Эониа

Самые важные встречи устраивают души, ещё прежде, чем встретятся телесные оболочки. Пауло Коэльо Blake Ewing — rest Дыши. Просто дыши как умеешь. Получилось? Ну ничего, не сдавайся так быстро, ты же сюда так прийти старался, слышишь? Руки дрожат от чувств тревожных, это понятно, но уходить сейчас — не уходится. Только нужно, мальчик, нужно уйти сейчас, но для того чтобы вернуться, хорошо? Так... уйдёшь? Уйти — отвратительное слово. Это всё равно, что прогнать влюблённое сердце, что в цепях застряло. Кровоточит. И любовью стекает по самой груди, оставляя ожоги. А кому они нужны? Тебе? Ему? Не смеши, пожалуйста, ребёнок. Себя — в первую очередь. Он так и застыл около двери, голову понуро опустив. Затем в призрачном состоянии тела хватается за ручку, что в глазах не имеет чёткой картины и расплывается во что-то непонятное: узорчатое и серое. Так. Отлично. Одна нога уже ушла вперёд, оставляя за собой вторую, но ждёт покорно. Вот так. Медленно, вторая нога в замедленном действии шагает за первой. Не спеши, ребёнок. У тебя же ещё целая вечность впереди, помнишь? Пальцы длинные касаются холодного железа и тянут его вниз, чтобы самому тоже покинуть место, где сердце рассыпается по собственному желанию. Взгляд — в пол, ресницы не трепещут: застыли так же тихо, как и океан бушующий в красивых глазах. Давай же, мальчик, чего стоишь? Осталось немного, слышишь? Просто дверь за собой захлопнуть. И всё, понимаешь? Всё. Он скатывается вниз спиной, ловя тяжёлые ноты ледяной двери, за которой, к сожалению, его никто не ждёт. Прогнали. Сказали уйти. Так часто бывает, не надо расстраиваться. Поболит немного или много, может. Но пройдёт, веришь? Не верит. Идите к чёрту. Ладони холодные живописный океан в глазах прикрывают, чтобы не прорвало, как дамбу. А во́ды солёные ещё в груди сгустками собираются: чуть-чуть и выльется через края души растрёпанной. Кто-то сказал, что любить — прекрасно. Правда? Честно-честно? Не врёте же? Ну чего вы? На реальность укажите. Ткните пальцем, ещё раз напомните. Прекрасно? Ещё раз? Прекрасно, говорите? Кажется, Чонгук сам себя сводит с ума. Пожалуйста, остановите Землю. Потому что жутко душу наизнанку выворачивает. Руки тянутся за плечи озябшие, а с волос и одежды всё так же капает вода, оставляя кривые тёмные пятна на всём. Ребёнок? Заболеть не боишься? А если лёгкие холодом заберёт? Чонгук? Чонгук?! Ты чувствуешь себя? Солёные во́ды так бьются больно о рёбра пошатнувшиеся. Ладони больше губы дрожащие прикрывать не в силах. Устали. Замёрзли. Сдались без боя. Скулёж или тихий вой — кто разберёт? Ты чувствуешь? Тело трясёт, словно под ногами земля пропадает. За ней и ты? Очнись уже, ребёнок!? Любимый... Он тебя не любит больше. Прекрати называть его так. Прекрати. Тихо... Успокойся, малыш. Скоро отпустит, обещаю. Чувствуешь? Ты чувству... Рука такая тёплая. Чонгук, борись. Не поддавайся. Ты же сильный, помнишь? Забыл? Чонгук! Затем глаза плотнее зажмуриваешь, чтобы исчезнуть. Потому что болью убивает. И пусть. Жить ведь не хочется. Это ты помнишь. Поэтому, может, глаза в последний раз попытаешься открыть? Или так тоже хорошо? Спокойно? Безумно. Страшно. — Заходи. Одно слово. Один голос. Один человек. Один. Он. Он один. Только он. Нужен. Он. А Чонгук подняться на ноги не в силах. — Уходи. А куда Тэхён уйдёт? Он же в своей квартире находится. Зачем говоришь ему такие вещи. Забыл? Тогда напоминаю. Опять за своё. Чонгук? Ты дурак? Зачем тогда умираешь под чужой дверью? Руки сильные опускаются на плечи озябшие, чтобы сильно сжать пальцами. Чтобы что? Да всё. Проверить насколько промок и просто... Просто поднять с кафеля холодного. Чонгук глаза прячет, отводит, не смотрит. Убегает как умеет. А ни черта он не умеет. Дурак. Оба. Тэхён своими сильными, мужскими такими, властными руками поднимает пришедшего гостя. А тот упрямый, как грёбанный, мать его, осёл. Только быстро сдаётся, покорно на ноги вставая, но за руки не держится. Не хватается. Помощи не ищет. На кой она ему? Его заводят в дом, из которого сами и выгнали. Что ж. Люди сами порой не понимают, что творят. Про их слова вообще нужно промолчать. В них смысла нет. Лишь горечь без покаяния. Ледяная вода мерзко к телу прилипает. Уже давно пора ей высохнуть на коже и ткани испорченной. Но вот беда. Не получилось, так Тэхён и подметил, сурово и властно (опять) смерив хмурым взглядом. Какой-то странный. Другой стал? Нет. Никак. Что изменилось? Чонгук? Знаешь ответ? Тэхён оставляет его в коридоре одного. Снова. Опять. Что больше нравится, то и выбирайте. А сам пропадает в спальной комнате, дверь слегка прикрыв не специально: машинально, до автоматизма потому что. Маленькие несуразные капельки облепили паркет. Чонгук стоит, так и не сдвинувшись с места. Зачем? Конечности всё равно не слушаются. Лишь одни слёзы себе хозяева. Стекают по обветренным щекам, не имея направления. К нему возвращают недовольный взгляд, через пару минут снова с ним рядом оказавшись. И если бы Чонгук мог свой от пола оторвать и посмотреть на того, ради кого чуть не утонул под ливнем. Тяжело. Так сильно и неописуемо, будто бы в рот воды набрал. Иронично. Но там не вода — сплошной яд, что убивает так медленно и мучительно. Так, чтобы каждым сантиметром кожи живой чувствовать. — Эта сухая одежда и бельё, — очевидности тут не занимать. — Переоденься, а потом уходи. Уходи. Да сколько уже можно прогонять? Тэхён? Ты не думаешь, что слова имеют силу и весомость значений? Не боишься, что исполнится то, о чём сейчас просишь, не задумавшись о последствиях? Мысли материальны. Правда. Тут не до дешёвых статей в непопулярных журналах у астрологов. Задумайся. Задумался? Ещё нет? Чонгук ждёт, помнишь? А Чонгук будто не слышит. Голову не поднимает так же, как и минутами ранее. Обиделся? Если бы. Просто океан, спрятанный в глазах, солью пожирает. Теперь не щадит. Его. Возможно, что даже не его одного. Руки тянутся к куртке, оставленной на полке в коридоре. Не слушаются пальцы — само собой разумеющееся. Уйти. Сказали же уйти. Вот только куртку наденет и обязательно скроется за дверью беспощадной ночи. Утра? Кто знает. Быть может, сейчас уже другой год, месяц, сезон? Чонгук потерялся. Хотел — получил. Тут без претензий, хорошо? На него смотрят выжидающе. Что? Уже не противно смотреть? Или смелость вдруг появилась? Тэхён? Эй? Тэхён? Ты что творишь? Чувствами людей, знаешь ли, играть нельзя. Особенно, если эти люди. Человек. Любимый. Разворачивается снова. Снова. Опять. Бежать? А как? Ноги же такие ослабшие, а лёгкие дождём ледяным залитые. Что будешь делать? Тяжёлый шаг вперёд, но тянут назад. Резко. Больно. Жжёт. За запястье хватают очень. Сильно? Мягко сказано. — Переоденься. Пошёл к чёрту. Чонгук? Ты чего? Не пожалеешь? Ведь подобный исход мог случиться давно, ты что забыл, мальчик? — Оставь себе. Это как стрелой по сердцу мужчины очень сильно. Насквозь и до море красного цвета. — Не глупи. Этот голос. Такой хриплый. Глубокий. Родной. Был когда-то... Был? Не ври себе, эй. А потом находит в себе мужества, чтобы посмотреть в глаза, поднять голову и промокшие плечи расправить. Чонгук видит метафоричные крылья широкие на плечах мужских, которые словно опустились от груза нерешённых проблем. Те крылья, которые всегда защищали птенца от жестокого падения с пропасти. Теперь чья очередь защищать от падения, дабы не разбиться о землю немягкую? Чонгук? Глаза эти его — как раскаты грома. В них столько, что прочитать за раз не успеть. Времени и сил не хватит. А гром сейчас спит мирно, пока не разбудишь своими криками отчаяния, взывая о мольбе предпринять хоть какие-то действия, пока сам тут у ног любимых не лёг и в комочек не свернёшься. Снова. Руки. Его. Такие сильные. Или, Чонгук, это ты такой слабый? А пальцы, ты чувствуешь, цепляются за твою одежду самостоятельно: без разрешения и предупреждения твоего. — Ребёнок. Что? Как давно это слово по ушам так ласково не поглаживало. Теперь... теперь по груди мёдом разливается. Чонгук, ты как? Дыши. Дыши как умеешь. Даже если любимые пальцы ловко куртку стягивают и молчат снова. Снова молчат после такого сладкого обращения. Чонгук? Чувствуешь? Ты чувствуешь, мальчик? Или..? Кто ты теперь? Мужчина? Молодой человек. Если хочешь как-то по-особенному. — Ты холодный, ребёнок. Тэхён? Правда заботится? Не выгоняет, но заботится? Чонгук, очнись и отомри наконец. Куртка громко на пол слетает, а затем пальцы мужчины (любимого, между прочим), разворачивают Чонгука к себе лицом, глазами-раскатами всего разглядывая: с головы до ног. Затем останавливаются на лице. И только. На лице лишь, Чонгук. Дальше руки перестают что-то делать: что-то, потому что Чонгук не соображает что именно. Стоит, как статуя или приведение прозрачное. Остановились на насквозь вымокшей футболке — можно выжать и получится ведро воды. Почему остановились? Вот это уже интересный вопрос. Тэхён не смотрит испуганно: его выражение лица ничего не в себе не несёт. Абсолютно ничего. Как тишь и гладь. Невозможно прочесть хоть долю приближённых мыслей. О чём он сейчас думает, вот этот мужчина мечты? Стоит лишь и покорно в глаза глядит. Больше ничего. Так сложнее. Ну? Чонгук? — Остановился? — хрипит от холода, потому что горло саднит, вот только не от предполагаемой простуды. Тэхён вот уже глаза опускает, отдаляясь на шаг назад. Опомнился? В бреду ли был, когда в квартиру вновь вернул для чего-то? Эти ресницы... Чонгук в них так беспечно влюблён. Во всего его влюблён. Мужчина этот... Красивый, что дыхание спирает, а зубы стиснуты теперь. Затем Чонгук взгляд переводит на сухую одежду, предположительно — одежда эта Тэхёна. Она стоит ровной стопкой на стуле с невысокими ножками около прихожей, и ждёт пока ей воспользуются по назначению. Чонгук не дурак. А может и да. Ну... — Переодень меня. Я же промок, — парирует просто... С губ так слетело и всё. Не останавливайся. Бери своё. А твоё «своё» — это Тэхён. Мужчина, любимый который твой. До мозга костей. Чонгук? Глаза-раскаты не испугались. Нет. Лишь вернулись к лицу пришедшего и мокрого. Но от не жаркой ночи любви. Тут без пошлого подтекста. А жаль. Или нет. Тэхён? Ты здесь? Или..? Назад пути нет. Теперь ни для кого из. Пальцы такие же тёплые, тянутся к футболке, взгляд опускается на её края. Наверное, за всё время, пока каждый из них боролся со своими внутренними конфликтами, Чонгук сто раз успел бы заболеть, умереть, а потом снова переродиться. Но только счастливым и рядышком. С любимым. — Не хочешь касаться? Это уже молнией по заметно потемневшим глазам. Раскаты грома. Вот теперь потихоньку виднеется, как рождаются первые, но слабые молнии. Тэхён? Несколько секунд. Мужчина переводит взгляд на стену серую, замерев пальцами на футболке промокшей. А после, успокоившись, смотрят так, что хочется исчезнуть. Но только вместе с ним. Навсегда и навечно. Чонгук, судьбу не смеши, пожалуйста. Ребёнок, эй? Слышишь? Разряд тока по околевшей коже и миллионы мурашек. Толпой по телу бегут, с ног тебя, хозяина, сбивая. Чонгук чувствует их, как осколки от стёкол: точно, красочно и глубоко. Пальцы аккуратно поднимают края футболки к телу прилипшей. Тэхён спокоен. Внешне — да. А сердцем? Душой? Мыслями? Там буря. Молнии. Океан бушует и бьётся о скалы. Спокойно. Скалы — это Чонгук. Океан — Тэхён. Скоро закончится. Обретёт покой. Волны утихнут. А может... — Подними руки, — просят тихо, но каждое слово очень чётко. Слышно и чувствуется тоже очень. Поднимает руки как просят: покорно и молча. А затем смотрит то на Тэхёна, то на его руки бесподобные. Тоже в шрамах. Почти будто уже высветленных. Мужчина дёргается. Не ожидал такой внезапности, глубоко в себе пребывая. Потому что руки ребёнка — который Чонгук — легко касаются лица. Чонгук? Больно, да? Только не телу, отнюдь не ему. Душа снова по швам расходится. Снова: медлено и с мучительной резью. Поэтому, морщится по-настоящему, чувств в себе не тая. Тэхён улавливает изменения в поведении, но что теперь? Спасёт от..? Себя что ли? А ладони тихо ложатся на лицо, на котором, почему-то, нет глубоких увечий — шрамов. Куда исчезли? Как? Такое возможно? Ребёнок? Чонгук. Вернись в реальность, пожалуйста. Тэхён тебя ждёт, забыл? Над бровью его — маленький шрам. Рассёк её в тот день? Чонгук Париж ненавидит. Так будет всегда. — Замёрзнешь. Футболка тоже теперь на пол летит, тихо приземляясь. Тэхён даже за пояс спортивных брюк не берётся. Не решается? Или?.. На оголившуюся грудь взглядов не бросает: только по сторонам и всё. Больше никуда и никак. Нет, не стыдно. Нельзя касаться? Не хочет? Чонгук, не глупи. А затем оставляет его одного в коридоре, к брюкам так и не прикоснувшись. Всё и без слов понятно: справишься сам. Чонгук следит взглядом, рассматривая тэхёнову спину. Мужчина удаляется, предположительно, на кухню. После, слышно как включается электрический чайник. Тут можно вздохнуть с облегчением, мальчик. Не ушли снова для чего-то непонятного: по типу новую одежду принести. Успокойся. Выдохни. Дыши как умеешь. Blake Ewing — life on Earth В дверном проёме кухни возникает Чонгук и взглядом ловит мужчину своего (а может, уже и вовсе не). Он стоит у окна и дым пускает через приоткрытую форточку. Удивлён. Так сильно, что просто глазами пожирает спину Тэхёна. Ну никогда не курил ведь. Неужели сейчас так больно, что это забыться хоть как-то помогает? Чонгук? Тоже курит. Тоже с чувством упоения того, что обязательно легче станет. Отпустит. Отступит печаль и чёрная скорбь по тому... Тому?.. Ну? Тэхёну? Живой. Смотри, Чонгук. Внимательно смотри. Видишь, как он дышит? А как грудь вздымается от жизни, что дарит воздух лёгким? Сам дышит. Сам, понимаешь? Без аппаратов вспомогательных. Молодец. Тэхён? Ты такой молодец. Чонгук так тебя любит. Так. Тебя. Любит. А как ж... — Подойди сюда, — приказывают, но не просят, нет. Снова властно. Снова... снова... Чонгук просто в отражении появился оконном. А Тэхён просто присутствие чужое рядом почувствовал: ощутил родную потерянную душу. Подойди сюда... А зачем? Просто подойди. — Ты куришь? Давно? Игнорирование есть ответ. Тэхён? — Я тебе чай горячий с лимоном налил, как ты любишь. Как ты любишь. Представляешь, мужчина-то твой помнит, что ты любишь? — А ты? К Чонгуку поворачиваются всем телом, глазами уставшими глядя в ответ. Ребёнок, хоть сейчас утони в этом раскате грома и сразу дождём ледяным зальёт всего доверху, да так, чтобы лёгкие дышать отказались от воды этой солёной. Да ты и не дышишь вовсе. Забыл? Ну? — Что я? — края ободравшиеся словами латает. Это как пластырем бактерицидным — всех обидчиков убьёт, а ты — здоровый-здоровый. Понимаешь? Ребёнок? — Любишь меня? Испытываешь удачу. А она испытывает тебя. Мужчина твой взгляд не отводит. Не любит, чувствует же сердце разодранное от страданий многовековых. Клей не клей, а всё равно лишь одни руки тёплые и сильные до невозможности починить по кусочкам сумеют. — Не отвечай! Криком Чонгука по стенам кухни бьёт, отдаваясь звоном в чужих и своих ушах. Были бы соседи злостные рядом, давно бы уже прибежали с угрозами детскими: заткнуться и вести себя тише, чёрт. Мужчина всё так же стоит к Чонгуку лицом, не предпринимая никаких попыток что-то сказать, сделать, подойти, налить себе чай, успокоить, слово произнести. Да что угодно, только не молчание. Молчание убивает изнутри и заставляет додумывать то, чего в помине не существует. Успокойся. Чонгук? Дыши. — Чай сейчас остынет. К чёрту этот чай! Всех, всех туда же! Тэхён? Тэхён? Ты не думаешь, что слова имеют силу и весомость значений? Не боишься, что исполнится то, о чём сейчас молчишь, не задумавшись о последствиях? Мысли материальны. Правда. Тут не до дешёвых статей в непопулярных журналах у астрологов. Задумайся. Задумался? Ещё нет? Чонгук ждёт, помнишь? А Чонгук демонстративно берёт кружку со стола. Злится, злится, ребёнок. Крепко в руках сжимает этот кусок посуды: сильно, до хруста в пальцах. Тэхён смотрит, не моргая. Чувствует, что уже всё. На пределе тот, кого потерял два года назад, а теперь вот нашёл, но как дурак отталкивает. Выгоняет. А потом возвращается. Даёт одежду. Забирает надежду взамен. Зубы стиснуты, дыхание сбилось со здорового ритма. Рука сильнее в кружку цепляется, Тэхён заранее прикрывает усталые веки, а после ёмкость с горячим чаем летит на пол, ударяясь осколками о паркетный пол. Стекло разлетается в разные стороны абсолютно рандомно. Ну всё, Чонгук. Точка кипения достигнута. Поздравляю, ты на финишной прямой! Теперь можешь точно так же и руку сломать любимому своему. Зачем? Ну чтобы напряжение снять, злость вылить, а то прямо сейчас задохнёшься окончательно и бесповоротно. От обиды, блять, задохнёшься. Ругаться что ли умеет, ребёнок? Эй, Чонгук? Остынь. — Полегчало? За окном всё ещё моросит дождь, но ливнем больше душу не заливает. Полегчало? С ума сошёл? Вот, ты, Чонгук, — точно. Ничего не отвечает ребёнок, только на корточки опускается, а после вообще садится, упираясь от твёрдый пол коленями. Руками собирает осколки разлетевшиеся, а брюками, что Тэхён дал поносить, впитывает чай горячий, но уже не совсем обжигающий. Пальцы наливаются кровью. Мужчина это видит, глаза свои открыв. И что? Ну? Подходит, конечно, чтобы подальше увезти от новых увечий. Зачем ещё больше скрашивать ободранные руки? Когда на грани — всегда красиво, разве нет? — Остановись, пожалуйста, — прямо рядом с ухом. Так горячо опаляет. Сгорит, сейчас сгорит. Остановить попробуй. Тэхён, ты же взрослый, помнишь? Так останови своего мальчика. — Я ненавижу тебя. Чонгук? Дыши. Дыши как умеешь. И не пожалей, мальчик, о брошенных словах, хорошо? Слова, как птицы. Сказал — они вылетели. Поймать сумеешь, а? Как думаешь, ребёнок? — Хорошо, только прошу: оставь это стекло, Чонгук. Чонгук. Ещё раз. Скажи ещё раз? Пальцами сильно хватает любимый за чужие дрожащие, что на грани нервного срыва. Любимый? Точно-точно? Или частично только лишь? Чонгук? Имеет ли теперь право даже думать о таком определение в адрес Тэхёна? Любимый... Как запретный плод, но только это слово и вовсе не плод. Как? Как понять? Совсем всё запуталось. У Чонгука голова так сильно болит, что желанием накрывает о том, чтобы она наконец нашла вечный покой. Вечность. Тэхён знает значение этого слова? Вечность — это как? Как? Расскажите пожалуйста, взрослый ведь уже. Двадцать девять всё-таки. Взрослый. Такой, что жизни, к сожалению, бояться панически стал. А тут вот Чонгук сидит такой живой, родной, забравшийся под корку сознания, как надоедливая песня. Выбросить из головы невозможно. Не нужно, Тэхён, слышишь? Зачем и кого обманываешь, эй? Мужчина, вернись. Чонгук тебя ждёт. Сидит на корточках в крови и в океане ледяных слёз. Чувствуешь? Ты чувствуешь? Тэхён? Ну? Вот это вот чувствуешь, что грызёт изнутри, как червь? Сжирает, пощады не зная. Да Тэхён и не требует. Мирно и покорно даёт себя поглотить целиком и полностью. Душа ведь давно уже с землёй сроднилась, а тело еле в жизнь пришла. Только ради..? Чонгука? Верно? Тэхёну сказали, что ненавидят его. А ему хоть бы хны. Сидит так же на корточках, сжимая в своих руках чужие противостоящие силе мужских пальцев. И как оно? Противостояние? Легко или бушуют солёные во́ды внутри души покалеченной? Тэхён поднимает за предплечья ребёнка любимого своего, но пока молчит, что так оно и есть. Ребёнка — да. Любимого — непременно. Здесь даже на внутренние споры моральных сил не хватает, не то что на физическое препирание. А после всех успешных попыток, мужчина в ванную комнату Чонгука приволок за запястье. За руку взять — причинить ещё одну порцию боли. А её итак в избытке теперь. Чонгук взгляд опускает на сцеплённые пальцы на своём запястье и плакать перестаёт. Всё выревел? Неудачная шутка. Солёный океан поймал тишину, пока рядом он. А как только вовлечётся в былую тишину и серое одиночество — так сразу всё вернётся на свои места: потаённые монстры и чудовища не имеющие размера. А сейчас... Сейчас любимый рядом. Достаёт из небольшого шкафчика бутылёк хлоргексидина, ватные диски и спирт для чего-то вдобавок. После разворачивается лицом к Чонгуку, что сидит на закрытой крышке унитаза, рассматривающего незамысловатые рисунки на кафеле. Очень интересно. Лишь бы не сталкиваться взглядом с Тэхёном, который выжидающе смотрит. — Зачем ты это сделал? Зачем он задаёт такие сложные вопросы, на которые невозможно так быстро ответить и остаться достойным собеседником? — Из-за тебя. Неплохо. Что дальше, Чонгук? Ты ведь не из тех истеричек, что режут себе вены из-за любви неразделённой? Скажи, что тогда? — Не стоило. Опять очень властно. Почему? Властно. От слова «власть». Откуда такая мысль? Ну как откуда? Помните, что Чонгук подумал о том, как изменился Тэхён? Вот и предположительный ответ, понимаете? Тэхён же взрослый, чёрт возьми. Значит умнее? Но умственные способности не определяются возрастом. Забудьте об этом. Это определяется от пережитых моментов жизни. У них обоих этих моментов — моря и океаны. Тогда снова возвращаемся к вопросу. Почему Чонгук чувствует себя таким идиотом, сидя прямо сейчас рядом с Тэхёном, которого всем сердцем, живёт его душой, дышит в унисон одним токсичным воздухом, и вроде бы радоваться должен такому моменту мимолётному? Но, нет. Становится в разы хуже и больнее в миллионы грёбанных раз. — Тогда перестань обрабатывать раны, — срывается с губ, а глазами прямо в самую душу. Хочется сейчас до зуда в пальцах на руках чужих убаюкаться и уснуть вечным сном. — Раз не стоило, так держи своё слово, Тэхён. Это имя. Целую вечность вслух не произносил. Как тепло, но плохо становится вмиг. Знать бы как это работает и где спрятаны ключи. — Ребёнок, — вздыхают устало и грустно? — Мне двадцать четыре, так что заткнись. Как грубо, не находишь? Плевать. Чонгук же обиделся. Ну и да. Ребёнок. Тэхён вскидывает брови, устало моргая на данность, что Чонгук только что предоставил. Тёплыми пальцами обволакивает порезы на мягкой ладони и указательном, безымянном пальце обеих рук. Хлоргексидин щиплет самую малость, но Чонгук смиренно терпит: всё, что делает Тэхён — всегда не больно и аккуратно. Было. Сейчас вот больно. Только не от спирта или жидкости обеззараживающей в белом бутыльке. Похуже. Больнее. Глубже. Режет. Жжётся. А заживёт ли однажды? Чонгук? Слышишь? Как сердце быстро бьётся: и твоё и чужое. Чужое родное. Своё бы снова на хранилище в его тёплые ладони ласковые на пожизненное хранение вручить. А не можется, да? Верно? Правильно ли чувствуешь, ребёнок? — Не задавай мне вопросов. Снова эта власть в его голосе. Да что такое, вашу мать?! Это приказ? Повелевание? — Я скучал. Это не вопрос. И тут выиграл, хоть и самую малость. Ты дурак, Чонгук? Почему ж? Сказал, что чувствует и плевать, что после сожалеть о сказанном будет в холодной постели, ладонью слёзы свои зажимая, да крики в подушку. Об этом потом. Браня слетает. Защитная реакция ослабевает. Маска равнодушия разбивается о реальность, что сидит сейчас перед ним на корточках и не может глаза свои отвезти: так намагнителись с другими, что не оторваться теперь никак, увы. Чонгук, правда готов обнажить свои чувства? Точно? Чонгук, ты здесь? Тэхён рядом и он ждёт твоих слов или молчания. Любой реакции. А у Чонгука оцепенение. Лицо бледное, а в глазах — бушует океан солёный. Колется, жжётся, застревает в глазах. Спасите хоть кто-нибудь. Во́ды вытекают за бортики души измучившейся. Тэхён? Спасёт? Взрослый ведь. — Прошу... — шёпотом и дрожащим совсем голоском, — останови это мученье. Всхлипы становятся громче, а Тэхён становится... Ближе? Тэхён, вспомни, что нельзя играть чувствами. Особенно, когда тебя любят безмерно и всей душой продырявленной. — Тише, эй? — что это такое? Успокоить, чтобы бросить и выгнать после? Не надо. Не надо. Не надо так, пожалуйста? — Я ненавижу тебя, слышишь? Слышит. Знает. Но это пройдёт. Лишь бы ты, Чонгук, не пожалал о сказанном. Теперь же тебе есть, что терять, не забывайся, мальчик. Тэхён руки опускает на сотрясающиеся плечи, а Чонгук, как истинный ребёнок, а не только по назначению любимого, льнёт и ластится, только ему не позволяют. Мужчина, тот, за которого Чонгук готов хоть сейчас душу свою отдать, продать дьяволу, сердце подарить, не позволяет обнять себя. Чонгук? Только держись, хорошо? Это пройдёт, не сдавайся так просто. Время расставляет всё по местам. Боль утихнет. Океан бушевать перестанет, поверь. Чонгук? Дыши. Просто дыши как умеешь. Получилось? Ну ничего, не сдавайся так быстро, ты же сюда так прийти старался, слышишь? Руки дрожат от чувств тревожных, это понятно, но уходить сейчас — пора, понимаешь? Только нужно, мальчик, нужно уйти прямо сейчас, но для того чтобы вернуться, хорошо? Так... уйдёшь? Уйти — отвратительное слово. Это всё равно, что прогнать влюблённое сердце, что в цепях застряло. Кровоточит. И любовью стекает по самой груди, оставляя ожоги. А кому они нужны? Тебе? Ему? Не смеши, пожалуйста, ребёнок. Себя — в первую очередь.