Эониа

Все остальные бегут, почему я здесь один?

В этом мире мы все одиночки. Отбросьте своих родных, друзей, прохожих, знакомых. Любимых людей. У каждого своя душа и свои счёты с жизнью. А почему одиночки? Интересный и занимательный вопрос, не так ли? Потому что оставшись наедине со своими гнетущими мыслями, мы понимаем, что слабы и беспомощны перед самым главным врагом — собой. Настоящий ты выходит наружу, как из под покрова ночи и из самых жутких сновидений. Ты больше не улыбаешься, не строишь из себя подобие счастливого человека, с лица слетает маска, под которой уже давно заледенели все истинные эмоции. Сидишь с искажённой гримасой несчастья и громко плачешь, хватаясь за хрупкие плечи. Быть сильным — испытание. И только вера даёт надежду, что впереди ждёт что-то непременно хорошее. Не нужно больше притворяться. — Это красиво, — длинные пальцы гуляют по бумаге, очерчивая линии собственного лица, а глаза не прячут в себе искреннего восторга. — Когда ты успел нарисовать? Чонгук украдкой забирает свой скетчбук из любимых рук, кладёт на стол, а сам присаживается на чужие колени: наклоняется к самому лицу, чтобы оставить лёгкий поцелуй прямо на уголочке губ. Тэхён улыбается этой манере смущаться, потому что Чонгук такой ребёнок рядом с ним. А он как радивый родитель, что рвётся защитить от всего и всех. Убережёт? — Пока ты читал, я успел сделать зарисовки, — и укладывает голову на плечо, льнёт щекой и трётся о чужую, щекоча своими ресницами. — У тебя талант, ты знаешь? — Ещё какой, — скромностью, конечно, Чонгук не наделён. Это он только перед своим мужчиной робеет, глаза стыдливо опуская. Но комплименты любить не отказывается, потому что всё это правда. Тэхён счастлив прямо сейчас, когда чувствует эти руки, что его обнимают крепко-крепко. А счастлив, потому что в этих простых жестах спрятано столько нерастраченной искренности и чувств безмятежных. — Открой глаза. Чонгуку так хорошо, и он не понимает зачем? Зачем нарушать такую идиллию? — Открой, — более настойчивее, чем ожидалось. Всё происходит, как в самых дешёвых страшилках, когда внезапностью накрывает с головой. Пугает, не предупреждая о не самом лучшем конце киноленты. И становится так холодно вмиг. Мрак забирает всё тепло, что оставалось для дальнейшей жизни. — Проснись, мой мальчик, — а теперь голос ласковый. Настолько, что хочется укутаться в нём до конца своих обречённых дней. — Мне здесь хорошо, — ведь не сразу улавливает суть происходящего. Не понимает. — Здесь ты. Я не хочу. — Пожалуйста. Ты должен, любимый, — и от последнего слова просто током сшибает за раз. Сгореть бы да остаться лишь пеплом. Помните, без Тэхёна не надо? — Пожалуйста, откройте глаза. Чей это голос? Такой не родной. Чужой. Неприятный и ему ненужный. Тэхён не улыбается, заглядывая в глаза, и уже ничего не говорит. Молчит почему-то. Почему не объяснит, что здесь происходит? Что случилось? Не помнит. Чонгук пытается снова что-то спросить, сказать. Прикоснуться. Только вот всё без толку. В ушах гудит очень больно, пульсирует, разрывая голову на части. А Тэхён, тот, что любимый, исчезает, растворяясь в воздухе. Как фантомная иллюзия. Иллюзия. И снова это чувство. Да откуда оно, чёрт возьми, взялось? Не уходи... Где-то в периферии сознания. — Вы меня слышите? Кто говорит? Глаза зажмуривает сильно, но открыть их слишком сложная задача для того, кто этого делать априори не хочет. — Очнитесь, — чья-то тяжёлая рука легла на плечо. Отстаньте... Пустота захватила в свои власти, договорившись со сновидениями о том, что Чонгуку даровано хоть во сне счастливым побыть. Рядом с... Что за жестокая игра? Лучше сразу откройте врата ада. На грешной Земле больше нечего брать и терять. Оторвали его от души с корнями. Там кровоточащие раны, представляете? Что-то течёт по щекам, скатываясь прямо в самые уши. Даже без сознания Чонгук это чувствует. Ощущает солёные слёзы, обжигающие до абсурда жгуче, как смертоносный яд, что несёт в себе лишь одно разрушение. И он опять брови хмурит, больше не в силах сдерживать разрывающие эмоции. Тихо всхлипывает, потому что и на такое проявление чувств уходит колоссальный труд и силы, которых совсем нет в ослабшем организме. Пальцами легко сжимает простынь — тогда, как наоборот хочется кричать во всё горло, рвать и метать, ломать всё вокруг ко всем чертям. И чёрт этот тоже хорош: ходит всё вокруг да около, дразнит, пальцем манит, а вот забирать не намеревается — сволочь. Тихий вой почему-то совсем уж не тихо оглушает Чонгука. Так сложно поверить во всё это... Истерика крадётся незаметно. Пальцы хватаются за мерзкую белую ткань сильнее. Чонгук тянет простынь вверх изувеченными руками, но та не поддаётся и ничем не помогает унять это вселенское разочарование. Дышит громко и часто. Или же всё-таки задыхается, непутёвый? Да уж лучше задохнуться, чем жить так. Жить? Какой-то человек теребит его за руку, стараясь вырвать из бессознательного состояния. Ведь заметил, что Чонгук наконец-то подаёт признаки жизни? Или как называется там ваша действительность? Возле уха раздаётся английская речь, что-то допытывая у только что вернувшегося «победителя по жизни». Иронично звучит, не так ли? Смех да и только, чёрт возьми. — Успокойтесь, — всё так же на английском, ведь никто ж не знает корейский в Париже! Да, ирония. Одна ирония... Говорить человеку, у которого психологическая травма, переломано неизвестно сколько костей, несколько десятков телесных увечий и злостные ожоги, чтобы он успокоился? Хорошая попытка, правда совсем бесперспективная. Увы. Тут бы глаза открыть нормально, а дальше... Успокоиться?.. Лучше пусть крышу сорвёт, сердце откажет, только не надо это ваше «спокойно». — Вы меня слышите? Идите к чёрту.... И если уж правда соберётесь, Чонгука с собой забрать не забудьте.

******

Яркие лучи солнца отпечатываются оранжевыми кружочками под уставшими веками. Слепят так больно, никак не заставляя приоткрыть глаза и наконец-то вырваться из царства снов, что так крепко держит в своих тёплых объятиях. Чонгук морщит лоб, сводя брови к переносице. Что-то покоя не даёт. Противоречивое чувство рвёт на кусочки: то ли хочется глаза распахнуть, то ли сдохнуть навечно. Лишь бы отпустило вовек... И ещё Чонгук-то ошибся с лучиками солнца. Потому что это какой-то врач тычет в глаза каким-то подсвечивающим инструментом, который уж очень походит на обычный фонарик, чтобы проверить зрачки на наличие глубоких или не очень повреждений. Откуда Чонгук всё это видит? Кажется, в сознание потихоньку приходить начинает. Только зачем так стараются его в это сознание привести. Ему это точно не сдалось и не нужно ни за какие награды. После слёз легче не стало. Да как бы только не хуже. Вокруг слишком много людей, шума и непонятной возни, которая раздражает уши. Да просто раздражает. Все что-то делают, бегают и чуть ли не прыгают вокруг него и его кровати. Какая-то женщина, судя по голосу (Чонгук только так разлечил) говорит другому мужчине-врачу что-то по-французски очень быстро — не разобрать ни слова. Хотя куда ему? Он же его не знает, чтобы что-то в нём уловить для себя интересное и разобрать что почём. Наивный глупый мальчишка. С героическим трудом Чонгук открывает глаза. Пытается по крайней мере, как самый настоящий боец. Первая попытка — провальная. Веки слишком тяжёлые, словно свинца в них залили. Но Чонгук же упёртый, чтобы сдаться так просто. А сдаться кому? Слепящий свет сквозь маленькую защёлку приоткрытых глаз — слишком резкий и невыносимый. Пытается проморгаться и стряхнуть с себя усталость, но выходит так себе если честно. Зато слышит отчётливо, как к нему подбегает всё та же женщина? А на плечо ложится хрупкая, но сильная рука. Пальцы сжимают плечо в знак сочувствия? Чонгуку это не надо. Заберите и выбросите. — Peux-tu m'entendre, — простите, что? Это шутка такая, да? Открыл глаза всё-таки и жалеет моментально об этом. Голова трещит до невозможного. Кто-нибудь, заберите уже эту боль всеобъемлющую! Чонгук промаргивается ещё раз очень старательно, и, превозмогая боль, переводит взгляд на женщину, которая смотрит на него во все глаза. Смотрит так, будто правда его понимает, сочувствует и чувствует эту зияющую пустоту в чужой душе. Тогда как глаза Чонгука выражают абсолютное ничего. И слова не скажет на щебетанье приятного голоса. Лишь голову отворачивает в другую сторону, мысленно передавая, что не хочет отвечать, говорить или что там ещё ждут от него? Чонгук вслух говорить не хочет, что всё тело болит так, будто его перемоловали через мясорубку. Действие обезболивающих закончилось, а боль осталась. И ему остаётся с ней тихо мириться — деваться-то некуда? Или..? Повернув лицо, Чонгук перед носом видит просто ширму, даже не стену. Не удивлён, не разочарован, потому что ему плевать на всю мнимую красоту и комфорт. Экстренно эвакуированных было слишком много для такого небольшого госпиталя, в котором ещё и станционар присутствует. Соответственно бригада врачей выкручивается как может — лишь бы поправить и восстановить здоровье тех, кто выжил... В груди щемит и непонятно даже от чего больше: не то от потери, не то от увечий на теле. И Чонгук бы признался, если бы спросили, что хочется сжать очень крепко грудную клетку, дабы заткнуть эту тупую боль, которая расползается по телу, как тот самый огонь. Чонгук точно и бесповоротно теперь ненавидит Францию. И всё, что с ней связано — тоже. Ему бы её проклинать, только вот Чонгук слишком добрый. Был... Он потерялся во времени и пространстве. На этой чёртовой планете и солнечной системе. Ему мечтается просто исчезнуть, испариться, слиться с землёй воедино... Только не так. Глаза зажмуривает, потому что слёзы — адекватная реакция на происходящее, и плевать на всех зрителей вокруг, которые не оставляют его почему-то ни на минуту одного. Но вот только проблема в том, что ни один из них Чонгуку даром не нужен. Его никто не заменит. Никогда. Теперь рука с плеча переместилась на руку. Чьи-то тёплые пальцы (все так же неизменно женские?) в утешительном жесте её крепко сжимают. Поддерживающе кивают головой, мол, я вас так понимаю, но нужно жить дальше. Да как же противно от всех этих слов, значений. Жизни. Вот сами и живите дальше, только меня оставьте. Не трогайте... — Где? — на английском шепчет Чонгук. Женщина опускает лицо к нему ближе, чтобы прислушаться к неразборчивой речи. И, о боже, это свершилось. Она наконец-то поняла, что пациент азиатской внешности, пребывая в Париже вовсе не говорит по-французски. К сожалению. — Где кто? — непонимание во взгляде присутствует. Или хорошо притворяется? — Тэхён? — всего одно имя и бескрайний океан боли. Пальцы сильнее сжимают простынь, чтобы просто не сломаться вот так вот перед чужим человеком в ничто. — Отдыхайте. Вам нужен покой. Вот опять заученные фразы, которые не сделают легче, а раны затянуться не заставят. Бесчувственные твари. Чонгук понял, что ему не помогут. Бесполезно всё это. Цепляться не за что. И притворяться даже не надо. Герои здесь не сдались. Скажите, что всё это просто розыгрыш. Злая шутка, квест? Любая сладкая ложь. От горькой правды тошнит и душу наизнанку выворачивает. Чтобы забыться и мнимо себя успокоить, Чонгук прикрывает веки, больше не видя потребности в пустых разговорах. Да никто и не требует. Ему же нужен покой...

******

Две недели — слишком маленький срок для того, чтобы стоять вот так, как самоотверженный Чонгук у приёмной медсестер (регистратуре) и чуть ли не умолять молодую девушку по сотому кругу поискать в компьютерной базе пациента с фамилией Ким. Та лишь терпеливо объясняет, что такого имени в данных не имеется. Да даже если бы имелась, она бы сказала так просто? — Кем вам приходится мистер Ким? — Чонгуку повезло. Девушка правда что ни на есть терпелива и понимания в ней, по всей видимости, хоть отбавляй. — Любимый человек, — в груди раны заныли от такой откровенной фразы, в которой нет и доли лжи. И потом Чонгук зажмуривает глаза очень плотно, потому что ощущает рвущую боль в сердце. Болит — значит ещё живое. Девушка миловидной внешности смотрит на него с нескрываемым сожалением, поджимая губы. В её мыслях одна фраза: «Может быть, он просто не выжил». Но говорить это сломленному человеку — всё равно, что убить собственноручно, не оставив ни единого шанса на свет. — Я всё обыскала, но нигде, ни в какой базе этот человек не числится. Мне жаль, — Чонгук чувствует чужую ладонь, что накрывает его руку в знак поддержки, и даже не может выдавить из себя благодарную полуулыбку. Выдыхает устало и прикрывает веки: просто отказывается верить. Невозможно всё это. Так не бывает. Люди не исчезают, не испаряются без вести. И даже если бы исчез безвозвратно, Чонгук уверен, что точно узнал бы об этом первый. — Благодарю, — разворачивается и уходит: просто в никуда. Чонгука, к слову, перевели в отдельную палату. В другой госпиталь, начнём с этого. Обычная комнатка, в ней нет ничего примечательного или то, за что может зацепиться внимание. Хотя есть в ней кое-что: она пропитана слезами, омрачающей пустотой, заглушенными криками и мольбой. Болью. Чонгук, как помешанный не отходит ночью от окна каждый день и просит звёзды ему помочь. В слезах затапливает бескрайнее небо, цепляясь за угрюмые облака, словно они подарят ему спасенье. А спасения нет. У Чонгука осталась покалеченная душа, каменное сердце и изувеченный он. Вытянув руки перед собой, Чонгук рассматривает их с пренебрежением, находя в них уродство. Ожоги не самой худшей степени, но всё равно выглядит всё это некрасиво. Подсыхающие бугорочки подают неправильную информацию об их образовании. Взглянув на них, подумается, что руки пытали. Кожа сильно не пострадала (не сильно?), да и врачи широко улыбнулись, сказав: «Вам так повезло. Вы в рубашке родились». Только эти слова его мнение не меняют. Разорванная кожа почти восстановилась, благодаря чудодейственным гелям? Смешно. Чонгук уже мирится с будущими шрамами. Да и чёрт с ними. Пусть хоть всё тело в них будет, только родного человека найдите, пожалуйста. Луна освещает палату, мягко ложась на лицо Чонгука, который сидит на коленях, прикрыв веки. Снова молится, но только не Богу. Разговаривает с любимым, прося просто найтись на этой земле — остальное поправимо. Даже если не с ним, Чонгук согласится и на это. Лишь бы живой. Лишь бы дышал... Хрустальная капля тихо скатывается по щеке. Ресницы трепещут в тихой истерике, заламывая брови в утеху безысходности. Найдётся тот, кто так нужен?

******

Дни неумолимы перед нами. Пролетают где-то мимо со скоростью света. Да, время безжалостно, и не надо сокрушаться, что люди теряют и тратят его попусту, прожигая бесчисленное множество попыток стать достойным лучшего. Время не лечит. Это банальная фраза, которую слышишь из каждого чайника. Чонгук в ней не находит философии или малейшего смысла задуматься. Время же только умеет убивать. Оно нам неподвластно. Да разве кто-то спорит? Часы тикают, забирая с собой всё самое лучшее, что в есть в этом мире. Время не лечит. И все глупые, дурацкие цитаты, гуляющие на просторах интернета — мусор, написанный дилетантами. Людьми, которые пытаются обмануть в первую очередь самих себя. Чонгук в эту чушь никогда не верил, что оно что-то вылечить сможет. И вот его столкнули в лоб с такой проблемой, мол, смотри и учись. Теперь его вера в обратное укрепилась и не видит другого варианта. Судьба играет не по правилам. А эти правила кто-то устанавливал? Не припомнится. Сколько жгучей обиды внутри разрастается, сжирая Чонгука изнутри. Он готов поклясться, что чувствует эти острые зубы, что фантомно вцепились прямо в самую душу. Жизнь посеяла хаос в тихой пустыне сознания. Склонила Чонгука на колени пред ней. И забрала того, за кого так отчаянно держался, дабы быть. Может и Солнце скоро исчезнет? А за ним и мы?

******

Как Чонгук и думал — так и случилось. Шрамы остались, и не только на руках. Тут бы сопли снова развести про искалеченную и думами истерзанную душу, но давайте не будем. Уже, кажется, было выплакано всё, что в Чонгуке было и осталось до сих пор. Только не для глаз чужих. Здесь нет места потехе. И хоть целый океан боли нашло в сердце пристанище — там ему и место. И быть ему там, разъедая горькой солью, не оставив ни одного намерения, чтобы как раньше. Когда рядом с ним счастлив настолько, что свет изнутри. Он выдыхает всё так же устало, не заметив, как прошли тридцать дней его собственного ада в чужих стенах среди таких же чужих людей. Прежде чем заступить за порог, Чонгук оглядывается по сторонам, обводя палату смиренным взглядом, почувствовав внутри некое облегчение (оно ли самое?), что наконец-то уходит отсюда с таким же изувеченным телом. Врачи его, конечно, поставили на ноги, чуть ли не сшили, как изорванную куклу, сделали всё, что в их силах, как они обычно говорят, но то что случилось в тот вечер — навсегда отпечаталось неизгладимой травмой и непоправимым ущербом где-то глубоко. Туда, где кроме Чонгука никто никогда не достанет и дотронуться не сможет — духу не хватит. Вылет в шесть часов вечера. С письменной просьбы Чонгука и письменного разрешения главного врача, который следил за его здоровьем в Париже, был куплен билет в Тэгу. Где Чонгуку и место. Хотя врач остался недоволен принятым решением, что сто́ит ему огромной ответственности, всё-таки отпустить рвущуюся птичку пришлось. Насильно ведь не удержишь, да и им он не дёшево обходится. Больница-то на государственном попечении. Так что все пути были открыты. Только вот в один конец. В Париже стало невыносимо дышать: всё пропиталось катастрофой минувших дней. Чонгук вспоминать не хочет, как просыпался весь в поту от очередного кошмара. О слезах, может, лучше сразу промолчать? Чонгуку, как и другим пострадавшим назначали поход к психологу. Пока что к нему — дальше видно будет. Никто не знает тяжесть психологической травмы. По его ощущениям — безысходность. Натянув капюшон пониже, а маску подняв к самым глазам, Чонгук поднимается по трапу самолёта с дрожащими руками, всё так же мечтая увидеть его там. Подумается, что крыша, наверное, поехала, только Чонгук плевать хотел на своё исчезающее здравомыслие. Сердце его никогда не обманывало, и сейчас оно шепчет, что любимый жив. Самовнушение никто не отменял. Когда находишься в отчаянии, любая мелочь кажется важной. Любой шорох, мимолётный прохожий, силуэт дерева за окном — покажутся правдой, предстоящей перед взором тем, по кому сердце болит очень. Да и какой к чёрту разум, если слепо веришь в то, чего нет? Пусть крутят пальцем у виска, Чонгуку всё равно на этот счёт. Себя слушать — он научил. Вот Чонгук и слушает все эти громкие мысли. И слушается покорно, словно преданный пёс, несмотря на отсутствие хозяина. Стюардесса встречает тёплой улыбкой на губах, проверяет билет и рукой указывает место у окна, не провожая Чонгука. Он проходит вдаль, устраивается поудобнее: всё так же не снимает ни маску, ни капюшон. Прикрывает усталые веки, втыкая в уши наушники недавно купленного дешёвого телефона. Музыку включает на всю громкость, и даже это не помогает забыться. Лёгкий тремор охватил руки, но Чонгук старается не придавать этому изъяну слишком много значения. Так же старается много не думать о том, что до Тэгу ему лететь тринадцать часов двадцать минут. Нервно выдохнув, Чонгук по наставлению врача выпивает снотворное, чтобы отдохнуть во время полёта. После неполного восстановления — это самое лучшее, что доктор мог разрешить. Чонгук бы, наверное, не выдержал столько часов бодрствования: сразу бы попросил открыть ему дверь в никуда. Поудобнее откинувшись назад головой, Чонгук притягивает коленки к груди, обвив их руками. Чувствует, как тело потихоньку расслабляется под действием лекарства и как дымка сна слегка вскруживает голову, обволакивая в спокойствие, которого до невозможного не хватает, хоть вой. А потом еле как разлепляет веки, часто-часто моргая, чтобы стряхнуть с себя сон. Просыпаться ой как не хочется, а после снотворного — ещё тяжелее: сонливости больше, чем обычно. Это всё из-за этой девушки. Мягкая рука стюардессы теребит за плечо, дабы обратить на себя чужое внимание, пока Чонгук всё ещё борется со сном, протирая глаза пальцами. А пришла она для того, чтобы сказать, что Чонгук пропустил ужин и поставить перед ним итальянскую пасту с грибами. Хоть он и отнекивается, что не голоден, всё равно проигрывает, потому что тарелка победно остаётся лежать перед ним. Да, эта девушка была неумолима. Её нельзя в этом винить. Во-первых, Чонгук летит бизнес классом, во-вторых, эта её работа, за которую платят. Поэтому Чонгук проиграл. Снова.

******

Эти тринадцать часов двадцать минут полёта прошли быстрее, чем ожидалось. Может быть потому, что Чонгук большую часть времени проспал? Этому факту он рад, хотя его эмоции весьма скудные — на большее сейчас не способен. За весь месяц лечения в Париже Чонгук так ни разу и не улыбнулся. Было бы чему. Квартира встречает его кромешной тьмой, громкой тишиной и угнетающей пустотой. А должно было быть по-другому? Чонгук пришёл один. Без него... Чувства скрывать и храбриться больше не перед кем. Поэтому остаётся прислониться к холодной стене спиной и медленно скатиться вниз, притянуть коленки к груди и крепко их обвить трясущимися руками. Грудь содрогается от накатывающих слёз, что бьют безмолвной истерикой прямо по вискам. Чонгук кричит, закрыв лицо ладонью. Душу раздирает на мелкие кусочки по тому, кого нет. Нет рядом. А в целом? Скулить начинает, как побитый зверёк, которого приручили, только вот оставили совсем одного, теперь уже такого бездомного. Где он этот его вечный очаг тепла, что дарил бескрайнее счастье? Чонгук считает себя жалким. Ненавидит себя просто за то, что остался жив. Такое существование — как пуля в лоб. Можно сразу завернуться клубочком и умереть у самой двери, не жалея о потраченном времени. Всё в этом мире потеряло смысл, когда я лишился тебя. Чонгук лежит на спине на холодном паркете около дверного проёма, разглядывая слегка смятую по бокам фотографию, на которой они улыбаются счастливо-счастливо. Его глаза так сверкают от любви на старом снимке, отчего внутри поселяется горечь с привкусом жгучей боли под рёбрами. А можно всё перемотать назад, никуда не лететь, а просто остаться дома? Пожалуйста... Снова глаза прикрывает, трясясь изнутри бесконечными муками. Отрицание сменилось на осознание. Оттого и невыносимо дышать одному в этом им пропитанном мире. Каждый вздох — незаслуженный подарок. Ошибка, за которую придётся расплачиваться бесконечностью да вовек не расплатиться. — Я не справлюсь без тебя, ты же знаешь? — шёпот в темнеющей комнате. Риторический вопрос, ответ на который не последует. Снова в клубок и глаза крепко зажмуривает, чтобы накрыло и унесло за пределы больного сознания. Чонгуку мечтается уснуть, а на утро не проснуться, потому что без Тэхёна не надо, помните? Солёная вода по щекам купает сердце в окровавленной и муками покалеченной душе. Утопиться и захлебнуться бы в чернеющей бездне, где край пропасти тихо манит в свои лживые объятия. Чонгук улыбается уголком губ, а затем зубы скалит от бесконтрольности расшатанных эмоций, что с ума умело сводят. — Какая же, судьба, ты всё-таки сука, — со зла, конечно, шепчет в никуда. Но до адресата долетит непременно. Под закрытыми веками вырисовывается любимый образ и глаза бесконечно добрые. Улыбка, ради которой можно и душу продать, если потребуется. Увидеть её, а потом умереть где-нибудь под боком будет не жалко. Только такой образ навсегда в голове сохранить, а затем оторвать с корнями, потому что уже не выживет. — Люблю тебя, — ещё миллионы раз повторит. Смотрит на вновь ожившие звёзды и тревожное чувство того, что что-то есть в этом небе не покидает истерзанные мысли. Что не всё потеряно. Ну чувствует же. Ощущает фантомное присутствие чужого тепла. Поворачивает голову и видит перед собой любимые глаза, улыбку... Протягивает руку, чтобы убедиться, что не в бреду это всё, как в следующий момент рассеивается иллюзия, а Чонгук крепко прикрывает глаза, чтобы не сойти с ума, сохранив последние кусочки благоразумия. Жить, потому что умирать не разрешено. Жить в долг — что может быть более несчастнее?