Эониа

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, Мой шестидневный труд, мой выходной восторг, Слова и их мотив, местоимений сплав. Любви, считал я, нет конца. Я был не прав. Созвездья погаси и больше не смотри Вверх. Упакуй луну и солнце разбери, Слей в чашку океан, лес чисто подмети. Отныне ничего в них больше не найти. Иосиф Бродский The Cinematic Orchestra — arrival of the birds Ты. Мы — как пианино. Он — как белая клавиша. Чонгук — как чёрная. Почему Тэхён сравни́м с белым? Сейчас расскажу. Потому что он — как только что выпавший, белоснежный ковёр из ласковых снежинок, понимаешь? Это ещё с какой стороны посмотреть. Ещё потому, что очень яркий и... Тёплый? Солнышко. Да. Оно самое, вспомнил? Забыл, ведь так? Чонгук? Такой белый, но тёплый, чёрт. Понятия совсем друг другу не подходящие. И пусть. Как с этим теперь жить? Его лучи... такие... Такие? Какие? Ну? Горячие и... Так греют, даже на расстоянии вытянутой руки. Попробовал однажды ближе коснуться, например, как сейчас: в эту самую секунду. И обжёгся. Сильно. Глубоко. Неизлечимо. Такие раны не имеют свойства заживать, понимаешь? А как? Совсем-совсем не имеют? Именно. Так. Да, точно. Смотри, ребёнок. Коснулся, а теперь вот что? Видишь остались дыры? На подушечках пальцев, посмотри. Посмотри, малыш, вот внимательно. Увидел? Больно? Мне жаль, а помочь нечем, прости. Прости. Извини. Прости, ребёнок. Так вышло. В жизни часто случается подобное. Эй... не плачь, прошу. Чонгук? Ты не один такой. Здесь нечем гордиться, но ведь?.. Тэхён? Почему заставляет взрослый человек пускать солёные реки из уставших глаз покрасневших? Совесть есть у мужчин, подобных тебе? Твой мальчик же плачет. Душу на самотёк пускает, смотри! Смотри. Тебе не больно, а? Тэхён? Кто теперь возьмёт ответственность за встречу, которая Чонгука, да и тебя за одно, в кучу раздробленных чувств разбивает. Где чьи кусочки — пойди разбери. Прости. — Прости, — Чонгук. Малыш? Чего ты, эй? За что прощения просишь? Не ты, не ты. Не ты должен. Сидеть на корточках так сложно стало вдруг. Ноги онемели. Точнее, пальцы. Сильно. Тэхён руки свои убирает с плеч таких опустившихся, что хоть вой и кричи во всё горло о том, что жаль... Так жаль, что дерёт глотку, а грудную клетку просто расщепляет океаном невысказанных извинений. Дурак. Тэхён? Ты же взрослый. Так возьми же инициативу в руки свои мужественные! Чонгук... Он же... Он же просто, посмотри на него. На себя? Ребёнок. И взрослый. На себя тоже взгляни. Сможешь? — Почему ты меня не касаешься? Вопрос этот, как гром среди ясного неба в глазах, что полны самобытного отчаяния. Ну, теперь попробуй выкрутиться из него. Тэхён? М? — Не обнимаешь почему? Все вопросы не имеют ответа. Вот почему. Смирись. Замолчи уже наконец. Просто слушай. Ведь руки горят. Тянутся призрачно, только ты этого не видишь, малыш. Обнять — значит всё. Всё. Понимаешь? Малина. Чонгук чувствует, как от Тэхёна отдаёт малиновой отдушкой. Так сладко, терпко, возможно, но вкусно. Пахнет родным. Домом, наверное. А пока Чонгук глаза снова свои такие же уставшие, как и у любимого, прикрывает от собравшейся горечи, расслабиться до конца так и не может. Расслабиться? Вообще определение не подходящее. Чужеродное и фантастическое... — Тэхён? Чьи-то ступни громко касаются паркетного пола, который не скрипит никак и нигде: лишь отдаёт глухой шум пяток о пол. На этом конец или?.. — Где вы, господин Ким? Господин Ким. Что это ещё за чёртовы формальности? Ребёнок, ты правда не знаешь ответа? Подумай. Подумай хорошенько. Чонгук? Помощник? Абсолютно верно. Умничка. А господин Ким на голос голову поворачивает к полузакрытой двери, но выражение лица, чёрт бы его побрал, всё такое же непроницаемое. Похоже, маска слетела лишь у одного Чонгука. Молодец, ребёнок. Показал свои чувства, а в ответ, как говорится — тишина. Мужчина твой, который ещё до конца непонятно точно: принадлежит тебе или уже вовсе и нет, встаёт на ноги, загребая в охапку все использованные ватные диски, испачканные твоей кровью, ребёнок. Затем выбрасывает в урну, что стоит неподалёку от корзины с нечистым бельём. Чонгук следит за каждым движением хозяина квартиры, к кому так бесцеремонно заявился посреди глубокой ночи или раннего утра. Это уже неважно. Хосок. Вот что сейчас важнее всего. Что он здесь потерял и кого искал? Ребёнок? В своей голове не правильно задаёт вопрос. Снова не так. Попробуй вот немного по-другому: что он здесь искал и кого потерял? Лишь два слова местами поменять. И всё, понимаешь? Смысловая нагрузка, конечно, особо сильно не меняется и себе не изменяет, но... Но? Чонгук? Дыши. Вдох-выдох. Ещё раз. — Вы здесь, Тэхён? Тэхён. А затем дверь медленно раскрывается, а Чонгук сильнее цепляется за бортики ванной: чтобы просто быть. И не исчезнуть. А лучше бы если да. — Что вы здесь делаете? Это у Чонгука срывается на автомате. Просто потому что... Какого хрена он заявляется посреди ночи к одинокому (точно?) мужчине в квартиру?! Тэхён сильнее сжимает руки в кулаки, чтобы хоть так успокоиться. Потому что: сейчас начнётся. Есл... — Время позднее, не находите? — Чонгук... — на выдохе, но тяжело держать броню мнимого спокойствия и тона ровного. Ещё раз. Назови, назови моё имя. — Господин Ким, — Хосок обращается лишь к одному нему, Тэхёну, будто Чонгук — пустое место и зовут его никак. — Я принёс вам то, что просили купить, — и снова так завуалированно, чтобы посторонние не поняли. Тэхён смотрит на Чонгука, а Чонгук на помощника, что устроился у дверного проёма ванной комнаты, руки на груди сложив, будто так обороняется от надоедливого гостя. Ну чего он встал, как истукан? Раздражает. Чонгука он раздражает. Ещё с первой встречи. Заносчивый принц эгоцентризма. Эй? Ребёнок, а вдруг ты ошибся? Чонгук, первое впечатление — не всегда правда, понимаешь? Не понимает. — Здравствуй, Чонгук. Ну надо же! Заметил. Значит, выходит, не такое уж и пустое место. Чонгук на ноги поднимается, взгляд переводя то на одного, то на другого мужчину, что возрастами старше. И что? Не года прожитые определяют ум, ведь помните, да? У ребёнка руки горячие, но нет. Не из-за недавно полученных увечий. Не оправился ещё до конца. Отчего? Да от всего и сразу. — Как вы себя чувствуете? Сейчас бы громко цокнуть языком, мол: ты сейчас серьёзно, да? Спрашивать о таком... сейчас. Хосок, ты совсем придурок что ли?.. — Получше вашего буду. А голос с нотками детской обидчивости. Это когда эгоистичный ребёнок всем сердцем обижен на любимого взрослого: маму, папу. Или ещё на кого-нибудь близкого и родного. Только у Чонгука под «любимый» подразумевается — возлюбленный. Любимый человек. Тэхён. Вот так, хорошо? Тэхён устало вздыхает и трёт указательным пальцем переносицу в жесте: я хочу отдохнуть, проваливайте все. Затем подходит к Чонгуку ближе, чтобы что? Тэхён? Что собираешься делать? Ты же прикасаться не хотел, ну а теперь хочешь? Как же быстро меняются решения. За всеми мыслями в раз не уследишь. Вау. За руку берёт, но только не за обработанную, а за ту, что здоро... Так, стоп. Обе изувечены. Берёт за ту, что меньше пострадала. Вот так. Чонгук? Дышишь? Дыши. Вдох-выдох. А пальцы всё такие же тёплые, даже через бактерицидный пластырь чувствуется температура каждой клеточкой кожи. К слову, о температуре. — Ты весь горишь. — Ты спишь с ним? Хосок всё слышит, даже если они с Тэхёном успели покинуть ванную комнату. Такое... Такое невозможно не услышать. Нет? Да. Возможно. Не специально. А может так оно и есть. Чонгук хотел, чтобы вопрос поставленный одному, был услышан другим. Так надо. Так правильно? Не знает. Плевать. Чонгук Тэхёна любит. Так что... — Тебе пора, — разрезает своим хриплым голосом тишину и сердце тоже: в мелкие стружки. Больно. Опять. Снова. Выбирайте, ну же! Руку резко свою из чужой вырывает, на периферии замечая помощника. Стоит к Тэхёну профилем, но к Хосоку лицом. Трясёт. Знобит. Морозит. Быть может, всё сразу. Так быстро и не разберёшь, если честно. Океан, ребёнок. Океан солёный. Не дай ему вытечь через края заблудшей души. Держи, держи эти воды солёные. Держись, ребёнок. Чонгук? Пожалуйста, вот сейчас не надо к ногам его, слышишь? Шаг назад — к двери. В пропасть, если быть точнее. Хорошо. А теперь... терпеть. Стиснув зубы и гордость в задернутом подбородке. Голову выше, Чонгук. Видишь, как смотрят на тебя с глубоким сожалением. Пройдёт. Сказали же: пройдёт. Вот и терпи. Сил на это хватит, обещаю. Поверишь? Дыши. Ну? Ближе к двери, только помощника сильнее плечом задеть успел. Чонгук, задел? Специально. И толкнул. Вот это по правде и без скрытых мотивов. Через прозрачную пелену в глазах и без чёткости картин вокруг: массивные ботинки на ноги натягивает, которые такие же озябшие до сих пор; свободного кроя куртка осенняя (чёрная) — на плечи. Всё. Вещи, мужчине любимому принадлежащие, с собой забрал. Сердце своё оставив взамен. Попробовал однажды ближе коснуться, например, как сейчас: в эту самую секунду. И обжёгся. Сильно. Глубоко. Неизлечимо. Такие раны не имеют свойства заживать, понимаешь? А как? Совсем-совсем не имеют? Именно. Так. Да, точно. Смотри, ребёнок. Коснулся, а теперь вот что? Видишь остались дыры? На подушечках пальцев, посмотри. Посмотри, малыш, вот внимательно. Увидел? Больно? Мне жаль, а помочь нечем, прости. Прости. Извини. Прости, ребёнок. Так вышло. В жизни часто случается подобное. Эй... не плачь, прошу. Чонгук? Ты не один такой. Не один, слышишь?

******

Отчаяние — в груди. Боль — по всему телу электрошок. Как? Для чего? Зачем. Тэхён Чонгука больше не любит. Не. Любит. Или? В глазах одна лишь вода. Она солью сжирает, да так, что ощущаешь, как кожа рвётся везде: куда прикасались его тёплые пальцы. Руки. Ладони. Те участки, где глаза цвета песка обводили. Чонгук морщится противным мыслям. Ощущениям и своей неотходчивости. Ребёнок? Снова обидишься, если обозначить тебя именно так? «Не задавай мне вопросов». Правильно. Мужчина твой всё равно на них ответить не сможет. Потому что..? Снова вопросы. Хватит. Чонгук? Ещё рано, рано на них отвечать. Температура. Тело горит ярким пламенем. А вот теперь правда дело в: тридцать восемь с половиной. Ребёнок, ну чего ты? Эй... Не оправился ещё. Зачем так беспечно разбрасываться таким драгоценным, что нигде не отыщешь больше — здоровьем? Моральным? Физическим? Тем и другим? Плевать. Ноги не держат, руки трясутся как от чего-то зависимого человека. Чего-то... Интересно, да? Ребёнок? В чём его зависимость? В ком. Тэхён. У которого глаза карамельные: с вкраплениями вечернего песка. Человек, который солнцем пахнет, а ещё... Ещё малиной и сигаретами теперь. У него руки сильные, пальцы тёплые, но в то же время такие ласковые и заботливые. Они касаются нежно и это не мешает им оставлять огненные отпечатки по неровной коже. За два года... Мало, по-видимому... Стоп. По увиденному, ведь так вернее? Изменилось. Тут Чонгук готов поспорить. Внешне, возможно, Тэхён такой же, как был. Отрешённость. Главная звезда сегодняшнего вечера. Вот о ней хорошенько нужно думы пустить в дурной головушке. Ею пропитан каждый жест будто, но мимо. Ребёнок голову ломает о том, почему до невозможного странно и неприятно до коликов. Но... сказали же: не спрашивай. Океан — через края души. Руки — к груди, ведь сердце стучит слишком быстро, и бьётся о рёбра уставшие от посторонних чувств нежданных. Улица. И снова вода. Но не та, что в уголочках глаз тихо-мирно спряталась и ждёт сигнала о помощи. Едкий дождь всё ещё моросит, пробираясь настырно под воротник промокшей куртки. Заливает весь обзор. Чонгук ненавидит осенние дни. И дня рождения своего тоже теперь сторонится. Потому что тот день забрал его душу когда-то, сердце вырвав в одночасье из груди, а затем... Затем будто не было всех этих потраченных дней на ожидания того, кто любимый. Чьё имя на Т. Возможно, нужно подумать хорошо головой перед тем, как садиться за руль. Тут дождь, в общем-то, совсем ни при чём. Образовалась пелена в покрасневших глазах, а мысли заслонила тревога. И трезво тут мыслить не научиться за пару минут. Так получается, что ты, Чонгук, не всемогущий? Поддался ревности людской, что сравнима с земным адом. Человеческие расы упиваются пресловутым чувством правоты в недоверии к любимым. Значит. Ты точно такой же, как и все? Неприятно. Скалишься, ребёнок? Так возьми эти чёртовы чувства под контроль, пока помощник не забрал все твои думы себе о нём. С волос в сотовый раз за сегодняшний день, вечер, ночь, раннее утро? Капает вода, смешиваясь с солью из прикрытых глаз. Чонгук лбом в руль упирается, крепко пальцами окольцевав. Дыхание не восстанавливается ещё с того момента, как впервые мужчину своего живым застал, увидел. Поверил? С той минуты жизнь поделилась на: до и после. И рад бы сказать, что счастлив, да как бы не так. Противоречащее сознанию чувство скребётся по шейным позвонкам и вниз. Мурашки по коже, но если бы только от холода — совсем, совсем не так. Миллионы вопросов лавиной навалились сверху, а Чонгук тихо задыхается от беспомощности восприятия. Почему? Почему гонят? Снова. Опять. Это тебе не мелодрама, ребёнок. После долгой разлуки — длиной в це́лую вечность — к тебе навстречу мужчина твой не побежит с распростёртыми объятиями, и не скажет: «Прости меня. Я так скучал». Жестокая реальность подобного не предусматривает, понимаешь? И здесь самовольно сокрушаться не стоит, поверь. Лучше обдумать всё на трезвую голову, чтобы достучаться до... Истины? Чонгук шмыгает носом, агрессивно слёзы с лица смахивая. Включает печку на максимум, затем заводит мотор и давит на газ. Небо сейчас — лазурно-серое. Немыслимая красота для глаз. Но, предполагаемо, Чонгуку плевать на все эти красо́ты мира. Солнышко просыпается вместе с невыспавшимися жителями, только-только пробиваясь сквозь толщу молочных туч. Гравий под шинами разлетается в разные стороны, а ребёнок злится и набирает скорость — хотя бы так утолит зудящую боль в грудной клетке. Лишь бы скорее уехать, пока ноги снова к нему не принесли... Чонгук не помнит, как припарковал машину; не помнит, как зашёл в лифт; не помнит, как доехал до нужного этажа и оказался возле двери родного дома. Но отчётливо помнит еле весомые касания тёплых пальцев и сильных рук; помнит глаза цвета карамели с отблеском вечернего песка; помнит каждый жест, взгляд и дыхание возле уха; помнит запах и присутствие заботы, когда стекло из пальцев извлекал очень нежно и совсем-совсем аккуратно, чтобы не больно. А ещё отчётливо: «Не задавай мне вопросов». От этой фразы в груди щемит. Противно. В клетке из рёбер птички кричат от печали, ведь сердце страдает. А теперь вот сидит, спиной по двери вниз скатившись. Ребёнок опустился всем телом на кафель холодный, подтянув колени к груди и уперевшись в них лбом. Так и сидит тихонечко снаружи, но немыслимой бурей внутри, что подчас готова разрушить до основания. Плачет? Снова океан солёный? Тишина. Только она. Руками обхватил коленки сильнее. Почему внутрь не зашёл? Не дошёл потому что. Что за вопросы пустые? Дышится возле дома родного не легче — снова один пришёл. Опять. Как всегда? Как всегда уже не будет. Никогда. Забыли об этом, хорошо? Шесть часов утра. Когда успело наступить? Ребёнок, ты просто долго был в себе. И ещё не вернулся. А затем чья-то рука касается плеча. Влажная одежда, та, что любимый дал поносить, неприятно к телу липнет, а Чонгуку... Плевать? — Ты что здесь делаешь? Соседа не хватало для полной картины бессонной ночи ужасной. Не трудно догадаться кому принадлежит этот голос с лёгкой хрипотцой. Природной? Приобретённой? Кто его знает... Отвечать на подобные вопросы Чонгук не намерен: лишь хотел посидеть в одиночестве, так как ноги за порог квартиры не дошли. Снова покоя не дают. Да что же это такое?.. Чонгук голову поднимает и расправляется в плечах лишь для того, чтобы взять себя в руки и на ноги подняться, дабы скрыться за пределы чужих глаз. Организм пережил стресс. Смешно. Он всё ещё в нём. Живёт и наслаждается беспрерывными мучениями. Потому что... Потому что любимый жив. Появился. Встретился наконец. Перед глазами материализовался. Налил чай, дал сухую одежду, прикасался несколько раз невесомо. А после помощник испортил всю идиллию. Тот, что слишком высокого о себе мнения. Ревность, Чонгук. Чувствуешь её? Снова? Опять. — Ходил на утреннюю пробежку? — Юнги испытывает удачу. Или испытывает Чонгука. Тут уж, что пожелаете выбрать. А Чонгук, который немного на взводе, руки в кулаки сжимает, чтобы сохранить последние остатки спокойствия. Хотя нет. Не подходит это слово. Чтобы... чтобы собрать себя и отклеить от пола. Так вернее. — Тебе помочь? — Поможешь, если отвалишь. У Юнги брови ползут вверх в непонимании того, чем успел нагрешить. Пока он стоит так, пытаясь разобраться в чужом поведении и грубости, Чонгук встаёт на ноги, о стены придерживаясь и разворачивается спиной к доставучему соседу. — Что случилось? — ожидаемый вопрос, но тон спокойный. Юнги, в отличие от Чонгука, умеет держать самообладание. Чонгук лишь хмыкает невесело, а затем скрывается за дверью, что является сейчас для него спасением от жестокого мира и осознанной реальности. «Не задавай мне вопросов».

******

Громко. По ушам бьёт — по самые не хочу. Перепонки сотрясаются от звенящего шума после двери, которая чуть с петель не слетела. Тэхён жмурится очень сильно, но не от ожидаемой боли. Так плотно веки прикрывает, что видит под ними чёрные пятна-Галактики, медленно расплывающиеся в неизвестном никому направлении. Брови заламываются в болезненной гримасе того, кто проиграл эту жизнь всем возможным путям и исходам. Чонгук уходит, не оглядываясь назад — смысл разве есть? Захлопывается железо, сотрясая весь шаткий эфемерный мир хозяина, который машинально хватается за левую сторону груди, сжимая небрежно собравшуюся ткань, под дрожащими пальцами, будто это хоть как-то поможет успокоить разлетающееся в щепки хрупкое сердце. Опускается уже теперь на колени — ноги больше не держат. Теперь для них это стало невыносимой ношей, обволакивающей в самозабвенную слабость. Лицо теряется в холодных ладонях, находя капли океана солёного. Горестно. Горько. Мучительно на вкус. Оно невыносимое на вес и плечи прогибаются под тяжестью вернувшейся судьбы. Жизни. Та, которая ушла, хлопнув дверью по самым рваным местам. Душу по кусочкам не собрать, а сердце ведь нуждается в человеческом тепле, Чонгук. Ты знаешь? Знаешь как и где болит. Что и как исправить. А вот любимый твой — человек души родной, — который тёплый, как солнце, помнишь? Вот он потерялся, а за ним и ты? Хосок не подходит, лишь смотрит издали, не мешая Тэхёну поделиться с тишиной своими чувствами, что пропитаны любовью и болью. Тэхён крепче за плечи себя обнимает. Да не помогают все эти попытки закрыться от предоставленной реальности, что рвёт по краям незаживающих ран. Снова. Опять. Резью по венам, артериям, сосудам; по коже неровной и до внутренних истерик, срывов и безумства. До скрежета в затворках потаённых страхов и сбитого дыхания. До сердца колотящегося в агонии нескрытой. Не нужно спасать. Для помощи руку протягивать — тоже. Погибель Тэхёна. Она лишь его личная. Да пусть же никому не достанется, ведь кроет через самые верхушки. Не дотянуться и душой не достать. Срастись уже до конца с этой болью, с которой на ты. Она ведь крепко держит, обнимает в объятиях надёжных. Так чего теперь бояться? Чего ты боишься, Тэхён? Успокойся. Выдохни. Тише. Тише, человек неприкаянный. Всхлипы задушенные тишину разрезают. По пальцам красивым — тихая дрожь. Дыхание без контроля управляет беспомощностью. Слабый, сильный взрослый человек. Тебе тоже больно, мужчина? Пройдёт, слышишь? Именно так ты и предрекал, Тэхён. Исполнится или?.. Пройдёт, потому что мальчик твой — такой же дурак, как и ты. Пытается свято поверить в то, что ты больше его не любишь. Больше. Его. Не. Любишь. Любить перестал, понимаешь? Контрольный вопрос, хорошо? Потерпи ещё немного. Или много потерпи. Тише, человек с глазами цвета вечернего песка: Чего ты так боишься? Тэхён?

******

Намджун успел позвонить двадцать пять раз, оставить пятнадцать сообщений во всех возможных интерпретациях. Так, по крайней мере, потоком загораются все пропущенные уведомления, вися на экране смартфона, как надоедливая напоминалка о том, что, чёрт возьми, забыть невозможно. Лучше бы вообще телефон не включал. Зачем оно нужно — современное это устройство, сжирающее всё свободное время, которого итак остаётся всё меньше и меньше на этой Земле? В мире. В мире, когда чтобы даже сделать глоток свежего воздуха нужно выделить секунду, дабы не задохнуться от перспектив, что так изобильно нам жизнь в дар в руки бросает. Чонгук понимает своих друзей. Понимает Намджуна. Понимает Чимина. Юнги, правда, не понимает. Волноваться и переживать за кого-то — абсолютно нормальные чувства. Но не тогда, когда лучший друг садит под замок, мол, посиди дома подальше от только что появившегося. То есть, да. Тэхёна. Не в том случае, когда ты — Чонгук. Когда ты — несносный ребёнок, которому двадцать четыре, на минуточку. Понятное дело, что Намджун серьёзно волнуется, а Чимин пытается поддержать и словом, и действием, но... Чонгук правда, правда старается принять и понять. Простить? Было бы за что. Люди говорят, что родные стены лечат. Чонгук и с этим сейчас готов поспорить. Сейчас эти серые стены сжимают со всех мыслимых и немыслимых сторон. Давят так, что под грузом собственных мыслей перестаёшь здоро́во дышать. Задыхаешься. Ладонями лицо прикрываешь. Ведь снова в глазах океан своей солью обижать начинает, стекая вниз по щекам. Эти во́ды собирают в себя оставшиеся крупицы действующей реальности. А какая она? Реальность эта? Слово, вроде, простое, а по ёмкости как? Всеобъемлющее? Всепоглощающее? Чонгук ответа не знает. Думает, что совсем перестал понимать эту жизнь. Но знает и согласен лишь с одним: К Тэхёну беспредельно тянет. Да просто беспредельно. Сердце с другим намагничено. Ощущает и скучает сквозь расстояния, и призму на ветер выброшенных фраз. Это когда ревность — сильный противник, а другой мужчина: новый — соперник? Хосок соперник? Ребёнок, прекрати. От подобных догадок хуже лишь тебе одному и только. А как? Ведь руки снова в кулаки, а ком где-то поперёк горла пульсирует. По коже толпами мурашки сбегаются в укромное место, чтобы не было так невыносимо, как сейчас. Злость и ревность — дурной коктейль сомнительных предзнаменований. Чувствуешь неладное? Не ты, не ты один, мальчик. Долго так сможет сидеть: лбом в коленки зарывшись? Мелодия. Телефон проснулся снова. Трудно или вовсе же нет, догадаться кому принадлежит беспокойство, отражающееся на экране смартфона? Намджун. Хотя бы сейчас оставь меня в покое. В покое беспокойных дум. Если бы можно было схватиться за сердце в буквальном смысле и сжать его, страдающего, пальцами холодными — может не так сильно боль ощущалась бы по телу? Что Чонгук сделал не так? Сдался вначале, а в конце теперь тонет в ревности жгучей? Потерял связующую нить, что кровью отпечатались цветами в груди, кружочками персикового цвета под извечно уставшими веками, человеком, чьё имя начинается на Т. По венам узорами фиолетовых морей, слезами солёными из океанов бескрайних, шёпотом в тихой, но страшной до внутренних срывов ночи. Когда крики в подушку — как мольба о пощаде, но режет и расходится по швам каждую секунду притворной жизни. Жить не хотелось, потому что в долг. Любимый — как герой из детских сказок, где предрекают лишь счастливый конец и взаимность в любви. В болезни и в здравии. В увечьях и двухлетней разлуке. Когда душу по швам, а после снова нитью красной — иголкой. Изменилось. Что-то точно и абсолютно изменилось. Только что? Как? Когда? Почему? Зачем? Для чего? Любимый жив. Ребёнок, представляешь? Жив и он дышит. С тобой одним воздухом. С тобой, но рядом? С тобой. Рядом — когда душа с другой душой сплетается. А как у тебя, Чонгук? Знать бы ответ. Подсказку? Лазейку? Все премудрости и хитрости любовных уз. Узы. Они есть? Чувствуешь? По сердцу ведь скребётся задушенными воплями, но держится. Изо всех сил, ногтями в ладони мягкие впиваясь. Физически больно. Но лучше телесно и ярко. А вот душой — невыносимо. Нестерпимо. До сумасшествия потери контроля. Потому что Чонгук Тэхёна любит. Потому что Чонгук Тэхёна всем сердцем. Потому что Тэхён — воздух и солнце. А без воздуха — лишь смерть бездыханная. Без солнца — тьма бесконтрольная. Поглощающая, как в дыру беспросветную. Так хочется кричать, а затем расцарапать всего себя, чтобы легче. Чтобы лучше физически, чем душевно. В глотке уничтожающие фразы вплетаются в голос. Но ни звука не проронить. А если попытаться вдохнуть и в лёгкие воздух впустить — мелкими стёклами и хрипом по стенам холодными. Чонгук колени ещё ближе к себе придвигает, чтобы больно пальцами вцепиться в жёсткую ткань промокших спортивных брюк. Холодные капли стекают по щекам, в которых словно жизни не осталось. Лишь белое полотно — возьми кисть и рисуй. Он готов. Изрисовать свои раны и краской обжечь все неровности и изъяны. Это поможет? Сделает легче? Прекратят бесконечные муки? Тогда Чонгук прямо сейчас готов утопиться под слоём различных тонов, чтобы цветы красные под веками и венами чёрными на руках изувеченных. Почему ты меня не касаешься? Скоро крышу сорвёт от догадок бессмысленных. Не обнимаешь почему? К Тэхёну просто тянет. Влечёт, но отнюдь не пошлостью. На тонком уровне. Душой к его сердцу родному. До сих пор под пальцами чувствует стуки. Оно тёплое и бьётся. Живое. Хочется обнять его. Всего. И сердце снова попросить доверить. Проблема лишь в том, что Чонгук своё уже отдал, а теперь вместо него — дыра. Любимый своё ещё не подготовил. Вот и умирают теперь вдвоём. Оба. Безумно беспомощными. Безумно. Безумцы и чокнутые. Ведь здравый смысл стёрся с лица Земли. Есть ли теперь что терять и брать? Чонгук? Нашёл? Верил. Получил. Но не так, как желал и просил. Молился, умница, но правильно ли, как думаешь? Просто думать уже устал. Не утомился, а в себе потерялся. Сомнения, волнения, тревога. Собрались все кому не лень. Вот и кровь разливается по ранам уснувшим. От этого невозможно сбежать или скрыться. Если только вскрыться и навеки уснуть. Тогда Тэхён точно прощать не станет. Чонгук бы не простил. Ушёл бы следом, но простить — дело другое. И оно никак не подходит и к правде отношения иметь не собирается. Любить — прекрасно. Чонгук согласен, безусловно. Особенно, когда хочется кричать во всё горло от невыносимости. Когда, умираешь каждую секунду, потому что любишь каждой клеточкой уставшего тела. Уставшее тело бренно живёт только ради. Любить — прекрасно. Чонгук согласен. Безусловно.

******

Стоять на улице и курить, надеясь встретить того, о ком сердце болит ежедневно — очередная надежда на встречу. Юнги смотрит на нужный этаж, обводя тусклый свет, что еле проникает сквозь тёмные шторы. Что-то покоя не даёт, дёргая за нервы. Настроение тревожное. И это не желаемая прихоть. Контролировать эмоции даже не старается, поддаваясь смешанным чувствам, что стирают все грани дозволенных мыслей о нём. Влюблённость — это, конечно, замечательно. Никто не спорит. Но Юнги немного о другом. Сейчас взять бы себя в руки, чтобы ноги к полюбившейся двери принесли. С остальным можно и разобраться. Понять и успокоить. Встать на место другого и постараться почувствовать то, что очевидно показывать не собираются. Поэтому он уже стоит около двери с проектором в руках и не решается нажать на звонок. Мнётся, пытаясь перебороть откуда-то взявшийся страх. Чувствует себя глупо, не хочет сейчас беспокоить, вспоминая мрачное настроение соседа, но мысли в голове перебивают всё остальное. Одной рукой придерживая технику, другой тянется к звонку. Набирает в лёгкие побольше воздуха и принимает непроницаемое выражение лица. Сейчас Чонгуку нужен здравомыслящий собеседник, а не такой же взволнованный жизнью человек. Один звонок, а за дверью — ожидаемая тишина. Юнги не удивлён, но и уходить так просто и быстро не собирается. Мужество остаться есть, даже если после второго звонка не откроют, а после ещё одного — пошлют на три буквы. Готов сидеть возле двери, как верный пёс? Думается, что да. Торопиться некуда. Ещё столько времени впереди. Целая вечность. Звонок номер четыре. За дверью слышатся тяжёлые шаги. Юнги не напрягается, но в голове прокручивает не заученные фразы. Проектор в руке сейчас — как что-то неуместное и неправильное. Юнги чувствует себя точно так же. Неуместным и неправильным. — Открыл? — Увидел в камере. — Ты не удивлён? — Рискни, я посмотрю. Чонгук язвит. Токсичный сейчас до невозможности. Обиженный ребёнок. Но внутри он — взрослый сильный человек. — Проектор по тебе скучал, — сосед бережно обхватил его с двух сторон, не смотря на средний размер устройства. — Вот, — протягивает его Чонгуку, передавая в чужие руки. Взгляд цепляется за верхнюю одежду и уже высохшие волосы. — Забирай, а то пылится у меня, знаешь ли, — он, разумеется, состроил что-то на подобии кривой улыбки. — Спасибо, — сухо и кратко. Это всё, Чонгук? Всё, что ты можешь из себя сейчас вытащить? Тебе же в любви буквально признались, а ты... Сам сгораешь от своей. Иронично, не так ли? — Помнится мне, — Юнги правда не намерен накалять обстановку, только язык работает быстрее мыслей. — Ты сказал, что... — У тебя всё? Чонгук сейчас, сегодня, в данную минуту не настроен быть тактичным. Говорит как думает. О чём думает, тем и делится. Очень сильно хочется курить, кричать и причинить себе физическую боль: переживать моральную больше нет сил и терпения. Чонгук под ней растоптан и сломлен под грузом. Хочет на берег, где волны обнимут и хоть чуть-чуть успокоют продрогшие чувства. Ведь хочется, чтобы тёплые пальцы на собственной коже оставляли отпечатки солнца. Ладони любимые — на обветренных щеках и руки на талии такие цепкие. Сильные. — Можно мне рядом? Юнги не дурак, а может, он самый. Скучает по нему, но держится. Еле. — Ты мне не нравишься. Чонгук не дурак, а может, он самый. Только бьёт остриём невыносимых фраз по мягкому сердцу. Чужому. — Ты, — затем чуть тише и прямо в глаза, даже если страшно до жути. — Мне нравишься очень, — такое спокойствие снаружи и взгляд ласковый. Оберегает, но не ранит. Точно нет. Нравиться и любить — не одно и то же. — Пройдёт. У тебя не прошло, Чонгук. Зачем ты так говоришь? Любить — сложнее, ты знаешь? Знает. Конечно. Вокруг Луны обойти и вернуться назад. Вот так сильно и крепко, что дурно и тошно. Но без неё, любви, этой муки, никак, если честно. У Юнги глаза грустные, это Чонгук видит и замечает за раз. Как поступить? Быть честным. Честным в ответ. Чонгук находит взгляд другого и своё отражение в чужих глазах, пытаясь себя собрать по кусочкам. Но не хочет... не хочет безумно, чтобы так смотрели на него эти добрые, ведь ответить с любовью никак. Никак. Невозможно. Не в этой жизни. Не в этой эпохе. Не на этой планете. И в мире тоже не этом. — Ты уверен, что твоё сердце занято, а не разбито? Уверен, что твоё сердце занято, а не разбит при этом ты? Чонгук?