Эониа

Но приходит время, когда каждый возвращается на свое место. Только мне некуда вернуться. Знаешь, есть такая игра — все вокруг стульев бегают, потом садятся — а одному стула не хватает. Харуки Мураками. Первый снег ложится неспеша. Падает, а затем не задерживается надолго, так и не успев прожить свою маленькую жизнь. Растворяется, тает, пропадет в никуда. Снежинки кружатся в медленном танце, беря курс на небеса. В неизвестность, так вернее. Накрывают землю белым пушистым ковром из рассыпанных хлопьев. Время неумолимо быстро летит, и забирает все попытки что-то исправить, кого-то найти. Забыть. Потерять и потеряться. Найтись? Нет, это навряд ли. Вот и прошли куда-то незаметно осенние месяцы. Чонгук так и не нашёл, что искал. Точнее, кого искал... А внутреннее одиночество так никуда и не делось: живёт в грудной клетке, греясь о самое сердце. И всё равно, что физически Чонгук пребывал всё это время не только в присутствии самого себя. Компанию составляли Намджун и Чимин, тормоша серьёзного Чонгука, желая получить или выпытать хоть одну искреннюю улыбку, услышать звонкий смех. Да только зря старались. Зря. Бесполезное дело. Ему не улыбается. Насчёт искренности — тишь и гладь. Родной дом и стены больше не слышат радости в голосе хозяина. А хозяин её даже не чувствует. Потому что только недавно занял данный статус. И чувствуется какой он горький на вкус, тяжёлый на вес, ведь плечи под ним прогибаются. Но Чонгук же гордый — человек с отточенным и сильным характером. Да, страдает и мучается. Да всю душу выревел, раскроив и разорвав в мелкие клочья. Разломал её вдребезги — больше не нужна. Но даже если так, спину держит ровно, как бы больно не было. Осанке ничего не грозит. И нельзя никому говорить про страшные ломки, что уничтожают всё живое внутри. Это останется только между Чонгуком и Небом бескрайним. Для лишних мест не найдётся. Вместо веселья — думы глубокие. Серьёзные и не очень, серые и до банального грустные. А сколько морали в болезненных мыслях? Они глупые, мучительные, но доводящие до предела. У предела стёрлись все границы. Стёрлись, но Чонгук их снова чётко вырисовывает дрожащей рукой, давая понять всем недругам, что хоть и сломлен судьбой, а всё равно сделает по-своему, упрямый. Вот, смотрите, на ноги уже поднимается, чувствуя под ними твёрдую землю. Ощущает опору, не чувствуя абстракции помощи. Не ударишь теперь, не столкнёшь со случайного обрыва отчаяния. Потому что сам ударит и столкнёт кого нужно. Сбросит, не пожалеет. Совесть в груди не заиграет. Теперь только так. А если слабые места свои покажешь — ударят с точностью именно туда. Все драмы и травмы оставляет себе. Так надо. Так правильно. Жить в прострации, конечно, хорошо, тут спору нет. Но на улице декабрь месяц. Холод тот, что пробивает до самых костей — речь идёт совсем не о погоде. И снег, к слову, не первый. Чонгук выходит из магазина, накупив материалы для рисования и оглядывается по сторонам: город расстилается перед взором очень красивым. Но только внутри от этой красоты ничего не трогает. Останавливается посреди опустевшей дороги, где не проезжают машины, прикрывает веки, чуть размыкает потрескавшиеся губы, чтобы вдохнуть полной грудью свежего зимнего воздуха. Погода прекрасна: располагает к себе своим холодом. Чонгуку в самый раз. Дышится легче, хоть и не до конца проявляется эта лёгкость. Совсем один на проспекте. Ни единой души. Вернее, она здесь только одна и принадлежит только ему. Прямые ресницы трепещут, ловя на себе крохотные кристаллики пролетающих снежинок. Воздух настолько свежий, что умереть от осколков кислорода будет не жалко. Чонгуку вот, совсем нет. По щеке сбегает слеза, а затем вторая, третья, четвёртая... А вот уже и океан, в котором хочется утопиться, где плещется раскаяние. Нельзя, Чонгук, помнишь? Но можно выпустить эмоции. Живой ведь... Замёрзшая рука тянется к лицу, вытирая юношеские слёзы. Ребёнок, и не он одновременно. Слишком рано приходится повзрослеть и взять теперь полную ответственность за себя и других. За себя сначала, — большего не требуется. Плечи легко содрагаются в тихом плаче, стыдясь вырваться наружу оглушающим воем и безмолвным криком. Чонгук опускается на корточки, обнимая себя за плечи. Качается из стороны в сторону, успокаивая так пошатнувшиеся нервы. Ну пожалей, ребёнок. Пожалей себя немного и успокойся, малыш. В жизни так бывает. Можно взлететь высоко-высоко, позабыв о земле. Парить в эйфории, не ведая о насущных проблемах. Позабыв и рухнуть с обрыва да разбиться о жестокую реальность, что скалой ждало тебя внизу. Так бывает — крылья не расправились, не спасли от небезопасного полёта. А те, что спасали — сломались. Исчезли... Так бывает. Нужно просто пережить. Переждать. Отпустить. Отпустить... Душа никак не согласится со своей потерей. Противится, веря в лучшее. А лучшее — это как? Одни догадки, пустые надежды и никаких фактов. На что опирается Чонгук? Неужели правда надеется, что чудо случится? Что волшебным образом все погибшие воскреснут? Не нужны ему, чёрт возьми, все. Один только он. Он один. Один. Он. Больнее всего, что Чонгук даже не может оплакать. Неизвестность сводит с ума. Если уже не свела. В крематории сказали, что такого человека нет в их учреждении. Снова отказ, снова сожаления о не выполненной просьбе. Это раздражает, злит, ранит ещё сильнее и глубже. Чонгуку кажется, что весь мир встал против него, приготовил заговор, и только он такой глупый идиот на этой планете. А могила? Её возносить нужно? Только для чего и кого? Можно, конечно, похоронить надежды всеобъемлющие, засы́пать землёй и лечь где-то рядышком, вдыхая запах хронического одиночества и любви потерявшейся. Затем укрыться ковром из рассыпанных слёз и уснуть. Сердце сжимается от одной только мысли о подобном. Да сколько же ещё ему биться, чтобы устало наконец? Лучше бы остановилось, не мучаясь и не мучая так. Смахнув с лица грусть, берёт в руки себя. Идёт вперёд так, как и должна идти сильная личность, вздёрнув подбородок повыше. Никому не нравятся грустные люди с разбитыми сердцами и расшатанными мыслями. И всё равно, что Чонгук полностью подходит под этот критерий. Преодолев пустые улицы, Чонгук теперь дома. Поднимается на второй этаж, заворачивая направо. Открывает дверь в комнату, в которой, как ему кажется, давно уже не был. Делает шаг вперёд, преодолевая порог, а лицо ласкает воздух, пропитанный запахом различных красок. Мастерская — место, где Чонгук проводил бо́льшую часть времени, посвящая своё искусство любимому. Даже думать о нём в прошедшем времени — испытание. Здесь всё говорит о любви, тепле и счастье. На стене, слева от окна, отпечаток ладони Тэхёна краской, которой он баловался, пока ждал. Открыв глаза и заставляя себя выйти из воспоминаний, Чонгук не улыбается. Просто расставляет в мастерской купленные вещи. Кладёт на мольберт холст большого размера, надеясь внутри, что к отлёту правда успеет. Берёт в руки кисть, макает в тусклых оттенках. Взмахивает рукой аккуратно, оставляя на поверхности лёгкий мазок чёрного цвета. Рука рисует абстракцию, но Чонгук, рассматривая внимательнее, видит совсем не её. Из нечётких линий вырисовываются два расплывчатых силуэта, что друг друга крепко обнимают. Пальцы не дёргаются в дрожащих попытках что-то исправить. На память оставит полюбившейся холст, где смешана любовь с оглушающей виной. Неисправной потерей. А затем оставляет высыхать рисунок в одинокой комнате. Теперь ему нести это бремя одиночества, что впиталось в родные стены любимого дома. Дверь закрывается на замок. Надолго ли? А кто его знает.

******

— Почему так неожиданно? — Намджун слегка возмущён и немного злится. Ну может не слегка. И злится много. — Ты молодец, — вставляет своё Чимин, хлопая Чонгука по плечу. Намджун цокает и демонстративно закатывает глаза, не тихо вздыхая. — Перемены — это всегда к лучшему, да? — и переводит взгляд на друга, ища поддержки. — Не слишком ли быстро принял решение? — Вовсе нет, — Чонгук обдумывал свой отъезд вдоль и поперёк. Как и что он будет делать — уже решено. Но никогда не знаешь, как может повернуться жизнь? — Брось, Намджун, хватит злиться, — это он про чужое настроение по поводу всего вышесказанного. Кто если не друзья поддержат его в таком непростом решении? Больше ведь некому. И здесь нечем гордиться. — Ты на долго? — в глазах Чимина спряталась нотка грусти, говорящая о том, что тоска уже подкралась. И подкралась заметно, никого не смущаясь. Намджун смотрит на Чонгука и тоже ждёт ответ. Нет, теперь уже не злится. Переживает, как будто отправляет на войну. Поправка, отпускает. — На год. Не думаю, что это так долго, — Чонгук пожимает плечами и давит лёгкую улыбку. Что ж, для кого-то год — целая вечность. Ну а для Чонгука вечность измерима? Друзья переглядываются между собой, пытаясь представить себе грядущие двенадцать месяцев без Чонгука. Стараются, но новость что-то в голове укладываться не хочет. Понимают, что нелегко принять, но понять они просто должны. Так нужно. Так надо. Да вообще, в чём проблема? — О, — то единственное, что вырвалось с губ. Нет слов — одни эмоции. Чимин заметно погрустнел, вспомнив об одном человеке, которого до невыносимости не хватает. — Надеюсь, тебе пойдёт на пользу. Смена обстановки — замечательная идея, дружище! — улыбка на губах, тогда как в глазах выражена грусть. Чонгуку стало интересно почему все отмалчиваются по поводу произошедшего. Забыли, притворяются или стёрли из памяти, будто это возможно? Ранить не хотят... — Когда самолёт? — Завтра. — Так быстро!? Мы же даже время вместе провести не успели, — Намджун снова хмурится и говорит, уже обращаясь к Чимину, который что-то совсем не может эмоций своих сегодня сдержать: — Про перемены тут речи толкаешь, а сам прицепился к человеку, — нужно было разрядить обстановку. И помогло ведь: Чонгук улыбнулся на пару секунд. — Тэхён бы точно одобрил, — с губ слетело непроизвольно. Чимин готов поклясться, что он дурак. Сказать такое?.. Он смотрит на друга испуганными глазами, боясь чужой реакции. Намджун напряжён не меньше: об этом свидетельствуют его вздувшиеся вены на шее. И улыбка Чонгука разбивается о реальность, не оставляя после себя и следа радости. Его лицо побледнело вмиг, веки прикрылись, брови сведены в болезненной гримасе так, словно физически ощущает эту боль. Да почему «словно»? Она же прошлась по телу, прошибая все внутренности, завязывая их в узел. Намджуну страшно. Чимину — ещё больше. Но нельзя себя больше вести так, будто всё хорошо. Хватит притворяться. Устроили тут театр с драмой, обречённой на провал. — Чонгук, мы всё понимаем, но... — стоит ли продолжать фразу? Намджун, например, уже жалеет, что открыл рот. — Но?.. — Ты в порядке? — Даже если скажу «да» — от этого мне станет легче? — это был не сарказм. — Мы должны обсудить случившееся. — Начинай, — Чонгук смотрит прямо в глаза, а Намджун держится и не отводит свои. — Что ты хочешь услышать от меня? — сколько холода в голосе. — Ты выжил, — в глазах уже скапливаются слёзы, а в груди заныло больно-больно. Сколько боли. Боль. Одна она осталась у Чонгука. — Только ты. Зачем? — Ты это понимаешь? — Чонгук что, похож на слабоумного? — На что ты намекаешь? — Чонгук уже не сдерживается. Чимину становится не по себе от происходящего, ведь видит, что он потихоньку начинает выходить из себя. — Тебе нужно жить дальше. Беречь себя, понимаешь? Чонгук смотрит всё так же неотрывно, наперекор жгучим слезам. Друг настаивает на своём, будто он не понимает ни черта. — А что я тогда, чёрт возьми, сейчас делаю, если не берегу свою грёбаную жизнь!? — крик оглушает всех настолько, что в комнате резко образовывается тишина. Слова невыносимо больно бьются о самую душу, что разбита и без этого всего. — У меня завтра вылет очень рано. Поэтому мне нужно ложится спать. Вы знаете, где дверь, — спокойно. Разве так должны прощаться? Разве так провожают любимых людей? Отрицание. Старое доброе отрицание, что срослось с душой и телом, въелось под неровную кожу. Чимин дёргает Намджуна за плечо, мол, прекрати немедленно. Хватит на сегодня нервотрёпки. Чонгук итак полуживой. Боится, что выдержать не сумеет. А ему ещё жить и жить... В долг, если вы не забыли. — Отдохни хорошенько, — Чимин хлопает по спине, уводя Намджуна за собой и не давая тому возможности попрощаться. Попрощался уже... Дверь закрывается, а на душе легче не становится. Паршиво и отвратительно. Почему только Чонгук верит, что с Тэхёном всё в порядке? Знают же, что тело не нашли, не опознали. Что во всей Корее, Франции и штатах его нет. Людей с таким же именем и фамилией были просмотрены все. Благо, у Чонгука есть связи, чтобы узнать подобную информацию. Поэтому вера так и остаётся там, где была изначально и никуда не девалась. Пусть люди считают Чонгука сумасшедшим. Чокнутым и немного не в себе. А ему завтра рано вставать. Самолёт как-никак. Путешествие в неизвестность.

******

Чемодан стоит около двери и покорно ждёт хозяина. Чонгук проверяет в квартире перед уходом газ, свет, воду. Отключает всю технику из проводов, на замок закрывает все двери, в особенности комнаты на втором этаже. Задвигает шторы, расставляет по местам вещи, которые раскидал пока жил тут. Жил... А вновь вернётся? Вслух проговаривает всё, что должен был с собой взять. Мало ли, в спешке можно обо всём забыть, поторопиться, дабы быстрее сбежать от душащего прошлого. Чонгук подходит к шкафу в их спальне и берёт с чужой полки парфюм. Тот, который любимого. Прошлое прошлым, а сохранить хоть что-то — панацея для сердца. Ещё немного побыв в спальне, Чонгук гладит подушечками пальцев фотографию, что весит на стене. Закрывает глаза и умоляет себя успокоиться. Приближается к снимку ближе и легко касается губами, целуя изображение любимого человека. Что-то менять в своей жизни — всегда страшно и волнительно. Скорее, больше страшно. Особенно в такой ситуации, когда вся жизнь оказалась на дне. Но если не приложить усилий прямо сейчас — дальше будет намного сложнее взяться за изменения. Или вообще не захочется, потому что у страха глаза велики. Чонгук решил, что ему уже хватит тонуть в этом беспросветном болоте. Хорошо, что хотя бы есть осознание, а дальше станет чуть легче уйти. Чтобы вернуться? С полки больше ничего с собой не забирает. Выходит из комнаты, назад не оглядываясь. Переступает через порог, выкатывая чемодан на лестничную площадку. Он бы не сказал, что в сердце спокойно — скорее наоборот. Дверь в старую жизнь закрывается в надежде, что откроется другая. В новую. Совсем-совсем в другую новую. Чонгук закрывает дверь, разворачивается и уходит, быстро скрываясь в лифте. Прислоняется затылком к стене, выравнивая дыхание. Затем приподнимает руку, чтобы взглянуть на время. Сейчас раннее утро, когда на улице темно так, словно ночь никуда не уходила. Чонгук всё ещё переживает за тот разговор с Намджуном, который никому из них не пришёлся по душе. Да, тяжело нести такой непосильный груз на своих плечах: не каждый день теряешь близких... Он понимает, что это совсем был не повод срываться на лучшем друге. Так зачем же было тогда задевать за живое (или не совсем)? Потеря любимого — его личная трагедия, которая никого не должна касаться. Но друзья ведь от этого никуда не деваются. Ты забыл об этом, Чонгук? Дело в том, что Чонгук как раз таки всегда переживал все проблемы и трудности души в одиночку. Не нужна была ему жалость, что сродни отвратительному чувству беспомощности. Сам, всегда сам. Даже если весь мир перевернётся, теперь нужно в одиночку со всем справляться. Вы же не забыли кто является главной поддержкой? Точнее, являлся... На улице слишком холодно. Снег не идёт, но по коже бегут миллионы мурашек, от чего Чонгук кутается в шарф по самые глаза. Это нормально, что раннее зимнее утро заставляет проснуться лучше любого крепкого кофе. Хотя чего врать? Чонгук и не спал вовсе, всё думая, думая, думая. И до чего додумался? В голове пусто и одновременно слишком много сумбурных мыслей. Один большой чемодан для переезда на целый год? Серьёзно? А зачем же брать с собой лишний груз? Его нужно оставлять там, откуда уезжаешь. Юнги повезло оказаться возле окна в столь ранний час и заметить знакомую фигуру в лице соседа. Шёл попить воды, а тут такое. Неожиданность. Темно же, как разглядел? Ну просто Чонгука невозможно не узнать и не увидеть. Точнее его глаза: лицо-то полностью укутано в шарфике. На площадке ни души, кроме одной, конечно. К шлагбауму подъезжает дорогая габаритная машина, она не паркуется, а просто кого-то ждёт. Из автомобиля выходит высокий мужчина, полностью одетый в чёрную одежду (как же мрачно). Затем Юнги переводит взгляд на чемодан, который затаскивают в багажник. Чемодан... Уезжает? Этот факт расстраивает. Он же не успел ещё угостить соседа шоколадным тортом. И толком пообщаться-то не успели, подружиться?.. Юнги жуёт нижнюю губу, чувствуя искреннюю грусть и досаду от чужого отъезда такого же чужого ему человека. Странно всё это. Знакомы всего ничего, зачем же тогда так грузиться из-за пустяков? Всё тот же мужчина закончив с багажом, открыл дверь и скрылся в машине, ожидая своего хозяина. Чонгук докуривает, выбрасывает сигарету в ближайшую урну, не смотрит на любимый дом, не оглядывается назад: в прошлом больше нет смысла. Садится и сам закрывает за собой дверь. Машина трогается с места, оглушая звуком мотора тихую улицу. Чонгук удобнее облокачивается, прислоняясь затылком к креслу салона. Смотрит в окно, напоследок запечатлев родное место, затем отворачивается и прикрывает веки. А в груди — пустота. Юнги провожает глазами машину, внутри задаваясь нескончаемыми вопросами. Спать сразу перехотелось. И пить тоже. Столько вариантов в голове куда мог так внезапно, ещё и с чемоданом, уехать Чонгук. Надолго? Переехал? Уехал к кому-то в гости? Продал квартиру? Купил новую? Тогда почему все вещи, мебель и технику не вывозят? Нет-нет. Юнги трясёт головой, отгоняя от себя эти назойливые предположения. Да и какое ему дело? Они друг другу никто. Никто. Просто соседи... Подумаешь, угостил его пару раз. Подумаешь, тот помог поднять плитку шоколада (вот это подвиг!). Подумаешь, поговорили ни о чём. Наверное, воспитание просто у человека такое. Как ещё себя успокоить? Юнги садится за барную стойку, гипнотизируя стакан с не выпитой водой, совсем глубоко погрузившись в свои далёкие думки. Странный всё-таки сосед этот, думает Юнги. Я даже не знаю как его зовут, думает Юнги. А он вернётся? Об этом давайте не будем.

******

До рейса осталось пятнадцать минут. Чонгук ждёт свою очередь, чтобы пройти регистрацию и сдать свой багаж. Он смотрит на огромный экран с расписанием рейсов, но не вчитывается. За руку кто-то хватает и Чонгук незаметно вздрагивает, поворачиваясь на чужую хватку. Перед ним стоит Чимин с Намджуном. У последнего, к слову, виноватое выражение лица. Только вот Чонгук больше не злится, честно. Наоборот очень рад, что Намджун приехал, хоть и расстались тогда на плохой ноте. Кому здесь должно быть совестно — так это только Чонгуку, который нагрубил и в прямом смысле слова выставил своих друзей за дверь. — Думаешь, мы бы отпустили тебя так просто? — Чимин загребает в крепкие объятия, выпуская из них через несколько секунд. О том, как они узнали во сколько у него вылет, Чонгук даже спрашивать не будет. — Не думал, — тупит взгляд в пол, потому что чувствует вину. Затем на плече оказываются чьи-то руки. Он поднимает взгляд и видит Намджуна, который тянет его к себе. — Извини меня, — шепчет куда-то в шею, держась изо всех сил, чтобы оставаться невозмутимым, не смотря на всю бурю внутри. — Ребёнок, всё в порядке, — Намджун как взрослый адекватный человек совсем не обижен. Все понимают, какую мясорубку переживет сейчас Чонгук. Обижаться на него — глупо. — Береги себя. Мы будем ждать тебя. Чимин улыбается, чувствуя облегчение от примерения лучших друзей. И обнимает их двоих, тихо смеясь от такой мелочи, но радостной. Всё. Эту проблему решили — одной стало меньше. Осталось ещё целое море нерешённых. Только об этом чуть позже. Чонгуку сразу стало легче дышать, хоть и немного. Он безмерно благодарен за понимание и поддержку. Это ведь самое необходимое для него сейчас, чтобы продержаться ещё немного. А дальше как-то справится. Надеется, по крайней мере. На что? Что справится? Или продержится? Прощаться — всегда тяжело и грустно. Неприятное чувство, которое разрастается по рёбрам тоской. Поэтому Чонгук очень хотел, чтобы никто его не провожал. В аэропорту объявляется следующий рейс: Тэгу — Сеул. Тот, который ему нужен. Дальше — регистрация и сдача багажа. Он напоследок крепко обнимает друзей, обещая обязательно связаться с ними, как будет на месте. Машет рукой в знак прощания, дарит улыбку, о которой так мечтали всё это время близкие люди, чтобы хоть так порадовать, и исчезает за дверью, следуя к своему самолёту. До Сеула лететь всего один час. Очень быстро и даже как-то не успеть обдумать свой дальнейший план действий. Хорошо, что Чонгуку есть куда пойти. Будучи в Тэгу, он успел оформить аренду на одну квартиру в центре города. Пока поживёт там. Дальше — видно будет. Что ж, да будут приключения! Сеул, встречай нового гостя.

******

Самолёт Чонгука приземлился в Инчхоне — городе, граничащий с Сеулом. Выйдя из аэропорта, заказать такси до нужного адреса совсем не составило труда. Чонгук хоть и летел всего час, но жутко устал и вымотался. Бессоная ночь сказывается на самочувствии как не крути. Так поездка к тому же ещё и не закончилась. До дома нужно доехать, для начала. И только потом отдыхать. Пока Чонгук прилетел, затем на такси доехал до города — время было уже около восьми утра. И наконец-то долгожданное прибытие в новую квартиру! В глаза будто песка засыпали. Так сильно ему хочется спать. Поэтому Чонгук быстро расплачивается с водителем, захлопывает дверь и чуть ли не бежит, быстро обводя взглядом массивный жилой комплекс, где предстоит неизвестно сколько жить. Дверь в квартиру распахивается и Чонгук, не смотря на весь рой мыслей в уставшей голове, ощущает пронзительное одиночество. Скидывает с себя верхнюю одежду по дороге, не заботясь о том, что нужно сложить их в одном месте нормально; оставляет чемодан таким же запакованным в коридоре и направляется в спальню, где стоит новая кровать, которую хозяин так добродушно купил в квартиру, которую сдаёт в аренду, чтобы новые жильцы ни в чём не нуждались. Как великодушно... Глаза предательски закрываются, Чонгук ложится на кровать прямо в той же одежде, и падает в забытьё. А когда просыпается, за окном уже стемнело. Ему показалось, что закрыл глаза всего на пять минут, а сейчас уже глубокий вечер. Чонгук шарит по постели рукой в попытках найти телефон. Долетел, до дома благополучно доехал, но забыл позвонить или написать. Вернее не забывал — не было физических сил это осуществить. Проспал весь день, и слава Богу. Организм урвал свой кусочек отдыха да благодарен за это. Чонгук встаёт с постели и идёт искать пропавший телефон. Попутно собирает с пола раскиданные вещи. Дойдя до коридора, берёт в руки пальто, и в кармане находит мобильник. Несколько уведомлений от Чимина о том, что он ждёт звонка или сообщения о прибытии в город. Чонгук отписался друзьям в общий чат, что он в порядке. А потом внезапно чувствует голод и что курить тоже очень хочется. Ругает себя, конечно, за такую плохую привычку. Но что ж поделать? Нервы шалят. Надо же как-то помочь их расслабить. Тэхён бы не одобрил. Но его здесь нет... Так какой смысл теперь сокрушаться? К слову, учёба не ждёт. Чонгуку нужно подготовиться к завтрашнему дню. Университет закончил, но страдать фигнёй не надо. Особенно сейчас, когда мысли необходимо забить чем-то полезным, но только не плохим. Раз пока не работает, он решил, что дальше будет учиться по ускоренной программе. Благо, его английский язык позволяет ему получить самые лучшие знания в сфере, которую он выбрал. Выходит на просторный балкон и закуривает. На улице так свежо. Хорошо... Чонгуку дышится легче. Ещё не понял до конца, что в городе другом. Что оставил всё и всех. Чтобы забыть? Нет, такое не забудется — в сердце закрыто под надёжным замком. Ну и ладно, даже отлично. Не будет отвлекаться на ненужные мысли, что сосредоточиться на предстоящем мешают. Город перед глазами расстилается, словно ковёр из тысячи звёзд. Кажется таким маленьким и хрупким, что в ладони поместиться готов. Чонгук вдыхает вечернюю прохладу, ему казаться начинает, что даже воздух в этом городе другой. Потому что как иначе объяснить мимолётное спокойствие и умиротворение? Голова пустая, но только одна мысль крутится в ней, как заезженнае пластинка, которую пора бы сменить. Всё о нём. О нём одном. А о ком же ещё можно думать? Люди так быстро не забываются. Их нельзя оторвать от души и выбросить за ненадобностью. Особенно, когда надо, когда нужно, чтобы выжить в этом мире. Здесь привязанность и зависимость к человеку — ни при чём. Эти чувства сильнее. Чонгук обозначил их, как любовь. Теперь вот ощущает себя неполноценным. Где-то наполовину. И кто тут сказал, что речь идёт о чем-то физическом? Чонгук живой и он дышит, а чувства такие, что как будто всё в точности до наоборот. Всё так же просыпается от кошмаров, ища рядом собой Тэхёна, которого рядом с ним в постели нет. Когда привыкнет? Да к такому привыкнуть невозможно. Чонгук же просыпался с любимым человеком на протяжении четырёх лет. Такое вообще забыть реально? Очередная беспокойная ночь, не сулящая ничего хорошего. Про добрый спокойный сон можно забыть. Чонгук не выключает ночник, потому что спать в одиночестве, в такой кромешной тьме — сулит ещё одно расстройство в нервной системе. Почему он храбрый такой? Взял и бросил всё, уехав. А сам, как трусливый зайчонок теперь от темноты укрыться не может. Его трясёт, только вот не от страха банального. Плечи содрагаются от громкого плача, который наконец-то вырвался наружу. Чонгук чуть ли не воет, никак не пытаясь заглушить душащие слёзы. Плевать на соседей. У него душа болит! Слишком долго молчал, пусть хоть теперь разрешит себе побыть слабым в компании самого себя. Для такого безумия зрители не нужны. И так себя ненавидит за мерзкую жалость, под которую прогнулся. Куда уже хуже? Всё может быть... Я так скучаю. Чонгук садится на кровать, уткнувшись лбом в подтянутые к груди колени и шепчет себе под нос цифры: от одного до десяти. Раньше такое помогало успокоиться и отвлечься. Только не сейчас. Сейчас вообще всё не так! Да чёрт побери, когда перестанет так болеть? Всё перестанет! И сердце глупое, и душа покалеченная. Голова дурная, вот и беды все от неё одной. Бестолковые мысли и жизнь, которая кажется самым настоящим испытанием. Слабак. Чёртов слабак. У морального самоистязания есть конец или край? Я не могу без тебя. Снова уничтожающие воспоминания. Взрыв. Огонь. Руины. Смерть на каждом шагу. Голова кружится от одних только мыслей об этом... Как пережить всё это и не умереть от горя? Как снова захотеть жить эту жизнь? Если кто знает, подскажите ответ? Глаза закрывает, а под тёмными веками видит лишь одно лицо, чувствует одни нежные руки, ощущает на коже любимые прикосновения. Стоит вернуться в реальность — хочется снова уснуть. Навсегда. Под боком, рядом с тем, кого так нагло отняли и забрали себе. Верните! А такое возможно? Найдись, умоляю. Нужно жить дальше. Не зря врачи ему такое сказали. Сказать легко, но чтобы принять и понять головой — вот это уже труд непосильный. Чонгук не готов соглашаться с ними. Нужно-нужно. Пусть сами сначала испытают на себе свои же советы. А Чонгук как-нибудь сам. Сам, всё сам... Слепая вера? Отрицание? Смириться — значит предать? Ты рядом? Слёзы давно высохли на обветренных щеках. Пульс восстановился до нормального. Чонгук кутается в одеяло, притягивая к груди колени. Здоровый сон обходит его стороной, и пусть завтра рано вставать на занятия. С этим делом было решено не тянуть. Лучше сразу приступить к обучению да быстрее уйти в учёбу с головой. Забытьё своего рода? Люблю тебя... И это правда. Доброй ночи.

******

— Чонгук тебе тоже не позвонил? — размешивая кофе, спрашивает Намджун. А потом смотрит в окошко. — Снег идёт. Интересно, а как там погода в Сеуле? — Написал сообщение, — и на этом всё. — Вот-вот. И мне. — Видимо, уже весь в учёбе. Ради неё-то и уехал туда. Ребёнок переживает не лучшие времена, мы должны понять его. — Мы тоже друга потеряли, разве нет? — Чимин поднимает на него большие удивлённые глаза, словно он не ожидал услышать именно эту фразу. И сглатывает несуществующий ком, чувствуя подступающую горечь. — Слишком странно всё это... — «Всё это» — это что? — Вся эта ситуация. Такое чувство, что я просто смотрю на чью-то жизнь со стороны, но не имею к этому никакого отношения, понимаешь? Просто зритель. Неприятное чувство. Это называется отрицание. — Понимаю. Испытываю что-то подобное, — у Намджуна тоже веры нет. — Он просто исчез. Испарился? — Похоже на то. Обычно таких считают погибшими. Чимину остаётся лишь согласиться. Пора принять правду, хоть и горькую до безумия, превозмогая неверие. Со стороны может показаться, что друзьям всё равно, но на деле в душе у каждого невыплаканная боль. Скрывают и держат внутри — мужчины же... — Теперь я волнуюсь за Чонгука. Он же в другом городе. Совсем один... — Намджун отводит взгляд, о чём-то задумавшись. — Ты что? — Что? — В лице поменялся резко. Намджун? Ничего не хочешь мне рассказать? — Время от времени моя охрана будет присматривать за ним, — Намджуну нечего бояться реакции друга. Ведь считает, что такой поступок — только во благо. — Приставил ему людей? Он что, маленький мальчик? — Не приставил, а попросил охранять. И нет, не маленький. — Почти то же самое. Если он узнает — разозлиться. Чонгук взрослый человек, Намджун. Так нельзя, — не нравится всё это Чимину, но даже он согласен, что так будет правильнее. Особенно сейчас, когда чужие нервы расшатаны до предела. — Так будет спокойнее. — Не думал, что скажу такое... Но сейчас я с тобой соглашусь. Удивительно... Вот и решили вопрос. Главное, чтобы Чонгук не узнал. Не нужно знать ему такое. Что же эти деньги делают с людьми? Раскидываются ими направо и налево, как взбредёт в голову. За Чонгука почему-то снова что-то решили. Ну во благо же... Как бы это благо боком не обернулось потом. Поживём — увидим?