Эониа

Засвети же свечу на краю темноты. Я увидеть хочу то, что чувствуешь ты. Иосиф Бродский The Cinematic Orchestra — Arrival of the birds Слабость. Та самая, что на колени бессильные склоняет. Калечит. Бьёт. Обижает. Обнимай себя руками, растирая продрогшие плечи. Попробуй согреться. А может, душу свою успокой. Притворяйся сколько угодно. Но смотри и следи. Не всегда вовремя можно остановиться, понимаешь? Больно? А хотел по-другому, наверное? Заслужил ли? С чего бы. Запах сигарет. Тэхён так его ненавидит. И себя тоже. Он въелся словно под кожу, разъедая всю жизнь, которая абсолютно фантомна, но точно абстрактна. Уснуть можно ещё раз? Вернуться в тьму без просвета? Потому что реальность — обман. Обман облегчения сердечного. Как дышать теперь. Просыпаться по утрам как обычно? Оставаться, но точно не быть спокойным мыслями светлыми. — Пожалуйста, — Хосок так и стоит у дверного проёма в спальную комнату, не заходя в личное пространство. Нельзя. Понимает прекрасно. — Останьтесь сегодня дома и отдохните. Тэхён? — Я в порядке. Точно. В порядке. Цветёт да бутоны распускает по венам. — Работа никуда не денется, слышите? — Хочу, чтобы на «ты» уже наконец, — и хмурит брови, смотря в глаза помощнику, что свои не отводит. Привык. Це́лую вечность бы так смотрел и горел от любви невзаимной. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты остался дома, Тэхён? — столько тепла и ласки в тональности голоса. Хосок, успокойся. По выражению лица легко понять чужую упрямость. Это же он такой просто. Как всегда. Чтобы властный везде. И со всеми. — Заставишь? — Если понадобится, — черстовски хочется коснуться вылезшей пряди и спрятать её за ухо. Но нельзя. Нельзя, Хосок. А может всё-таки?.. Потом заходит в комнату и уже оказывается совсем-совсем рядом. Пальцы холодные приближаются к лицу не своему, чувствуя дрожь, но остановиться — означает сдаться так просто? Или сложно, но страшно. Запутано и давит на грудь. Спасите кто-нибудь, пожалуйста. Пока воздух не перекрылся чувствами никому ненужными. Тэхён прикрывает веки, ощущая чужое лицо слишком близко к своему. И тёплое дыхание рядом с кожей. Привык, но представлять вместо одного человека другого — не может перестать. Хосоку сложно. Так невыносимо, что сердце болит обо всём и сразу. А такое выдержать, как правило, без последствий — всё равно, что испытание. Пытка. — Договорились, но за руль ты не сядешь, — очень твёрдо и решительно. — Хосок? — и пауза неоднородная, что-то в себе таящая. Помощник в десяти сантиметрах от лица директора и взгляд не отводит, хоть и сердце гулко стучит, а ноги еле держат. Нет, не грёбанные бабочки влюблённости. У этого чувства нет определения. Оно просто есть. Сложно. Есть. — Да, знаю, я очень красивый, — усмехаясь своей фразе, переводит взгляд на окно. — Но ты опаздываешь, в курсе? — несносный человек. Всё шутки шутит. Улыбнуться Тэхёна заставляет. — Спасибо за всё, — чуть тише прозвучало, чем планировалось до. А тебе спасибо, что дышишь. — Я буду в машине, — и сердце Хосока моментально согрелось. Но на долго ли? Сколько позволят погреться. Только может в ответ легко улыбнуться, ведь сил не осталось, чтобы... Тэхён? Держись, хорошо? Дыши. Ведь так сложно любить того, кто в ответ лишь губит, увы.

******

Холодно и пусто. Вокруг. В себе. Везде. Чонгук не выздоровел и не преуспел ни в чём абсолютно и точно: любви, здоровье и душе разодранной тоже. Калечится, бьётся, в себя не приходя. Всё ходит по порочному кругу, отыскивая свет. Нет выхода? Быть может, не там идёшь и ищешь, ребёнок? Оглядываться пробовал? Давно бы уже, но страшно до жути. Оглянуться, чтобы в себе ещё глубже потеряться. Это ведь?.. Как двойное самоубийство. Поднимает руку, чтобы сверить часы с настенными, а после переводит взгляд, рассматривая своё отражение потухшее. В глазах — чернота, в себе звёзд не хранящая. Только усталость и... Отчаяние. А костюм сидит просто идеально, не смотря на то, что Чонгук успел немного сбросить вес. Красивый. Даже если вселенски устал. Чонгук дышит громко, потому что трудно и сдавливает больно. Жадно воздух глотает, не справляясь с тем, что спирает кислород где-то в горле. Затем правая рука ложится на клетку грудную, чтобы немного сжать рубашку и снова обеспокоено выдохнуть. И снова вдохнуть. Так соскучился. Так сломлен. Влюблён он так сильно. И как теперь с этим справиться? Жить? Дышать? Снова. Опять. Время раннее, а за окном солнце выглядывает сквозь рассеивающиеся тучи. Вот бы в сердце точно так же случилось. Рассеялось. Открылось. Засветило. Чонгук совсем забыл о друзьях. Наверное, они себе там место не находят. Просто ребёнок обижен так сильно. Видеться не особо хочется сейчас. Они потерпят, поймут и простят. Всем нужно время. А времени мы не нужны. Сейчас только один человек в дурной голове. Только Тэхён, что поселился и застрял, как расстройство психического характера. Такое от себя оторвать невозможно, хоть в истерике бейся веками. Чонгук знает. Чонгук пробовал. Быть живым — это так больно. Быть — сложнее вдвойне. В миллионы космических раз. Сердце так тянется на волю: к нему; мысли тоже больше не в себе: крутятся в вихре сумасшедшем, затмевая смысл бытия. И дышать снова так сложно, что пальцами впивается в рубашку идеально сидящую. Чонгук? Соберись, ребёнок. Ты же решился. Так что теперь тебе терять? Кого. Есть теперь. Себя давно уже вновь не найти и не вернуть. Но... мужчина твой? Вернётся? Как думаешь? А думаешь ли вообще? Руки в кулаки — до выступающих вен, в которых плещется океан: в нём утонуть лишь да задохнуться вмиг будет не жалко. Глубокий вдох. Рваный выдох. Цифры в голове мыслью не спасают: сбиваются и путают. В лёгких скопилось слишком много переживаний по поводу и без. Чонгук дышит громко и часто, жадно ртом хватая воздух. Бесполезно. А затем поднимает взгляд на зеркало, встречаясь своими чёрными, как несуществующая галактика глазами с собственным отражением. Что ты видишь, Чонгук? Себя. Не себя. Ничего не вижу. Столкновение печали с печалью. Вздымающаяся грудь, что волны по ткани белой пускает. На губах — дрожь и красные пятна от нервов. Снова хочется причинить себе боль. Физическую. Моральную. Любую. Лишь бы как можно ярче и чувственнее. Лишь бы только телом, но не душой покалеченной. Чонгук? Слышишь? Хруст в своих коленях? Потому что опускаешься перед любимым, готовый ползать у самых ног. Опустился? Совсем за человека себя не считаешь? Унижаешься? А это как вообще — унижаться? Особенно, когда любишь вопреки и за. Когда каждый твой вздох — подарок для вас двоих, непутёвых. Когда безмолвной истерикой снаружи и всем напоказ, а внутри каждой клеточкой медленно умираешь. Унижение. Любить — ровняется низости? Так, получается? Любить конкретного человека всегда, навсегда, всю жизнь, скорее, сродни зависимости людской, но точно не низость. От дум бесконечных так всё устало: тело, душа, мысли. Сердце. Чонгук? Что ты хочешь? Если и когда любишь — иди и забери себе этого человека. Только не забудь, что чувства твои должны быть взаимны. Иначе остальное — пытки. Оковы. Наручники на всю оставшуюся жизнь. Руки расслабляются. А Чонгук снова бледнеет, пуская по телу тридцать восемь с половиной. Губы дрожат, только не от градусов повышенных. Просто держится, как умеет. Чонгук? Тебе пора. Мужчина, тот, которого ты всем сердцем, ждёт тебя. А может, и нет. Не совсем. Иди. Глубокий вдох. Цифры в голове мыслью не спасают: сбиваются и путают. В лёгких скопилось слишком много переживаний по поводу и без. Чонгук дышит громко и часто, жадно ртом хватая воздух. Что ты видишь, Чонгук? Себя. Не себя. Ничего не вижу. Выдох.

******

В бизнес центре просторно и много света: здание, которое в буквальном смысле этого слова состоит из стекла. Панорамные окна разбавляют обычные блёклые стены из качественного материала: на них увешаны очень стильно и со вкусом подобранные картины незнаменитых художников, дабы разбавить серость пятна. Чонгук слишком плохо себя чувствует и не особо хорошо сейчас понимает, что происходит вокруг. Поэтому разглядыванием и оцениванием архитектурного искусства займётся позже, если на этого вообще какие-либо силы найдутся в уставшем теле. Люди. Их слишком много вокруг. Они везде и всюду. Мимо глаз, ушей, плеч, ног, рук, пальцев. Мимо души и сердца. А к нему, трепещущему, руки так тянутся, чтобы сжать как можно больнее и глубже. Вокруг люди друг на друга внимания не обращают, каждый занят собой и только. Чонгук бы ухмыльнулся подобным самолюбованиям, но вот только зачем же зря тратить энергию, которая с каждой минутой близится к концу? Так отвык от такого большого количества новых лиц, совсем внутри ощущая дискомфорт по всем фронтам. Только показывать этого не стоит. Чонгук вовсе и не собирался, даже если сейчас еле держится на ногах и ненавидит себя за то, что горит абсолютно и точно. И, нет. Огонь тут ни при чем. Хотя сгореть сейчас в безжалостном пламени — будет разумной идеей. Бредовой, но такой до безумия спасительной. Быть может, пеплом боль рассеет. Чонгук не знает. Чонгук не уверен. Во всём абсолютно. В себе в миллионы раз и даже больше. А затем в лифте ловит своё отражение, встречаясь с лёгкой бледностью и краснотой губ: искусал до трещин и мелких кровоподтёков. Нервы заставляют причинять себе физический дискомфорт, чтобы не терять мнимую связь с реальностью. Лучше бы уже давно это случилось. Выбросило за пределы мира безвозвратно. Чонгуку повезло оказаться в лифте одному и привезти сбившееся дыхание в бесконтрольный порядок, но точно не в лучший. Как получилось, так и постарался, ведь на большее не способен и не хочет. Электронный голос оповещает о том, что он прибыл на нужный этаж. Что ж, ребёнок, назад пути нет, понимаешь? Одна нога вперёд, а вторая за ней. Чонгук подбородок выше поднимает, поправляя по дороге к секретарше прекрасно сидящий пиджак. Красота его вовсе сейчас не волнует, лишь хочет выглядеть здоровым. Девушка встречает его с улыбкой (кто бы мог сомневаться), приветствуя очень вежливо и учтиво. В больших глазах читается вопрос о самочувствии, но старается виду не подавать, что очень хочется спросить и выпалить всё содержимое, что остаётся отмалчиваться в чужой голове. — Доброе утро, — если бы это было именно так. — Будьте добры, подскажите пожалуйста где моё рабочее место? — да, разумеется, можно же сразу спросить в лоб. Улыбка украшает пухлые губы, чтобы показаться доброжелательным. — Доброе утро, Чонгук! — голос приятный: никакой неприязни от постороннего человека не испытывает. — Господин Хосок скоро приедет, поэтому предлагаю дождаться его приезда для того, чтобы он сам лично показал ваше рабочее место? — она правда пытается и старается сделать всё правильно, только вот Чонгук не для её услужливости пришёл сюда. — Понимаю, но дело в том, что у меня накопилось много работы, — поддерживая зрительный контакт, Чонгук давит на своём. Не в его стиле приходить и уходить ни с чем. Нет явных причин раздражаться или злиться, но он мастерски подавляет в себе эти назойливые чувства. — Покажите, пожалуйста, моё рабочее место, — всё ещё прямо в глаза, не отводя свои ни на секунду и голос дружелюбный, дабы точно расположить к своей персоне. — Думаю, Чон Хосок наоборот будет вам очень благодарен за отлично выполненную работу? — ещё немного потерпи, ребёнок. Ты почти у заветной цели. Девушка растерялась от недокомплимента, отводя свой смущённый взгляд. Из-за вежливых слов ли? Она не пытается быть кокеткой, но поправляет прядь из длинных волос, специально акцентируя на этом внимание. Просто Чонгук пользуется собой. Знает, что привлекательный для слабого пола. И для мужского, к слову, тоже. Получив в ответ тихое «хорошо, пройдёмте за мной», Чонгук тихо выдыхает от резко накатившей усталости. Только дураки так мучают себя. Чонгук — хуже, чем дурак. Пока в кармане беспрерывно трезвонит смартфон, он разглядывает свой кабинет, который специально выделили для дизайнера интерьера. Красиво. Гармонично. Уютно. На довольно широком и большом столе лежат все нужные материалы для создания эскизов для будущих проектов: разного размера тубусы, бумага, альбомы и папки, карандаши, линейки различных величин, планшет для диджитала. Макбук в серебристом цвете, а возле — стопка нежно-персиковых стикеров. Чонгуку бы порадоваться да быть благодарным за такое внимание и дорогие штучки, но разве кто-то сказал, что он настолько меркантильный, чтобы сразу же забыть о самом главном и хлопать в ладоши, как маленький ребёнок, которому вручили конфету в руки? Так плевать на все эти дорогие игрушки. Ему. Плевать. Они мало могут принести счастья в человеческую жизнь. Чонгуку, точно, нет. Вдохнув в лёгкие больше воздуха, подходит в сторону окна, через которое можно разглядеть город, что словно готов уместиться в холодных руках. А затем, тихо прикрыв веки, Чонгук выпускает воздух, чувствуя как сильно и резко накатывает слабость. Она бьёт по самым ногам, поднимаясь к голове, делая остановки около сердца: хочет задержаться там и послушать биение и быстрые стуки, только нет времени, поэтому она бежит дальше к уставшим мыслям, чтобы сделать не легче. Разворачивается к столу, чтобы сесть в удобное кресло, телефон снова возвращает в реальность, к которой, к сожалению, почему-то так страшно и боязно возвращаться. Звонок замолкает, а Чонгук хочет отключить телефон насовсем. Кто-нибудь знает как можно отключить свои мысли и дурную голову? Пальцы тянутся к макбуку, чтобы отвлечься и начать делать хоть что-то, чтобы разнообразить своё плохое настроение и отвратительное самочувствие полезным делом. Мысли действительно не концентрируются на чём-то хорошем, чего и нет на самом деле. Чонгук откидывается на кресло головой, снова закрыв глаза. А после слышит отчётливо, как открывается дверь, как чьи-то шаги разбавляют застоявшуюся тишину, как сердце замирает на короткий миг, а затем снова бьётся в сумасшедшем ритме, заставляя испугаться. Blake Ewing — forest for the trees Так страшно. Страшно открыть глаза. Страшно снова возвращаться в эту жизнь. Чонгук, чего ты так боишься? Ведь твоя мечта уже сбылась. Мечта. Что это такое и как она выглядит? Её можно потрогать? Прикоснуться? Почувствовать? Ощутить? У неё есть запах? А цвет? Какие эмоции она способна вызвать в наших душах? От неё тепло или холодно? Комфортно, или же словно над пропастью вниз? Горячая или тёплая? Сладкая или горькая? Больно. Так больно, что от своей мечты Чонгук чувствует одну только боль. Отчётливо. В самое сердце: по всем артериям и сосудам. Вместо крови циркулирует лишь одна она, разбавляя красную жидкость, благодаря которой живёшь, тем самым необходимым кислородом, что задохнуться не позволяет. Так разбит. Сломлен внутри на кусочки. В отзеркаливании мелких, разбитых душевных частиц можно разглядеть отражение треснувших звёзд и далёких планет. Любимый человек. Тэхён. А Тэхён слеплен из мириад галактик, его кожа целиком и полностью усыпана звёздной пылью. Если прикоснуться — на подушечках пальцев останется сияние. Вместо сердца — космический сгусток добра и любви безусловной. Когда пальцами касается, то снова становится легче жить и дышать полной грудью. Глаза цвета тёмной карамели внушают беспрекословное доверие и бесконечные чувства заботы, что внутри никак не помещаются от искренности неприкрытой. Такой невероятный, что стягивает грудную клетку от огромной любви. Так любит, что хорошо, а потом плохо в миллиарды раз. Сначала от оголённых чувств можно взлететь над Землёй и парить к самым Небесам. Лететь, смотря на целый мир с высоты птичьего полёта: главное — взгляд вниз не опускать. Особенно, если боишься упасть и разбиться. Каждое падение — разрыв с реальностью. Любимый не раскрывает свои заботливые крылья. Чонгук, тебя больше никто не поймает, понимаешь? Сам. Давай теперь как-нибудь сам постарайся удержаться на ногах, не упав перед ним на колени. Не надо, прошу тебя. Пожалуйста. Потому что глаза встречаются с... Такими родными. В них опять это дурацкое сожаление. Чонгук не хочет, не хочет, чтобы на него так смотрели. Смотрел. Тэхён. Не надо. Так больнее. Пожалуйста, прекрати. Умоляю. В горле — несуществующий ком. В глазах — тихая мольба, перемешанная со страхом. Слёзы подпирают силу воли, зажимая её в угол, душа́ своим превосходством. Чонгук уверен, что прямо сейчас выглядит глупо: как самый настоящий идиот. Просто смотрит. Просто молчит. Просто горит изнутри, не в силах произнести и слова. Все звуки будто заблокировались вмиг. Дыхание на максимально тихой громкости. Со стороны может показаться, что Чонгук просто статуя, замеревшая от творческой руки скульптора многими столетиями назад. — Как ты себя чувствуешь? Словно моё сердце иллюзорно или по-настоящему разбили об асфальт. А душу разорвали в миллиарды солнечных лучей. Сначала Тэхён правда думал, что сказать. И стоит ли вообще. Раз ещё не ушёл и фразы произнёс — значит всё не зря. — А ты? — когда-нибудь Чонгук перестанет отвечать вопросом на вопрос. Тэхён не отводит свои глаза от других намагниченных. Моргает, правда, часто, но тоже чертовски боится упустить и потерять связующую нить. — Намного лучше тебя. Хуже в миллионы грёбанных раз. Затем Чонгук встаёт из-за стола, не разрывая зрительный контакт и направляется в сторону человека, который делает от него шаг назад. Будто он чужой. Просто прохожий. Чужой. Дрожь по телу и слабость в ногах, но всё равно идёт вперёд, страшно в себе сомневаясь. А затем в кабинет заходит ещё один человек, кого Чонгук начал ненавидеть с той самой секунды, когда в дом Тэхёна пришёл среди тёмной ночи, посеяв тысячи сомнений. Ревность сжигает все мосты. И Чонгука тоже — дотла. Пепло из любовных увечий разлетается по воздуху и он глотает его без остатка: дышать больше не нужно. — Здравствуй, Чонгук, — Хосок как всегда одет с иголочки. И как всегда лезет со своей официальностью во все дыры. А взгляд — острой стрелой по телу. — Мне нужно кое-что Вам сказать, — непосредственно, прямое обращение к, для, потому что. А Чонгук будто не здесь. Будто не слышит. Будто отключился, но включился только для него одного. Для того, чьё имя начинается на Т. — Говорите. Приветствие где-то мимо ушей. Зачем на него отвечать? Чонгук помощника не замечает. Зато Тэхён замечает абсолютно всё: злость, ревность, тревогу. Его. Всё его. Чонгука. — Думаю, мы можем обсудить это позже, Хосок, — тут вклинивается Тэхён. Вот неожиданность! А ведь показалось, что ему всё равно, что происходит сейчас вокруг него. — Зачем ты затеял этот разговор? — по шкале: от одного до десяти, на какой стадии злости сейчас Тэхён? Тэхён рассержен, Чонгук это видит и чувствует на микроуровне. Ощущает кожей и смутными мыслями. — Что обсудить? — да, что? К слову, Чонгук ещё здесь. Поэтому не надо к нему, как к стене относиться. — Ничего, — слишком быстрый ответ, за которым кроется что-то не то и неладное. — Мой директор — Тэхён, — Хосок всё-таки обращает своё внимание на Чонгука, игнорируя все просьбы Тэхёна замолкнуть, но это же Хосок... — доверил мне найти достойного дизайнера интерьера. Я очень долго искал, — Чонгук стоит в трёх метрах от них и пытается разобраться в том, что что-то плохое сейчас он точно услышит. — Подбирал претендентов на эту позицию, разговаривал с большим количеством людей, чьи способности не хуже Ваших, — и почему-то именно на этом предложении, Хосок делает акцент, что не остаётся не замеченным абсолютно всем в этом кабинете. —И прежде, чем выбрать кого-то из списка уже понравившихся людей, на следующей день я узнаю от Намджуна, что у него есть хороший друг, который просто невероятно талантлив в области интерьера. Похвалил и сказал, что Вы, Чонгук, просто замечательный художник, — руки Тэхёна мелко подрагивают, а Чонгук понимает какой же Хосок мудак, которому хочется заехать по его самовлюблённому лицу да посильней. — К чему я веду этот разговор, — да, действительно, к чему? Мы уже приближаемся к кульминации? Потому что Чонгук больше не выдержит этого принца эгоцентризма, который думает, что вся Вселенная вращается вокруг него одного. — В течении определённого времени Вы отлично справились со своей задачей. Наш проект подошёл к концу. Мы с господином Кимом очень Вам благодарны, — Чонгук, держись. — Мы получили всё, что нам требовалось, — ещё одно мы и он не виноват, что не справился с эмоциями. — Деньги Вы получите на банковский счёт. Спасибо, Чонгук, за сотрудничество, — а затем тянет свою руку, которую украшают дорогие часы, чтобы пожать, но Чонгук даже не старается быть отзывчивым: глаза от Тэхёна оторвать не способен. Что с них взять обоих, таких покалеченных? Намагничены до невозможности. Ему только что сказали примерно так: «мол, мы получили от тебя всё, что хотели, а теперь просто исчезни, будто тебя никогда и не было». Но обиднее всего лишь от мысли, что любимый молчит. Не защищает. Но смотрит в глаза с чистой совестью. С такой ли чистой? И с совестью ли? — Очень мило с вашей стороны, Хосок, — а затем делает специальную паузу, чтобы снова словить любимые глаза тогда, когда внутри солёный океан бьётся о скалы. — Но, пожалуй, я обсужу это лично с вашим директором, — в голосе сквозит чем-то тяжёлым и неприятным: не дрожит, но властностью точно отдаёт. Тэхён, ты тут? Планета земля тебя вызывает. А галактики Чонгука просят безмолвно объяснить, почему ты молчишь прямо сейчас не спасая? Тебе правда всё равно? Всё — это слова помощника и его надменное поведение. Равно — это Чонгук, у которого сжимается сердце от бешеной скорости стуков в секунду. Хосок задирает подбородок повыше, смотря на него свысока: руки сложены на груди — что непременно говорит о его эмоциональной закрытости и мнимом превосходстве над. Чонгук не спешит снова открыть рот, чтобы достучаться до человека, в чьих глазах плещется вечернее солнце с тусклым отблеском песка. Лишь смотрит тихо. Изучает. Ждёт. Почти не дышит. Хосок сейчас — как бесплатное приложение, от которого совершенно нет никакого толку. Не то чтобы мешает, но и прибавляет счастья тоже весьма мало. Вообще не прибавляет, но убавляет в разы. А затем делает шаг навстречу к нему. От себя не к себе. Испытывает судьбу, пока она испытывает его, проверяя нервную почву, и на сколько она пряма и устойчива. Чонгук чувствует своё тело, словно в желейной гуще: кости ломит, слабость накатывает с новой волной и безумной силой, склоняя его к чужим ногам. Но нет. Стойко держится да держит так же взгляд. Чужие глаза. Родные глаза. А взгляд гуляет из стороны в сторону, пытаясь разыскать потерявшийся ответ. Только вот ирония в том, что потерялся Чонгук. Зачем же нужны ответы, если нет человека в себе, что не готов услышать правду, но знает какова она будет на вкус? Обманом можно наесться. А потом держать свою душу за все потрёпанные края, дабы не вывернуло наизнанку от поступившего потока слов и эмоций. Тишина разбавляется неразмеренными шагами, подходя всё ближе к предмету воздыхания. В груди — огнём горят рёбра, но на лице — спокойствие, без притворства которого можно сойти с ума прямо сейчас. Сейчас бы мир поставить на паузу, остановить вращение всех планет, засветить мириады звёзд, чтобы Тэхён понял наконец, что Чонгук настоящий. Что рядом и дышит. Что живой: состоящий из плоти и крови. Что тёплый и можно потрогать. Коснуться и в тот миг же обжечься любовью. Один. Вдох. Два. Совсем уже рядом. Три. Мимо помощника. Выдох. Рядом с ним. — Трус. И глаза прикрывает от громкого стука двери, что храбро с петель не слетела. Тэхён руки в кулаки зажимает, часто-часто дыша. Хосоку к себе прикоснуться не позволяет. Не хочет. Хочет исчезнуть и больше не быть. Трус. Больнее ещё может быть, верно? Не обижайся, Тэхён. На правду, знаешь, не обижаются. Но что есть правда?

*******

По центру Вселенной трещат оборванные края. Чонгук по ним умело ходит. Не режется, не спотыкается, лишь звёздный гравий ввысь вздымает по воздуху чёрному. Нечем дышать. Снова. Опять. Как же это надоело. Въелось подо всё, что скрыто и вскрыто теперь совсем обнажённо. Бессовестно. Ветер холодный пробирается под кожу, заставляя мурашки собирать хороводы вокруг неизлечимых увечий. Он совсем не ласкает, но треплет отросшие пряди, что вьются сейчас от влаги морской. Незамысловатые кудри лезут в глаза, застилая собой всю дорогу, которая превратилась в одно серое пятно, что чернеет с каждой последующей минутой. Под ногами хрустит мокрый песок, а закат невероятен прямо сейчас. И потом. И через год. Через сотни лет. Он всегда будет прекрасен, ведь люди ему не нужны для того чтобы быть красивым. Чтобы просто быть. Небо тучами не затянуто. Оно ясное, но по страшному темнеющее. Чонгук рисует глазами на нём, как на полотне художника, что пытается свою боль утолить различными красками и ки́стями тревожную душу успокоить. Из Чонгука — плохой художник. Потому что пытаясь изо всех имеющихся сил, не получается нарисовать счастье и чувства взаимные. Закрывает глаза, чтобы снова увидеть это сожалеющее выражение лица и глаз родных печальных. Грустью вокруг замело. Звуки волны отчётливо бьют по ушам так же громко и шумно, как стучит сердце о клетку рёбер. Холодно так, что до костей. Холодно так, что на колени бы упасть или свернуться в позу эмбриона. Холодно так, что солью разъедает всего себя. Мысль о том, что дорогой человек не такой, как всегда и к тебе абсолютно никак — катастрофическое осознание скрытой правды. Затем опускается на ноги; дальше вовсе садится, подтягивая коленки к груди, а после утыкается лбом в них же, чтобы спрятаться от жестокой осознанности, которая монстром затаилась где-то внутри и повсюду. Пальцами цепляется за свои озябшие плечи, ведь холод сквозит сквозь пробитые дыры. Осенняя куртка — не спаситель и тепла не даёт. Да и плевать на это всё. Температура, наверное, уже где-то под сорок, потому что лихорадит по-настоящему и жестоко. Быть может, иллюзорно только. Чонгук не знает и не понимает: чувствует, что хочет с жизнью расстаться, чтобы не больно, чтобы спокойствием укутало и обняло. Он такой эгоист. Так много раз о смерти просил. Хорошо, исполнись твоё желание, Чонгук, что тогда будешь делать? Тэхён, думаешь, переживёт? Ты ведь не пережил... До сих пор медленно умираешь. Солёные во́ды немного касаются массивных ботинок, оставляя влажные следы на подошве. Где мокро — туда липнет песок. Волны обнимают скалы, а потом снова поднимаются вверх, чтобы упасть к ногам Чонгука, который слёз в себе не считает. Лишь зубы скалит, думая, что так легче, так тише. Любимые глаза издали наблюдают за страданиями, и тихими от нагрянувшего расстояния муками. Только следит за каждым движением, которого сейчас до невозможности мало. Его мальчик сидит немного сгорбившись, даже не покачиваясь из стороны в сторону, для успокоения мнимого. Столько раз уже подрывается, чтобы сорваться к нему и спрятать в тёплую одежду. Не в объятия тёплые? Нет? Не так? Винит себя за всё. Знает, что простужен, но он ведь трус, забыли? Отвратительное слово. А Тэхён? Руки сильнее впиваются в руль, но глаза ни на миг от мальчика своего не отводит. Следит, чтобы нить не потерять. Как потом её найдёт, если она сорвётся? Не сшить назад, не восстановить. Темнота опустилась быстрее, чем Чонгук успел поднять голову и повернуть её на зов своего имени. И если бы только эти заветные буквы произнесли чужие губы... Если бы. Если — неуверенность. Бы — как шанс. Затем ещё до конца не обернувшись, он слышит совсем рядом с собой, как кто-то опускается, садясь вместе с ним. Рядышком, задевая своим бедром. А затем подальше отодвинулся. В личное пространство никто не вмешался, оставив расстояние между плечами в одну ладонь. Чонгук голову так и не повернул. Потому что загипнотизирован чёрными волнами, на которых отражается целое небо. Звёзды. Луна. И его сожаления. — Ты весь замёрз, — на носу чувствует чужие тёплые пальцы, но реагировать и отвечать не намерен, так же как и изворачиваться. — Дурашка, — накидывая пуховик на плечи, просто держится спокойно. Но на самом деле, нихрена это не просто. — Надень, — поправляя куртку, Юнги заботливо подтягивает одежду, которая спадает с правого плеча. Складывается впечатление, что Юнги ведёт диалог сам с собой, только это не так. Хочется на это надеятся. — Чонгук, тебе нужн... — Да прекрати! — это получается очень громко, резко и точно по самому сердцу остриём. Чонгук поднимается на ноги быстро, сбрасывая с себя на остывший песок чужой пуховик, который так заботливо на него пытались надеть минутами ранее. — Что ты постоянно от меня хочешь, а?! Когда ты уже отстанешь от меня, чёрт возьми! — Чонгук кричит, смотря на Юнги и пытается держать свой гнев при себе, чтобы не сделать больнее. — Что ты увязался за мной? Бесишь! — лицо Юнги ничего не выражает, потому что, возможно, знал что когда-нибудь такое случится между ними. — Ты не нравишься мне, тебе ясно? — а тебе, Чонгук? Тебе? Ясно? Видишь, тучами спокойные мысли заслонило. Кричишь, потому что больше не лезет никуда и никак. Потому что устал так безумно, чёрт. — Тебе нечем заняться? Ты даже на пляже меня выследил, блять. Юнги, держись. Сохраняй броню. Не дай ей разбиться. Ещё немного. Немного нужно потерпеть. Даже если трещит. Ещё чуть-чуть. — Здесь холодно, поехали домой, — абсолютно спокойно на гнев. Ты молодец, парень. Так держать. — Ты что, совсем идиот? — сейчас самое время, чтобы говорить то, что внутри покоя не даёт. — Вообще не слышишь, о чём я говорю? — Я слышу тебя, Чонгук. — Тогда отвали от меня, пожалуйста... — между ними расстояние в один метр. А по правде — пропасть. — Ты нравишься мне, — контакт с глазами, которые покраснели и опухли от грусти. — Поэтому как я могу отстать от тебя? Чонгук вздыхает нервно и ему до сумасшествия хочется выкурить за раз пачку сигарет. Никотином задохнуться. — А ты мне — нет. — Ты мне — да. — Мы в детском садике? — Решать тебе, — Юнги ухмыляется, а потом использует наглость подобраться поближе. — Ведь ты же ребёнок, — задел за живое. Браво! Зачем же пятиться назад? Здесь убегать некуда. Если только в бескрайние чёрные волны с головой. — Прекрати, — сквозь зубы: на грани усталости и злости — Оденься, холодно. — Иди домой. — Если только с тобой. Юнги высокий, но чуть ниже Чонгука. Глаза находятся почти на одном уровне. Злость проходит, Чонгук, чувствуешь? А что ты ещё чувствуешь? Что Тэхёна безумно не хватает. Юнги делает шаг, максимально сокращая расстояние между ними. Чонгук старается дышать ровно, но выходит предательски рвано и не храбро. — Юнги, — уже намного спокойнее. — Я не понравлюсь тебе, пойми, — и хмурит брови, заламывая их в умоляющем жесте. — Почему? — закономерный вопрос. — Потому что я жизнью изувеченный, — это личное, но Чонгук устал бороться с правдой. Если правду, может Юнги просто уйдёт, поняв, что действительно не судьба и не по пути? — Ты влюблён в кого-то? — уже совсем-совсем близко и рядом. — Влюблён. — А я, вот, в тебя, знаешь? Знает. Лицо Юнги в пяти сантиметрах от лица Чонгука, который в этот раз глаза свои не отводит, но жутко внутри боится, разваливаясь по частям — не собрать. — Но не в тебя я, понимаешь? — это уже на грани слышимости, потому что Чонгук тоже теперь в категории тру́сов. — Я хочу поцеловать тебя, можно? Ты же знаешь, что ответ отрицательный. — Нельзя, — глупый-глупый человек. Глупые. Так зачем спрашиваешь? — Можно убедительнее? — тоже теперь тихо и возле губ очень близко. — Потому что ты не бежишь от меня, эй? Не бежит. Чтобы сделать себе ещё больнее. Чтобы о Тэхёне немного забыть. Если сделает ошибку, то поймёт, что так не надо было. Что сложнее после, а затем придётся снова собирать себя по кусочкам. Пальцы Юнги цепляются за куртку чужую, подавляя в себе нечеловеческую дрожь. Выдох прямо в губы не свои. Чонгук прикрыл веки плотнее, словно в ожидании неминуемой катастрофы. Не за что цепляться, за бортики стекаются во́ды солёные. Чонгук снова и больше их не контролирует. Эти чувства похожи на жертвоприношение самого себя себе. Замкнутый круг. Порочный. Чонгук так себя ненавидит, но проверяет. Не попробуешь — не поймёшь. И губы мягкие, но слегка обветренные на его губах. Точнее, Юнги целует лишь краешек губ, чтобы не испугать. Потому что сам жутко боится сделать ошибку. Юнги боится даже лишний раз дышать рядом с ним. Капелька слезы Чонгука стекает по подбородку, впитываясь в кожу не свою. Ресницы Юнги трепещут и совсем не от ветра. А затем отстраняется быстро, пятясь от Юнги назад. Не понравилось? Юнги страшно. Совершил ошибку? Сделал больнее? Миллионы вопросов. Как теперь быть... В глазах Тэхёна — раскаты грома. В груди — пытается выжить сердце. Руки крепко сцеплены на руле. И часто-часто моргает, чтобы не так неприятно и мерзко. Чтобы ревностью не убивало так сильно. Ты сам виноват, Тэхён. Не думаешь? О чём ты вообще думаешь? Губы кусает от досады оправданной. Трусость — это когда придуманная история, чтобы стало легче. Только кому теперь легче, Тэхён?