяжело дыша. — Извини, я поддался соблазну, — без капли раскаяния признал Шехзаде. — Сегодня первый день нашего брака, — Румейса едва заметно усмехнулась. — Разве не ради таких исключений люди вообще женятся? Позволение, что так легко сорвалось с губ любимой женщины, вывело Мустафу из себя куда сильнее, чем любые притязания на его жизнь. Но даже в такой ситуации Аврора поцеловала первой. Наследник Османской империи уже забыл, когда получал столько удовольствия от простого поцелуя. Будто жажда, которая мучила его, наконец утихла, растворившись в таких желанных губах. Рабыни так и не успели полностью одеть свою госпожу, поэтому Мустафа с лёгкостью снял красный кафтан, не отрываясь от любимой. Целовались они так, будто в последний раз. Шехзаде почувствовал, как начал возбуждаться от ловких рук, которые с тем же талантом, что и обворовывали своих жертв, сейчас блуждали по его телу. — Никогда не прощу себе, что заключил никях так поздно, — прошептал наследник, спускаясь поцелуями на шею. — Ещё немного ожидания избавило бы нас от проблем… — её голос звучал спокойно, но он почти не услышал слов, накрыв её губы поцелуем, чтобы не продолжать этот разговор. Сейчас ему было всё равно, кто был прав.

***

После обеда к Айбиге пришла лекарша. Несмотря на её озвученное беспокойство из-за боли в животе, никто не смел позвать повитуху, выбранную Махидевран. Султанша невольно вспомнила прекрасное время, когда свекровь управляла гаремом в Топкапы. Мустафа лишь изредка обедал с ней, остальное время крымчанка делала всё, что хотела. Если Махидевран захочет задержаться у дочери подольше, всё повторится. Айбиге сможет убрать из своего окружения всех слуг госпожи. И пусть формально управление гаремом ей не передадут, фактически она станет самой главной женщиной во дворце. Лекарша молча рылась в сумке. Айбиге, опустив руку на живот, чувствовала, как ребёнок снова толкнулся — сегодня он был особенно беспокойным, каждое мгновение напоминая о себе. — Я прошу вас передумать, — лекарша достала пузырёк, но не спешила его протягивать, сжав в руке. — Это средство лучше не принимать. — Его же дают женщинам для родов? — переспросила Наргиз. Ей поручили найти то, что ускорит рождение ребёнка. Служанка подумала, что лекарша поняла её неправильно, и быстро перевела взгляд на недовольную госпожу. — Всё так, но лишь в тех случаях, когда дитя само не желает выйти на свет. На ранних же сроках оно приводит к выкидышу. — Мне и без того вскоре рожать, — Айбиге слегка сменила позу, положив обе ладони на живот. — О каких ранних сроках ты говоришь? — Простите, госпожа, — женщина низко опустила голову, спрятав руку с флаконом в складках платья. — Я лишь пытаюсь пояснить, что ваше желание крайне опасно. — Поясни. Возможно, я что-то не понимаю? Эта беременность проходит куда спокойнее, чем первая. Мне регулярно повторяют, что со мной и ребёнком всё в порядке. К тому же сейчас мой живот такой же большой, как был во время прошлых родов, если не больше. Нергисшах тоже родилась раньше рассчитанного срока, и едва ли хоть один ребёнок моего мужа был особенно сильным. Несмотря на беспокойство, Айбиге не желала вредить своему ребёнку. Она была осторожной и даже сейчас хотела уменьшить все риски. — Госпожа совершенна для того, чтобы рожать детей. Нет сомнений, что и второй ваш ребёнок будет так же здоров. Рекомендую подождать. — Риск для меня или ребёнка? — Наргиз с ужасом посмотрела на лекаршу, та ответила не сразу. — Отвечай прямо: кому это опаснее? — Вам в первую очередь. Из-за родов вы будете ослаблены, ничто не должно дополнительно вредить здоровью. Для ребёнка это тоже рискованно. Многие женщины рожают преждевременно здоровых детей, но это возможно лишь при желании Аллаха. Если вмешиваться в его планы, можно накликать гнев. — Что будет, если я это выпью? — без прежней уверенности спросила Айбиге. — Ночью или под утро начнутся роды. Но за ваше состояние я не могу дать никаких гарантий, поэтому, пожалуйста, если решитесь на подобное, пусть акушеркой буду не я. Она протянула пузырёк, но Айбиге даже не пошевелилась, лишь посмотрела на него, как на что-то чужое и опасное. — Благодарю за твою работу, — сказала Наргиз вместо госпожи, забрала зелье и вложила в руку лекарши мешочек с монетами. Когда лекарша ушла, Наргиз быстро закрыла дверь. Айбиге всё так же стояла у окна, не шевелясь; её рука медленно гладила живот. Она будто ничего не слышала. — Я поищу других младенцев, — осторожно проговорила Наргиз, подходя ближе. — Может, у вас будет мальчик. А если нет… всегда можно взять ребёнка от другой наложницы. От шехзаде девушки беременеют быстро… Айбиге никак не отреагировала. Словно её тут вообще не было. — Госпожа… — Наргиз понизила голос, тревожно вглядываясь в лицо госпожи. — Что вы решили?

***

День спустя.

Стамбул

Махидевран приехала ранним утром. Ворота ей открыли не сразу, начав рассуждать о безопасности, чем только сильнее испортили ей настроение. Она хотела как можно скорее увидеть своего ребёнка, а вместо этого должна была тратить время на пустые разговоры. — Танели ещё спит? — сразу спросила Махидевран, как только к карете подбежал Али. — Госпожа больна, — Султанша застыла. — Это не оспа? — обычно уверенный голос стал тихим, натянутым тревогой. — Мы надеялись до последнего… Но вчера появились первые язвы. Госпожа не сказала ни слова. Лицо побледнело. Она молча пошла к дворцу. — Для вас уже готовят покои, но к Танели Султан нельзя, — ага преградил ей путь, едва она подошла к покоям дочери. — Уйди с дороги. — Вам сорок четыре, госпожа. В вашем возрасте болезнь почти всегда смертельна, — она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но даже боль не могла отвлечь её от мысли: её дочь сейчас одна, в лихорадке. — Моя девочка так мучается? — евнух кивнул. Его плечи опустились, будто он сам едва держался на ногах. — Откройте двери. Я хочу её хотя бы увидеть. Она шла быстро, не позволяя себе ни капли слабости. Танели выживет. Она должна. У неё крепкое здоровье. Всё обязательно будет хорошо. Но как только двери распахнулись, сердце Султанши сжалось. Танели лежала на постели — бледная, истощённая, болезнь уже начинала уродовать её прекрасную кожу. Рядом сидел Хасан, уснувший прямо у её ног, будто не мог уйти ни на шаг. — Что он тут делает? — голос Махидевран был ледяным. — Никто не смог его удержать, госпожа, — тихо ответил Али. — Слуги не справились, а он отказался покидать покои. Али сделал всё возможное: преграждал дорогу, взывал к разуму, но ничто не подействовало. Если бы Хасан хотя бы вышел, можно было бы запереть двери, но с вечера он едва отходил от её постели, не говоря уже о том, чтобы покинуть комнату. — Займитесь похоронами великого визиря. Танели и Хасан бей в тяжелейшем состоянии — так должны думать все, чтобы не было ни малейшего повода для слухов, — в голосе Махидевран звенела сталь, но взгляд её был пронзительно прикован только к дочери. — Хюсрев посмел заразить моё бесценное дитя. Похороните его как можно скромнее. Он и этого не заслуживает, — едва оторвав взгляд от дочери, Алиса перевела тяжёлый взгляд на сына Хайреддина. — Хасан бей. Ее строгого тона было достаточно, чтобы мужчина, который лишь недавно уснул, неохотно открыл глаза. Сначала он бросил злой взгляд на открытые двери, но как только зрение восстановилось и он увидел Махидевран Султан, сон как рукой сняло. Хасан резко поднялся на ноги, сразу подойдя к госпоже. — Султанша, — пусть парень и поклонился, но Алиса не могла не отметить, что порог комнаты он так и не переступил. — Вам не следовало приезжать, здесь опасно. — Не говоря о покоях Султанши, вам даже на эту часть дворца запрещено. — Я нарушил правила, чтобы ухаживать за ней, — он выпрямился, не отводя взгляда. — Если всплывут слухи, я их улажу. В такой ситуации будет лишь один способ решить проблему — брак. Махидевран, сузив глаза, внимательно посмотрела на мужчину, который возвышался над ней на голову. Насколько он искренен в желании помочь Танели или это просто план — уничтожив репутацию девушки, получить выгодный брак? — Об этом и речи идти не может. За Танели будут следить лишь опытные слуги. — Опытные слуги боятся болезни, — спокойно возразил Хасан. — Они стараются держаться на расстоянии и едва касаются госпожи. Так болезнь лишь усугубится. Махидевран резко посмотрела на Али. — После того как во дворце умер первый человек, всех захлестнула тихая паника. Слуги не жалуются, но их руки дрожат. К сожалению, бей прав, — евнух смотрел куда угодно, но не на свою госпожу. Алиса недовольно сжала губы, прежде чем продолжить диалог с беем. — Недостаток прислуги — это моя вина. Танели излишне добрая, — на имени дочери голос госпожи дрогнул, став уязвимее. — За сегодня я все решу, поэтому с завтрашнего дня я не желаю вас видеть возле ее покоев. — Я уйду лишь по выздоровлении Танели, ни днём ранее, — жёстко возразил Хасан. — Стоит напомнить, что вы нарушили несколько правил, за которые полагается смерть. Единственное, что стоит сейчас между вами и отсечением головы, — это мое молчание. — Вот только цена моей казни — полное разрушение репутации вашей дочери и потеря флота. Вы не способны на такой опрометчивый шаг, а значит, на ваших руках нет ни одного козыря против меня. Я остаюсь, — более низким тоном добавил Хасан. — У вас нет ни малейших причин волноваться, я не сделаю ничего, что способно навредить Танели Султан. — Мы вернёмся к этому разговору, как только Танели станет лучше. Алиса едва сдерживала злость. Не потому что он был дерзок, а потому что ей не оставили выбора. — Уверен, это произойдет крайне скоро, — поклонившись Махидевран, Хасан вернулся к ее дочери. Она видела, как он подошёл к Танели — словно она принадлежала ему. — Позвольте проводить вас в ваши покои, — предложил евнух, на что госпожа кивнула, направившись за ним. — Мне нужен полный отчёт лекарей о дочери. А также о состоянии всех рабов во дворце. Едва Танели откроет глаза — мне немедленно доложить. И где Айлин? — Она была подле госпожи всё время, верно служила, но вчера появилась сыпь, пришлось её убрать. — Пусть о ней позаботятся лучшим образом. Мне нужен отчёт о всех передвижениях Хюсрева-паши за три недели до болезни и по день смерти. А также зайди в мейхану, пусть Елена пособирает все слухи о великом визире и что сейчас говорят об этом дворце. А также, — Алиса перешла на шёпот, когда они остались в пустом коридоре, — узнай обо всех рабах, которые видели, как Хасан общался с Танели. Как только моей девочке станет лучше, их вынесут отсюда. Скажем, что заболели оспой. — А что насчёт бея? Этот вопрос Али желал задать своей госпоже, как только мужчина посмел ворваться в покои её драгоценной дочери. Она долго молчала, прежде чем ответить, стиснув зубы: — Мы уберем всё, что может создать проблемы. Но судьба бея — только в руках Танели. Детская влюблённость дочери не утихала ни на день. Махидевран не могла расстроить дочь, особенно когда та сражалась с болезнью. Если Танели захочет наказать его — Алиса с радостью придумает для неё множество вариантов. Но если дочь закроет на это глаза и захочет держать его при себе — пусть так и будет. Всё, что угодно, лишь бы выздоровление пошло быстрее. — Но пусть рядом с госпожой всегда будут рабыни. Если хоть на миг её оставят одну — лучше всем сразу молиться о скорой смерти от оспы.

***

В течение дня Танели просыпалась несколько раз. Увидев мать, девушка повеселела, ей сразу стало лучше, врачи поспешили заверить, что через неделю болезнь отступит. Всё казалось настолько хорошо, что во второй половине дня Махидевран начала разбирать отчёты, а Хасан впервые ненадолго отошёл от Танели. При другом освещении Махидевран заметила, как сильно ввалились его глаза, как потемнели круги под ними. Ночью сон никак не шёл к Алисе; плохое предчувствие, которое не давало спать, не подвело. Жар у Танели, который казалось полностью прошёл, поднялся с новой силой. С той ночи Махидевран будто попала в бред. Один день сменял другой, но они перестали различаться. Танели то открывала глаза на миг, то вновь тонула в беспамятстве. Потом и эти редкие проблески исчезли. Она металась в горячечном бреду, её удавалось накормить лишь несколькими ложками отвара. Али исправно носил бумаги, но они больше не имели значения. Буквы в них расплывались, словно кто-то размазывал их мокрыми пальцами. Солнце и луна за окном слились в одно бледное пятно — дни и ночи исчезли. Хасан привёл новых лекарей, но всё было тщетно. На её юном теле, ещё недавно столь прекрасном, появлялись всё новые язвы, тело покрывалось воспалёнными пятнами, лицо искажалось под тяжестью болезни. Каждый раз, когда Махидевран слышала эти страшные хрипы — будто в груди дочери кто-то скребся, — её сердце словно разрывалось. — Матушка… — голос Танели был таким слабым, что слово будто слетело с её пересохших губ, надорванное. — Ма… мама… В этот момент Алиса не выдержала и, несмотря на все опасения, вошла в покои. — Госпожа, — Хасан быстро преградил ей путь. — Для вас опасно быть здесь, пожалуйста, покиньте комнату. Но сейчас он не был угрозой. Он сам был тенью того Хасана, что когда-то стоял перед ней с гордо поднятой головой. Его лицо осунулось, кожа стала бледной и землистой, синяки под глазами почернели, а глаза налились красными прожилками. Алиса даже не удостоила его словом. Обойдя мужчину, она села возле дочери. — Я здесь, моя прекрасная девочка. — Где?.. — Танели едва шевельнула рукой. Махидевран сразу сжала её пальцы, подалась ближе. — Здесь, рядом. Я всегда рядом с тобой. Она не обернулась, только велела: — Уйдите. Оставьте нас. Она сменила влажную повязку, снова взяла тонкую руку дочери — и тут же ощутила, как та дрожит. — Мне плохо… — еле слышно прошептала Танели. — Немного потерпи, милая. Совсем чуть-чуть, скоро всё будет хорошо. Мы поедем к Мустафе, помнишь? А Нергисшах до сих пор обижается, что я её не взяла… Танели чуть дрогнула, на её лице мелькнуло слабое подобие улыбки, но оно тут же исчезло, как умирающее пламя. — Я ведь… я умираю? — прошептала она, и этот шёпот пронзил сердце Махидевран острее кинжала. — Нет! — ответ был слишком резким, на грани крика, в нём дрожал страх, от которого невозможно было спрятаться. — Я так сильно хочу жить… — слабый голос, полный той боли, что должна быть чужда юности. Махидевран видела смерть во всех её обличьях. Она привыкла смотреть на тех, кто умирал по её воле — без сожаления. Но сейчас тонкие, измученные руки, когда-то такие ловкие и нежные, вцепились в неё, будто пытаясь удержать жизнь силой. Девочка едва смогла открыть опухшие глаза. Алиса изо всех сил заставила себя улыбнуться — ту самую, обманчивую материнскую улыбку, в которую хотят верить дети. — Знаю, что сейчас тебе очень плохо, но так всегда бывает при тяжёлой болезни. Продержись ещё совсем немного, всё будет хорошо, — Она осторожно провела ладонью по её щеке, стараясь не выдать, что от жара у дочери, кажется, горит сама кожа. Пальцы Махидевран дрожали, но она продолжала гладить дочь, словно могла этим вернуть ей силы. — Ты же мне веришь? — Всегда… — еле слышно ответила Танели и закрыла глаза. И вдруг внутри Махидевран, где-то на самом дне души, возникла чёрная, дикая мысль. Такой пугающей она не казалась даже в самые страшные часы. Мысль о том, что Танели сейчас закрыла глаза навсегда. Есть такой закон — родители не должны хоронить своих детей. Кто-то должен следить за его исполнением.