Эониа

Есть события, пережив которые нельзя не проникнуться друг к другу симпатией. Джоан Роулинг — Ты что это делаешь? — это нормально сразу же обращаться неформально к человеку, которого ты видел всего лишь один раз? — Встань с меня, — Хосок недовольно хмурит брови, лёжа спиной на холодном кафеле холла. Развёл свои руки в стороны, будто бы Юнги – зараза. Ну, в каком-то смысле, Хосок так и считает. Что бы он притронулся к чужому человеку?.. Неслыханно. Юнги минуту назад упал прямо в руки незнакомцу, и не удержавшись на пьяных ногах, повалил его за собой. Хосок ударился спиной и плечами, а для Юнги посадка на пол была мягкой. Он так и продолжает лежать на ком-то, чьё имя смутно помнит и улыбается, как дурак. А после вообще начинает смеяться, распространяя гул по квартирной площадке, что отдаётся по стенам громким неразборчивым эхом. Такое поведение чуждо лицезреть. — Да-а, — тянет Хосок на манер тех самых людей, в которых осуждения больше, чем приветливости. Перестает сопротивляться и бороться. — С ума что ли сошёл? — кафель очень холодный, и здесь, конечно, то элегантное пальто, которое он надел, не спасает от сквозняка. И грязи. — Ты совсем чокнутый? Чего смеёшься?! Юнги от этих вопросов и чужого недоумения заливается ещё большим смехом, пока Хосок прилагает усилия, чтобы встать и сбросить с себя это недоразумение. Покрутить бы пальцем у виска, но не совсем удобно. А Юнги тем временем лежит щекой, упёршись к чужой груди, где очень громко и быстро бьётся сердце. Ему тепло прямо сейчас: не то от алкоголя, который он выпил и переборщил, не то от пришедшего гостя, которого он не ждал. Юнги бы даже спорить ни с кем не стал, что ему хорошо прямо в эти секунды: вроде чужого человека почти обнимаешь, а так внутри сердце согревается, словно укутали в одеяло. Тошнит. Очень. Кружит голову да не останавливается карусель ощущений. — Знаете? — Юнги не обнимает, лишь устроил свои руки под щеками на чужой груди, будто на пляже загорает. — Меня, кажется, сейчас вывернет прямо на вас, — и хохотом чуть ли не оглушает Хосока, который закатывает в этот момент глаза, головой откидываясь на пыльный кафель уже со всем смирившись. У такого педантичного Хосока от нежелательного контакта с таким количеством грязи скоро точно наступит приступ. И если бы речь шла только про пыль... — Можешь блевать, — Хосок ещё раз пытается встать и руками хватается за плечи Юнги цепко и больно, отталкивая его от себя, который размяк от тепла после улицы и температуры тела, что здорово согрело его ненароком прямо сейчас. — Только встань с меня, придурок. Сколько нежности в обращениях к не другу своему. — А я смотрю, — нехотя отодвигаясь от гостя, Юнги пытается говорить более менее связно, так как понимает, что всё ещё пьян и скоро точно отключится. Путается в окончаниях даже, но что с того? Веки с каждой секундой становятся тяжелее. Слишком сложно сопротивляться соблазну заснуть там, где стоишь. Или на том, на ком лежишь? — ты такой ласковый, мистер Безупречность, — ухмыляясь, Юнги руками опирается о стены, чтобы попытать счастье и встать с Хосока. — Я сейчас лежу на тебе, — быстро перешёл на неформальность, прикрывая веки и рисуя полуубки, хозяин квартиры словно потешается над незнакомцем, у которого лицо уже окрасилось в алый цвет от злости. Хосок просто смотрит в потолок, считая маленькие круглые лампочки, выслушивая пьяные бредни. Мог бы давно уже встать, но лежит и ждёт что же там может ещё вытворить этот странный тип. Выдыхает несколько раз и сокрушается: сам сюда ведь пришёл. Спрашивается: нахрена? — Это такая сексуальная поза, не находишь? А вдруг нас кто-нибудь увидит? Неправильно поймут, — камеры слежения точно увидели и, наверное, оператор, который следит за порядком. Интересная однако сцена. — Ха-ха, фантазёр, — притворный смешок. Хосока уже достало подобное поведение этого ненормального, который сначала выглядел при первой встрече, словно жизнь — боль, а теперь во всю хохочет среди ночи и лежит на нём, чёрт. А после выдыхает ещё раз, потому что Юнги хоть и выглядит худощавым со стороны, но тяжёлый по весу, что никаким образом не совпадает с впечатлениями, и толкает за плечи со всей силы от чего его должник падает боком на холодный пол, держась за живот от смеха. — Совсем крыша поехала, да? Ты даже не представляешь как стыдно тебе будет завтра за свои сказанные слова, — звучит как проклятие. Хосок наконец поднимается на ноги, оттряхивая с себя собравшуюся пыль с одежды и волос. Смотрит сверху вниз на Юнги, который так и остаётся лежать боком на холодном кафеле и бормочет под нос что-то невнятное, закрыв глаза. Он надеется, что его не проклинают прямо сейчас, а то вдруг потолок ещё рухнет на них двоих от обиды этого пьяного страдальца. Юнги прикрывает веки плотнее, подтягивая к груди коленки, а Хосок только сейчас обращает внимание на то, что у нового незнакомца влажные волосы и джинсы, да в целом одежда выглядит сырой и кажется слишком промокшей. Хмурится от такой беспечности чужой и негромко цокает, отвернувшись в сторону. Господи, сколько в нём сейчас осуждения, кто бы знал... Нельзя же быть таким безответственным и ходить в таком виде при такой уже промозглой погоде. Подобные мысли крутятся в голове и Хосок готов озвучить своё недовольство вслух. Позднюю осень ещё никто не отменял. — Вот же дурак, — сквозь стиснутые от раздражения зубы, Хосок собирает руки на груди и снова смотрит на незнакомца надменно, словно Юнги — действительно настоящий непроходимый дурак, и подобных ему на свете не найти. Разве кто-то спорит? Юнги крепче обнимает себя за колени, заметно дрожа и пряча лицо в изгибе локтя. Так скомковался, словно весь окружающий мир сможет причинить ему боль. Тут Юнги кивнет в знак согласия, потому как принимает мысль за правду. С того момента, как Хосок сбросил его с себя, он так и не открывал глаза. Это уже стало неважным. Хосок, конечно, может и бессердечный в какой степени, но... Почему-то ему не по себе видеть развернувшуюся картину перед ним. Пришёл сюда, чтобы пригрозить и забрать компенсацию за испорченную рубашку, а в итоге его должник оказался тем ещё чудиком. Пьяницей? Ему бы развернуться и уйти, потому что камеры слежения всё ещё работают и охранников может насторожить, что Юнги на полу, а Хосок предполагаемая сволочь, которая просто тихо-мирно смотрит на то, как человек лежит на холодном кафеле. Определенно такое любого введёт в заблуждение. Поэтому он всё-таки ещё раз нервно выдохнув и развернувшись в противоположную сторону от должника, направляется к лифту. Вызывает его и проверяет время на ручных часах, и также нервно постукивает пальцами по стене холла. Лифт едет будто целую вечность, хотя тут всего лишь два этажа. Где застрял? И когда на дисплее высвечивается, что лифт наконец-то прибыл, а двери открываются, Хосок так и остаётся стоять на месте, пропуская его. Задумался? Или тут что-то другое? Плотно зажмуривая глаза, а после открыв их, Хосок поворачивается в сторону квартиры Юнги и стремительно быстро к нему подходит, как будто совершает геройский поступок. Значит, что совесть всё-таки ещё где-то играет? Сердце защемило? Стало жалко? Хосок пытается об этом так много не думать, потому что на доблестного принца на белом коне сейчас совсем не походит. Стоя рядом с уснувшим Юнги, Хосок садится на корточки, чтобы было удобнее разбудить. Слегка тормошит за плечи, но тот никак не реагирует и не откликается. — Помер что ли? — отлично, в ход пошёл чёрный юмор. — Просыпайся, — ещё раз трясёт за плечо уже требовательнее и говорит тоже громче — вдруг не услышал? Юнги лежит всё в таком же положении, не двигаясь и не подавая признаки жизни. И тут Хосок уже начинает напрягаться, потому что это уже не смешно. Даже подумывает, что тот просто издевается. Очередная не смешная шутка. Он тут чуть ли на коленях перед незнакомцем сидит, а Юнги даже не соизволит проснуться и поднять свой зад с пола. — Эй, просыпайся, пока охрана дома не подняла панику, мятноволосый, — Хосок всё ещё не теряет надежду и трясёт Юнги за плечо, но вдруг его рука случайно соскальзывает на оголённую часть шеи и он различает жар. — Этого ещё не хватало. Хосок закатывает глаза и уже в тысячный раз за эту ночь жалеет, что припёрся сюда. Кто знал, что Юнги — ходячая проблема? — Твою мать, проснись уже! — терпения хватило только на десять минут более ласкового тона и обращения. А после опустив взгляд на ладонь, которой Юнги прикрыл своё пылающее лицо, Хосок ловит шевеление и от чего-то вздыхает. Да уж, такого весёлого вечера у него уже не было давно. Сегодняшний — определенно теперь будет в топе. — Чего орёшь-то? — со стороны звучит хриплый голос довольно расслаблено. Юнги готов хоть у двери собственной квартиры спать всю ночь, потому что сил даже просто встать на ноги не найдётся. Он не сомневается в этом ни сколько. — Я не глухой. — Да, ты просто на всю голову отшибленный, — хмуря брови, Хосок снова отворачивается лицом в сторону, потому что злится сейчас на себя, потому что его бесит, что он попал в такую странную ситуацию. Бесится, что всё-таки остался помочь человеку не заболеть. Юнги приоткрывает веки, чувствуя как кости начинает ломить от подскачившей температуры. Но это такая мелочь по сравнению с тем, что терзает его душу. — Хватит уже меня обзывать, — предпринимая попытки встать, Юнги находит в себе силы, чтобы хотя бы сесть. Ещё немного осталось. Его сейчас вообще не заботит, что принц эгоцентризма приехал в его квартиру лично, ведь рубашка не может быть такой веской причиной? — Мы с тобой недостаточно близки для таких комплиментов, — и снова дрожащими руками опирается о стены. Все эти действия похожи на дежавю, от которых кружит голову в буквальном смысле слова. Сейчас бы рухнуть, но нельзя... нельзя себя снова жалеть. Сожалеть можно? Ну, пожалуйста? Хосок встаёт на ноги, а после без спроса хватает Юнги за руку сильно и поднимает его, крепко придерживая второй рукой за плечо. Да, ему точно теперь должны поставить памятник в честь того, что он такой, брезгливый, прикоснулся к чужаку, ещё и придержал, дабы установить равновесие. — Что ты делаешь? — Юнги сейчас слишком слаб, чтобы сопротивляться помощи человека, которому должен немаленькую сумму денег. Хотел убрать чужую руку, но даже пальцем пошевелить становится уже невыносимо: слишком много энергии потратил на то, чтобы подняться с пола. Казалось бы, такие мелочи, а сил потребляют — всю душу наизнанку. — Пытаюсь быть хорошим человеком, — давя на губах язвительную ухмылку, а после снова становясь хмурым, Хосок убирает свои руки с должника. Юнги еле держится на ногах, он это видит, но принципиально касаться его больше не намерен. — Ты знаешь сколько нервных клеток я потерял рядом с тобой? — это звучит как чистое обвинение. Кто-то заставлял пропустить лифт минут пять назад? Юнги улыбается уголком губ абсолютно устало. В чужих глазах Хосок цепляется за застоялую грусть и зависает всего на пару секунд в этих волнах ледяных, а после быстро отводит взгляд, откашлявшись. — Добавь это в тот счёт, который скинул, — Юнги тянется к дисплею на двери, чтобы набрать код и совсем не смущается того, что Хосок может запомнить его. Что он ему сделает, так? — Договорились, — отходя немного назад, Хосок кладёт руки в карманы брендовых брюк и забывает про время, которое пролетело здесь совсем незаметно. Смотрит на затылок Юнги, дверь которого оповещает о том, что она открыта и хозяина ждёт квартира, где царит одиночество. Юнги поворачивается к Хосоку лицом, чтобы: — Спасибо, — это прозвучало искренне. Он правда благодарен, что Хосок хоть и бесящий и высокомерный богач, но помог ему не заболеть восполнением лёгких. Что не бросил его одного на пороге собственной квартиры, как самого последнего бесхребетного человека. — Пить научись, — снова включая надменность, Хосок не ухмыляется больше, и смотрит в глаза напротив. Юнги выглядит так, словно развалится сейчас. — А если не умеешь, то не пей. Не лезь, если ещё не дорос. Юнги пытается понять: о нём сейчас заботятся или выставляют дураком снова? И что за причитания? Они ведь друг другу никто. Знают друга друга всего какой-то час. То же нашёлся советник. Что насчёт того, что «ещё не дорос»? Юнги поджимает губы, понимая, что Хосок явно старше по возрасту и статусу, а он ему столько раз дерзил. Хотя сейчас это самое меньшее, что его может волновать. — Тебе стоит думать, прежде чем приезжать в гости к незнакомцам, — даже в таком состоянии, в котором Юнги сейчас находится, он умудряется ещё шутить. Или всё-таки язвить? — Постарайся не сгореть от температуры. Юнги уже приоткрывает рот, чтобы что-то ответить, но не успевает, потому что Хосок теперь точно со спокойной душой разворачивается и уходит. Температура путает мысли, а ледяные руки невероятно щиплят от морского холода. Юнги предполагает, что слишком надышался кислорода, поэтому его голова так разрывается от боли, а лёгкие сгорают племенем. И сердце не перестаёт изнывать. По... Чон... Нет-нет-нет. Нельзя. Хватит. Юнги. Прекрати. Он не умеет себя спасать. Программа самоликвидации успешно активирована. Хосок спустившись на паркинг, чудом не столкнулся ни с одним из охранников, кто бы мог завалить вопросами, на которые ему нечего ответить. И не сказал бы, что очень хочется. Идя к своей машине, понимает, что о Тэхёне вспомнил только сейчас. Вот это удивительнее за сегодняшний вечер. Сегодняшняя ночь — первая, когда его мысли занимал кто-то другой. Вытеснил и бессовестно потешался над чувствами. Как он такое вообще допустил? Людям свойственно меняться, ведь так?

*******

На столе Намджуна слишком много раскиданных бумаг. Работы много, но когда это отменяло факт различных думок и волнения обо всём на свете? Ну вот такой он человек: постоянно хочет контролировать свою и чужие жизни. Только так не выйдет, увы. Устало вздохнув, Намджун отрывает взгляд от ноутбука, переведя их на часы. Трёт пальцами вески, потому что голова взрывается от большого количества информации. От Чонгука никаких вестей, кроме короткого сообщения «со мной всё в порядке», которое было отправлено им Чимину. У Намджуна даже не хватило в прошлый раз сил, чтобы хоть как-то обидеться, отреагировать на игнорирование со стороны младшего, которого Чонгуком зовут. Чимин предупреждал много не печься о нём, дабы поберечь нервные клетки. Если сравнить, то именно Намджун и ведёт себя как ребёнок, несмотря на свои порицания в сторону Чонгука, чьи мысли уже давно заняты одним только человеком. Чонгука можно и нужно понять, попробовать поставить себя на его место. Он пережил немало боли и страданий. Не каждый человек сможет такое пережить, не сломавшись в последствии в ничто. А Чонгук смог. Выдержал. Пережил. Сломался. Собрал себя по кусочкам. Выжил. Здесь про Тэхёна стоит сказать то же самое? Или это априори понятно и без слов лишних? Всё люди заслуживает быть понятыми, разве нет? Намджун всё ещё очень на него злится. Да, лучший друг. Стал. Был. Потерялся, а теперь, вот, снова нашёлся. Такое сложно принять адекватно, возможно, но Чимин ведь как-то смог. Был в шоке, удивился (все удивились), смирился. Принял. Выдохнул и на сторону Чонгука встал. Тэхёна простил? А есть ли за что? Кто согрешил? И где тут грехопадения? Тэхён чуть не... Погиб, дышать перестал. Почти. На операционном столе два года назад, пока врачи до последнего боролись за его жизнь, чтобы сердце биться не перестало. Судьба распорядилась иначе, пожалев двух влюбленных, что друг без друга — звезда без луны. Таких как они нельзя разлучать. Невозможно. Это как нарушение законов Вселенной, где когда-то был запущен механизм любви, без которой не выжить на этой грешной Земле. Хотя Тэхён пытался. Чонгук пытался тоже. Попытки оказались пыткой. Слова похожие по звучанию, но несут в себе одно и то же значение по тяжести восприятия. Конечной остановкой здесь у всех должно быть одно смирение. Или не одно: несколько? Кто ж знает ответ. Вариантов в петле времени бесконечное количество. Никогда не знаешь где именно твоё. Даже Тэхён, виновник печального торжества чужих искалеченных дум, не может найти ответов, лазеек, где мог бы помочь облегчить остатки дырявых страданий не только своих. — Я тут тебе кимпаб принёс, — Чимин оказывается в поле зрения абсолютно прозрачно, словно и стоял прямо тут весь рабочий день, а Намджун только-только очнулся от мыслей терзающих. Тревожных, быть может. — Уверен, что ты ещё даже с кресла не вставал, — разглядывая тёмные круги под глазами лучшего друга, Чимин очень пытливо вглядывается в чужое лицо, как будто там что-то есть. Хочет поругать его, безусловно, но разве Намджун сейчас выдержит подобную ношу? — И не ел ничего на обед, я прав? — Я тебя обожаю, ты знаешь? — улыбнувшись уголком губ, Намджун искренне сейчас рад присутствию Чимина, который заботится о нём безусловно, потому что действительно переживает, потому что другу не всё равно на него. Они с Чимин уже давно стали семьёй друг для друга. — Я приехал в офис к восьми утра, а закончил с документами только сейчас, поверишь? — брови Намджуна забавно взлетают вверх на манер наигранного удивления. — Друг, — Чимин складывает руки на груди, слегка цокая и обводит взглядом рабочий стол Намджуна, где слишком много бумаг, из которых можно построить бумажный дом. — Ты такой трудяга. Нам чём ты вообще держишься? Кофе? — подмигивая, Намджун принимает крафтовый пакетик из рук Чимина. — Поверишь или нет, — вытаскивая из пакета кимпаб треугольной формы, Намджун его начинает разворачивать из упаковки, — я проголодался только сейчас, и просто от того что услышал про еду, — набивая щёки, Намджун выглядит сейчас милым и уставшим. — Аппетит приходит во время еды, — говорит Чимин, уходя на кухню, которая расположена прямо возле кабинета Намджуна, чтобы налить тому горячего чая с лимоном. — Спасибо, — переставая жевать, Намджун ловит глазами Чимина, который выходит из кухню и несёт в руках две большие кружки и ещё упаковку с воздушными чипсами. — Что бы я без тебя делал? — это искренность, это правда от него. Он сейчас не шутит и безмерно благодарен. — Рад помочь, председатель Ким, — наигранно поклонившись, Чимин устраивается на кожаном диване, поставив на журнальный столик кружку и пачку с чипсами. — Тебе разве можно такое кушать? — Намджун доедая кимпаб, запивает чаем и очень довольно улыбается. Оказывается очень был голоден, но за работой пропустил данный факт. — Ты же тренер, тебе нужно держать себя в руках, — рукой указывает на мускулы чужие, мол, посмотри на себя красавца. — Иногда можно, — открывая шумно хрустящую пачку, Чимин подгибает под себя одну ногу, удобно устраиваясь на диване. — И нужно себя побаловать. Я же не ты, который кроме своей работы ничего не видит. — Вредина, — комкая в руках салфетку, который вытирал губы, Намджун бросает её в урну, находящаяся под столом. — По поводу... — Чонгук всё ещё не в городе, — Чимин заранее знал и предвидел вопрос от Намджуна, который, возможно, просто красиво и умело тянул время. — Если ты о нём, — поднимая взгляд на друга, Чимин выглядит спокойным. Ему, конечно, поднадоели эти пустые волнения о Чонгуке, но... Как там было? Всех людей нужно постараться понять. Мы все разные и выражаем чувства по-разному. Как умеем. Чимин уже вроде смирился. «Вроде»— ключевое слово. — Понятно. — Слушай, — Чимин отправляет в рот несколько чипсинок, а после продолжает, прожевывая: — Не думал нанять себе помощника? — меняет тему, сворачивает ту. — Думал, — Намджун что-то допечатывает на ноутбуке, а потом закрывает крышку, чтобы начать собирать свои вещи в кожаный рюкзак среднего размера. — Я практически живу в офисе, — улыбаясь широко и как всегда наигранно, он смотрит на Чимина, который удобно развалился на мягком диване. — Поэтому давно уже присматриваю в свою команду Хосока. — Хосока? — Чимин вытирает кончики пальцев влажной салфеткой, чтобы взять кружку в руки. — Я его когда-нибудь видел? Что-то незнакомое имя. — Не думаю, — Намджун кладёт в рюкзак книжку, а после переводит взгляд на Чимина, который уставился на него во все глаза и ждёт продолжения. — С ним знаком Чонгук. — Чонгук? — Чимин вскидывает брови, а потом хмурится. Не может перестать переспрашивать. Намджун видит озадаченность на чужом лице. — Перед тем, как появился Тэхён, по работе мне нужно было познакомить Хосока с Чонгуком и собственно... поэтому ты с ним не знаком, да и я не рассказывал. А лучше, знаешь, не заморачивайся сильно, окей? — встав с рабочего кожаного кресла, Намджун поправляет пиджак, подходя к Чимину. — Вот как, — Чимин поднимается с дивана, чтобы после скрыться на кухне и выбросить в урну пустую пачку от чипсов и отнести кружку. — Секретики, значит, у вас двоих? — возвращаясь, он стреляет взглядом в Намджуна, будто это что-то изменит. — Ну, хорошо. — Эй, — легонько задев кулаком плечо Чимина, Намджун пытается дать понять, что его незнание о Хосоке, не является причиной для пустых обид. — Не обижайся, это не так важно, ладно? — Да, капитан! — отдав рукой честь, Чимин направляется в сторону двери, пока Намджун выключает везде свет в своём кабинете и проверяет всю ли технику выключил. — Слушай, — Чимин останавливается возле Намджуна, который стоит около двери кабинета, направившись на выход. — Насчёт Чонгука... — он кусает губы слегка, но потом смотрит в глаза другу. — Не переживай за него так сильно, хорошо? Я понимаю твои чувства, правда понимаю, но он большой мальчик, у которого своя жизнь, у которого есть свой любимый человек, что способен о нём позаботиться, — Намджун выглядит сейчас весьма задумчивым, и Чимин даже готов угадать о чём его мысли. Вернее, о ком. — А нам с тобой следует отпустить Чонгука и дать ему возможность принимать решения самому: так как ему хочется. Договорились? — Чимин обращается к другу с очень спокойным тоном и интонацией: не кричит, не ругается, не осуждает. Не требует, просто подсказывает как будет лучше. Наверное, именно так и поступают настоящие друзья. — Я буду очень стараться, — тяжело выдохнув, Намджун соглашается на предложение Чимина. Всем нужно постараться понять друга друга. И простить уставшие души.

******

Rini — lay you down

— Я скучаю по тебе, — удобно устраивая голову на груди Тэхёна, Чонгук льнёт котёнком и прикрывает веки, чтобы сфокусироваться на звуках сердцебиения самого драгоценного сердца, за которое он готов расстаться с жизнью, лишь бы оно никогда не перестало биться. — Я же здесь, — зарываясь пальцами в волнистые волосы, Тэхён свободной рукой гладит по щеке своего мальчика, тоже прикрыв глаза. А тон такой, что: как бы между прочим. — Так что в этом нет нужды, милый. Чонгук резко приподнимается на локте, чтобы заглянуть в глаза своему мужчине, что на слова вдруг расщедрился. Моргает часто-часто, пытаясь поверить и понять, не показалось ли ему только что? Мало ли. Всякое может быть. Особенно с Чонгуком. — Что? — Тэхён смотрит в ответ, но его выражение лица слишком спокойное. Вот паршивец: скажет что-нибудь животрепещущее, что душу разрывает в миг, а после ведёт себя как ни в чём не бывало. Удивительный талант. Чонгук так завидует. — Милый? — не обращается так, а переспрашивает. Смотрит в глаза пытливо и губы кусает от волнения. — Тебе не знакомо такое слово? — перестав гладить по щеке, Тэхён улыбается уголком губ, дразнится, а Чонгуку хочется расцеловать эти самые губы в эту же секунду, но держится на хлипких нервах. — Прекрати издеваться, хён, — Чонгук облизывает губы, и это не остаётся не замеченным от любимых глаз. — Просто... — растерявшись и гуляя глазами по комнате, Чонгук пытается подобрать нужные слова, которые никак не найдутся: когда Тэхён смотрит так, хочется сгореть от пламени в груди, расползающееся по рёбрам стремительно быстро. — Ты голоден? Да, Чонгук, молодец. Лучше повернуть разговор в другое русло. Вдруг Тэхён не заметит. Не поймёт. — Мы только недавно перекусили, — Тэхёну нравится смущать своего мальчика, у которого щёки окрасились в алый цвет. Хотя ничего смущающего сказано не было. Просто это Чонгук так реагирует. — А ты? — также смотря в глаза, Тэхён разглядывает губы Чонгука абсолютно нескрыто. Чонгук ничего не отвечает, но приподнимается выше и двигается к лицу Тэхёну ближе, заглядывая в глаза миндалевидной формы, получая в ответ взаимный зрительный контакт. Пальцами проводит по шее, остановив их и зафиксировав, наклоняется к лицу, прикрывая веки. Тэхён чувствует тёплое дыхание на своих губах, закрыв глаза. Ждёт. А Чонгук... он осмелев, целует первый, цепляет губами губы тёплые и мягкие. Сносит крышу. Уже давно это произошло. Защиты не осталось. Тэхён упирается на локтях, поддаваясь чарам чужим. Не забирает инициативу себе, лишь лениво отвечает на поцелуй. Чонгук устраивает руку на затылке и кладёт Тэхёна на спину аккуратно, переставая целовать. Ложится сверху и видит как на него сейчас смотрит Тэхён, и хочет расплакаться от этого тёплого взгляда, в котором плещется доброта. Боится, что она не уместится и выльется за края выстраданной души. — Тэхён, я... — Чонгук говорит негромко, боясь распугать это взаимное спокойствие между ними. — ...я люблю тебя... родной, — а после приближается к лицу и снова находит в темноте закрытых глаз желанные губы, которыми, кажется, никогда в жизни не получится насытиться. Тэхён настолько нежен и ласков сейчас, от чего у Чонгука разрывается сердце. Слишком сильно любит, слишком тянется к чужому такому же измученному, внутри которого океан солёной воды. Он отвечает охотно, но не углубляя поцелуй. Влажные губы Тэхёна, от которых Чонгук отрывается, чтобы снова в глаза посмотреть, привлекательно поблескивают при таком приглушённом свете лампы. Пальцами водит по скуле, подбородку, а после поднимается к глазам, чтобы провести подушечками пальцев по густой кисти ресниц. Тэхён выглядит слишком уязвимым сейчас, словно ломается внутри. По крайней мере, Чонгук слышит и чувствует боль не свою, от которой так плохо, но чем же помочь? — Люблю тебя, — Чонгук прикрывает веки и целует в лоб своего защитника, самого храброго и мужественного, сильного, волевого и властного мужчину, по которому сердце разлетается в щепки — не соберёшь, не починишь. Чонгук пытался. — Я люблю тебя. Л ю б л ю. Тэхён плотно закрывает глаза, пальцами впиваясь в пушистый ковёр. Чонгук отодвигается и видит стекающую по щеке любимого слезу. Теряется. — Тэхён? — зовёт ласково и волнительно, — Тебе плохо, родной? — Чонгук хмурится и боится, что сделал что-то не так. Не сломать хрупкость чьего-то восприятия — искусство. А храбрый, мужественный, волевой, сильный и властный мужчина не смог выдержать обычного поцелуя в лоб. Обычного. Так целуют, когда любят. Любят настолько, что не страшно себя вдруг потерять и исчезнуть. Тэхён не заслуживает таких чувств. Не заслуживает Чонгука. Не заслуживает быть любимым Чонгуком. Тэхён молчит. Чонгук не находит себе места и встаёт с него, не зная, что ему сейчас делать и как себя повести. На паническую атаку такая реакция не особо похожа. Тогда что? Он открывает глаза и привстает, чтобы принять сидячее положение. Смотрит после в большие глаза своего мальчика, в которых спрятано так много паники и тревожности не о своём состоянии. Видит, что Чонгук готов в любой момент ради него хоть в огонь, хоть в воду прыгнуть, сорваться в пропасть, и плачет перед ним уже откровенно, от чего у них двоих трепещут сердца, сжимаясь в рёбрах. Когда тебя любят, нет больше смысла казаться сильным человеком, что с болью не знаком. Двигается к Чонгуку ближе, который уже сам не сдерживает океаны соленые, и обнимает крепко, прикрыв веки. Руки Чонгука сложены на коленках, он правда растерян и винит только себя, что Тэхёну сейчас плохо. Довёл любимого человека до слёз, зная насколько хрупка́ его душа сейчас. Но после всё равно в ответ обнимает, зарываясь лицом в шею. Вдыхает родной запах и немного успокаивается. Прикасаться к любимому телу, которое тёплое очень — дороже жизни. Слышать стуки сердца чужого, которое живёт и функционирует здоро́во — выше небесных чудес. — Я без тебя не смогу, Чонгук. — Тэхён всхлипывает немного в ухо, но всё равно держит себя в руках. Признаётся. Говорит, как чувствует. А Чонгук говорил, что Тэхён — самый сильный, помните? Это правда. Это искренность. Всё трещит по швам. Никто из них не собирается сшивать свои разодранные раны. Есть дыра в груди, что сквозная очень и через неё ветра́ холодные завывают. Но не страшно больше бояться. Чонгук рядом и он дышит. Его сердце бьётся, а ладони тёплые. Он улыбается и признаётся в любви. Чего теперь бояться? Кого? — Эй, — Чонгук прижимает Тэхёна к себе ещё плотнее, чтобы не было и просвета между ними. — Тэхён? — зовёт и ждёт ответа. — Я рядом, слышишь? — и гладит потом по голове, чтобы успокоить расшатавшиеся чувства. Они на эмоциональных качелях сейчас сидят вдвоём. — И больше никогда от тебя не уйду, обещаю, любимый. — Я думал, что потерял тебя навсегда, — на выдохе и в перерыве между всхлипами, Тэхён сам цепляется за плечи мальчика крепче и сильнее, словно если вдруг отпустить — Чонгук исчезнет. Впервые он разрешил дать себе слабину сломаться немного, чтобы после обязательно собраться вновь. — Я нашёлся, видишь? — Чонгук, конечно, не самое лучшее седативное, но точно прекрасно действующее. — И ты нашёлся, Тэхён, — отодвигается и берёт лицо Тэхёна в ладони свои, чтобы заглянуть в заплаканные глаза. Объясняет такие очевидные вещи, но которые к озвучиванию обязательны. Следит за скатывающейся слезой и приближается к лицу, чтобы поцеловать этот солёный кристаллик. Тэхён открывает глаза, смотря на мальчика своего, что улыбается успокаивающе. Цепляется взглядом за еле заметные морщинки вокруг глаз, что появились от улыбок. — Я рядом с тобой и я люблю тебя очень, — Чонгук кончиками пальцев вытирает оставшиеся слёзы с щек, а Тэхён улыбается в ответ сдержанно, но с облегчением отпустивших на время тревог. И прикрыв веки, Тэхён приближается к губам Чонгука, чтобы поцеловать. Пальцами проводит по скуле, а после спускается к шее, шмыгая носом. Чонгук находит это очаровательным. Тоже гладит большим пальцем по лицу, дабы установить тактильность. Любить — хотеть касаться? — Я знаю. И я тебя... Тоже?

******

Хосок смотрит на время и думает о том, что спать почему-то совсем не хочется, несмотря на то, что пошёл уже третий час. Ночь завлекает расслабиться и выпить виски. Странное желание забыться в алкоголе. Он уже давно не напивался, чтобы заглушить рвущие на части его сердце чувства. Признаться, Хосок невыносимо желает хоть на миг забыть кто такой Тэхён и что он любит его чертовски сильно: до ломки в сознании. Ещё этот Юнги, чёрт бы его побрал, со своими мятными волосами и хриплым голосом, а ещё грустными глазами и светлой кожей. Так, а чего вдруг такие мысли? Куда тебя понесло, Чон Хосок? Когда успел запечатлеть в памяти своей столь личные детали? Здесь ссылаться на хорошую память не получится, верно? Или? Мотая головой из стороны в сторону своим мыслям, Хосок всё ещё стоит на пороге квартиры, не разувшись. Свет в коридоре включился автоматически, но ему так нужна темнота сейчас. И чего-нибудь покрепче. Поэтому он всё-таки скидывает как попало кроссовки и кидает пальто на небольшую прихожую, не заботясь о дорогой тряпке. Бывают такие моменты, когда внутри что-то очень сильно не даёт покоя: скребётся тихо, но навязчиво. Хосоку хочется в такие минуты сильно схватиться за грудь, чтобы перестала так изнывать по человеку, который его не любит. Не полюбит никогда. В сердце чужом нет для него места. Он искал, но своего стула не нашёл, куда мог бы присесть, передохнуть, а после вручить и своё сердце искалеченное в ладони надёжные, которые не хочется отпускать никогда, за которые хочется всегда хвататься, как за спасательный круг. Только вот проблема в том, что Хосок сам себе спаситель и герой. Тонет, но не умирает: захлёбывается чувствами и любовью своей, чёрт. Столько раз надеялся, ждал, умолял, просил, молился, молчал, делился своими чувствами к Тэхёну, который не может разделить их. От этих попыток становилось всё больнее. Хосок после каждого признания ощущал себя ничтожеством, не способным восполнить для Тэхёна другого человека, которого зовут Чонгук. Это априори невозможно — стать для другого другим человеком. Мы, примитивные создания, ещё не дошли до того уровня, когда по велению чувств и эмоций можем изменить свою внешность, заставить кого-то полюбить себя, вылечиться от недугов сердца любящего, дышать. Направляясь на кухню, Хосок включает свет и подходит к барной стойке. Берёт стакан и наливает туда виски, которое заполняет сосуд и выливается за края. Ему совершенно плевать, что будет пить на голодный желудок, что на дворе уже глубокая ночь, что сердце болит и требует сиюминутного покоя. А после выпивает всё до дна за раз и даже бровью не поведёт от тяжёлого вкуса спиртного. Садится на высокий барный стул, смотря в одну точку очень долго и снова пропадает в бездне своих замученных мыслей. Моргает устало, кладёт руки на стол и устраивает голову на них же. Прикрывая веки, Хосок больше всего на свете скучает по тишине в своей голове и жутко: до тряски в груди, хочет разреветься, чтобы отпустило ненадолго. Терпеть невзаимность чувств — невыносимо. Но разве он такой слабак, чтобы плакать как? Как кто? А разве плачут только слабые люди? Быть может, наоборот, Хосок? Под закрытыми веками, он видит разные образы и летит сквозь воспоминания, долго на них не задерживаясь. Всё, что есть в его голове — Тэхён. Вернее, кто. Хосоку не хочется долго на нём останавливаться и делать себе ещё больнее, как самый настоящий мазохист. Его следующая остановка — Юнги? Его промокшая одежда, мятные волосы, простота, смешанная с уверенностью в речах и... грусть в глазах, от которой становится не по себе. Увидев их раз, сложно забыть после. Хосок проваливается в сон, не желая держаться за образ первого встречного парня, который раздражает очень, но ярким пятном размазывается в сознании. Куда тебя приведёт следующая остановка, Чон Хосок?

******

Thomas Howe, Stephen Tait — emotive hope

Температура не падает и спать, как назло, Юнги не хочется, несмотря на тяжёлые веки. Его тело буквально пылает, а жаропонижающее лежит в аптечке, которая находится на кухне. До неё доползти сейчас — сродни победе над собственным разумом. Сил нет даже на то, чтобы сбросить с себя мокрую одежду. Они попрощались с Хосоком около полутора часов назад, но это не помешало ему всё это время просидеть на полу в коридоре и найти в себе последние крупицы силы воли, дабы на ноги трясущиеся подняться. Из-за жара кружит голову, а конечности отказываются слушаться. Юнги правда и честно пытался подняться с пола, но каждая попытка заканчивалась одним лишь провалом. Ему так мерзко в своей морем пропитанной одежде. Душе. Но прикрывая глаза, он концентрируется на шуме волн, которые так хорошо сейчас играют мелодию умиротворения в голове. Подобным образом отвлечься — нелегко. Или у него, возможно, лихорадка? И чудится, возможно? Юнги не разберётся: то ли пьян всё ещё, то ли от высокой температуры не властен над собой. Чувствует себя как под кайфом. Плывёт куда-то вся планета перед взором. Все глаза проплакал ведь. Его наркотик уехал куда-то: предположительно, с тем мужчиной потрясающим, у которого он так глупо просил сахар для коронных пирогов. Нет, вовсе не стыдно вспоминать: хочется удариться лбом об стену. Потерялся в числах и запутался, когда последний раз видел Чонгука. Какое сейчас время года? А месяц какой? Будет глупо, если он снова признается, что скучает, как безумный? Это имя... оно такое родное, словно кто-то обнимает за озябшие плечи. Произносишь сочетание букв про себя или вслух и понимаешь — ты дома. Только нельзя ни в коем случае забывать, что один только ты считаешь его своим убежищем. К тебе, Юнги, относятся иначе. Такое забывать не надо. Не имеешь права, увы, так получилось. Не скрыть, не соврать. Внутри всё горит, рёбра бедное сердце сжимают сильнее, будто так наказывая за безрассудство юных лет. Таких ли юных? Молодость всё прощает. Когда-нибудь слышали о такой фразе? Только вот Юнги, думает и считает, что такого непроходимого тупицу, как он, даже старость простить не сумеет. Ухмыляется сам себе, ладонями прикрыв пылающее лицо, и плотно зажмуривает глаза, словно фантомно должно полегчать. До слёз в уголках глаз сердце тянется написать сообщение Чонгуку и пожаловаться на себя такого, непутёвого: что заболел из-за него, гулял долго-долго на берегу ледяного моря, что напился до тряски в груди и пальцах, дабы боли и страдания так заглушить, спрятать. Но что с того? Напиши он сейчас подобные вещи, Чонгук даже не прочтёт, возможно, пропустит существование соседа по квартире. Зачем тратить своё время на Юнги, который ему не нравится? Он же сам сказал так: слово в слово. Так чего теперь ожидать? Чудо случается. Только не с ним. У Юнги нет надежд на светлость ближайших дней. Потерялся, помните? Подойдите к нему и спросите сейчас: «Какое сегодня число, парень?». Вряд ли найдет, что ответить. Цифры и числа мерзко впиваются остриём текущих моментов. Юнги не помнит кто он и что сейчас делает на этой Земле? Наверное, Небеса его создавая, забыли добавить и уточнить, что какой-то Мин Юнги должен прийти на этот свет со своей второй половинкой и быть любимым кем-то, кто... не Чонгук. Убирая руки с лица, Юнги ещё раз смотрит в точку на стене напротив и пальцами цепляется за стены холодные, чтобы помочь самому себе подняться на ноги и просто быть. Оставаться. Жить. Если кому и вытаскивать себя из дерьма — так это только Юнги, тебе суждено. Дрожащими пальцами расстёгивает замок дутой куртки, снимает её и вешает на крючок прихожей, после слегка нагибается, чтобы приподнять ноги — нужно стянуть ботинки. Все эти, казалось бы, банальные вещи кажутся бесконечно тянущимися и невероятно сложными. Справившись с таким нелёгким заданием, Юнги себя хвалит впервые за долгое время за такие мелочи, к примеру, как снять с себя мокрую обувь и одежду. Пусть и поздно, но всё-таки хвалит. Умничка, Вселенная тобой гордится. Затем медленным шагом он направляется в сторону своей комнаты, по дороге включая свет во всём доме маленьким пультом управления, дабы не ходить и не делать это по несколько раз, ещё больше напрягаясь. Остановившись перед зеркалом во весь рост, Юнги ловит отражение собственных глаз, которые тусклые очень. Стали. Были. Обводит взглядом потемневшие круги под глазами, а после цепляется за растрёпанные волосы уже высветшей мяты, что ближе к грязно-зелёному цвету. Уголки губ опущены. А улыбаться разве хотелось? Хотелось, когда рядом с Ч... Так, хватит, Юнги. Остановись уже на этом. Даже не смей и не думай прокрутить его имя в голове своей дурной в тысячный раз за сегодняшний вечер. Уже подумал. Уже поздно. В голове проскакивает мысль о том, что он выглядел так всё это время перед Хосоком, что был одет с иголочки, у которого кожа идеальная, много денег и дорогие ролексы на запястье. Закатывает глаза слегка и хмурит брови. Нет, не завидует. Хотя ему абсолютно плевать, как он выглядит в эту или иную другую минуту для кого-то. Зачем красота, когда душа умирает? Так, стоп. Юнги, ты что, снова себя жалеешь сейчас? Хочешь забиться в угол и выключить свет в замызганной от тревог бесконечных душе? Снова? Опять? Не надо. Не надо так, пожалуйста. Чонгук не оценит. Чонгуку всё равно, разве ты забыл? Он с тем мужчиной состоит в отношениях, представляешь? Состоит в отношениях. Нет, послушай. Это вовсе не игра слов. Там глубже смысл найди. Тот, у которого глаза миндалевидной формы, красивые, помнишь? Который, когда смотрит на тебя или в тебя, словно в самую душу заглядывает, заведомо разгадывая все твои скрытые и откровенные тайны. Тот, у которого ты как самый последний дурак попросил с какого-то хрена сахар, спросил где Чонгук, услышал, что тот спит, а после того, как захлопнулась дверь перед носом, уронил своё сердце и разбил о реальность восприятия. И вот теперь. Стоишь и не можешь понять какой кусочек к какому. Всё бестолку. Ничего не склеивается обратно как было, разбитые углы друга друга не находят, не собираются в картинку счастья. Как раньше никогда не будет. До ума твоего никак не дойдёт? Чувства заслонили собой оставшийся здравый смысл. Юнги? Ты ведь никогда не был таким уязвимым и падким на всякие там чувства, на всяких Чонгуков и их мужчин в целом, которые видные, статные, богатые и красивые. По статусу тебе неподходящие? А ты? Ты кто вообще такой? Жертва? Жалеешь, жалеешь, жалеешь себя до покраснения на губах, истерзанных зубами и нервами. Сколько куришь? А пьёшь? Кто работать-то будет? Нет, никто не осуждает, не подумай. Просто всё сложно. Сложно — синоним к простоте вещей и их последствий. Разбери значение, по смыслу раздели. В себя загляни и, быть может, ответы там найдёшь: в глубинах разочарований в человеке, которого ты сейчас до смерти ненавидишь и желаешь, чтобы он исчез, глупый. То есть? Себя самого. Бинго. Здесь шутки не шутят. Красивый мужчина рядом с твоим Чонгуком. Мысли о том, что они могут делать наедине с этим мужчиной — внутри рёбра ломает, расплавляя тебя изнутри ревностью преданного пса. Представлять во всех красках намерений нет. Итак всё понятно: как чёрный по белому. Тут нет тех детей, кто не знает чем обычно занимаются два взрослых человека, ну или необязательно всегда прямо взрослых, оставаясь вдвоём. Нет, не подумайте неправильно. Необязательно когда пара людей — это про секс. Не о похотливости речь. Тогда, что они делают с тем мужчиной, оставаясь наедине? Правильно — они любят друга друга. Любят ночами, днями, утрами. Касаются там и так, кому и как чужим прикасаться нельзя и не следует. Ты не ребёнок. Двадцать пять — не порок. Про гормоны... тише-тише. Т-ш-ш. Вдох-выдох. Температура пудрит голову. Она тяжёлая, как чёртов чугун. Под тяжестью тридцати девяти Юнги глаза плотно закрывает, чтобы выдохнуть после так, словно кислород вот-вот кончится. Разве это не прекрасно? Страдать больше не нужно и не надо. Чонгук не оценит. Вот и прекрасно. Все счастливы? Точно-точно. Обещаю, ты только поверь. Противиться прекрати. Не маленький уже. Пора бы научиться принимать действительность как есть: без скрытых смыслов и тайных помыслов судьбы. Юнги шумно через зубы выдыхает, всё ещё пялясь в одну точку на паркете. Там ничего нет. Там просто потерялся смысл одного одинокого человека, в чьём сердце разрастаются поля сожалений. Рвите увядшие цветы, пока они не испортили оставшуюся жизнь в центре треснувшей человеческой Вселенной.

******

Rini — lay you down

За окном пасмурность осени кутает в свежесть осенних дней: забирает в себя полностью и без остатка; заливается глубоко и надолго внутрь сознания. Шелест последних опавших листьев еле различим, а те, что высохли и сорвались с крон деревьев, кружатся в незамысловатом танце, гуляя по замёрзшему асфальту, поддерживая ритм, который нельзя нарушать. Чонгук задвигает массивные и тяжёлые по весу шторы, чтобы впустить в дом немного уличного света, несмотря на то, что солнышко сегодня скрылось за пушистыми серыми тучами. Он не смотрел на время, ведь влюблённые часов не наблюдают*. Небо неясное, но от подобного факта ничуть не грустно. Ощущение кого-то домашнего уюта царит в голове. Это одно из сильных чувств — кроме тех, что к Тэхёну, разумеется, — которые воспринимаются душой и телом в полном размере и во всех красках. Эти краски самых неожиданных и ожидаемых оттенков и форм, в которые хочется укутаться по самый нос, чтобы никто не достал, а после закрыть глаза и сосредоточиться на ощущениях. Хочется измазаться в них, искупаться и нырнуть на самое дно восприятий. Спасать нет смысла, ведь давно уже потерялись меж мирами любви. Пусть понадобится захлебнуться — никто противиться не станет. Тэхён сейчас спит на диване. А когда Чонгук поворачивается к нему всем корпусом и наблюдает со стороны, камин начинает потрескивать, отражаясь на пушистом ковре оранжевыми пятнами. Языки пламени гипнотизируют ненавязчиво, но притягательно. Так бы и остался стоять це́лую вечность, тихо наблюдая за тем, как мирно вздымается грудь у самого любимого человека на свете. Чонгук прижимается затылком к деревянной раме панорамного окна, прикрывая веки, и благодарит Вселенную за то, что Тэхён живой. Сколько раз благодарил, и не веря в бога молился. За то, что дышит. Рядом с ним. Для себя. Ради. Остальное неважно. Когда и если дело касается Тэхёна — весь остальной мир должен подождать: поставить на паузу бытиё. Он не имеет смысла и весомых значений, не имеет веса и запаха, цвета и вкуса. Ничего, кроме него. Никто, кроме... Мир Чонгука — Тэхён. Ещё до создания галактик, Вселенных, эпох и потусторонних миров они были друг для друга предназначены. Созданы? Как обычно олицетворяют, говорят, сравнивают. Небеса слепили Тэхёна из звёздной пыли, предсказав ему ещё тогда, что они его готовят к одной очень нелёгкой миссии на грешной Земле. У этой миссии ёмкое название. Имя. Чон Чонгук. которого ты, Тэхён, впоследствии будешь называть ребёнком абсолютно недвусмысленно. Смысл только в факте обращения. Тут загадки и тайны ни к чему. Так получилось, но выбор был изначально верным и лучшим. Чонгук бы по-другому просто не выжил и не смог без. С отсутствием второй половины люди в принципе тяжело выживают, если выживают вообще. Но чаще всего – нет. Ведь это всё равно, что существовать без чего-то очень жизненно необходимого, всё равно, что перестать дышать в один момент, перестать видеть или осязать. Просто всё равно. Откуда такая уверенность, что ответ абсолютно правдив и честен? Кто-то проверял, выявлял ошибки, исправлял процессы? Кто же тот смельчак, что осмелится поведать своё мнение о двух возлюбленных, любовниках, паре? Как удобнее? Пара дураков, которые любят друга друга безрассудно сильно? Один из них точно — да. Насчёт второго... Сомнительно? Вы только не лезьте со своими нравоучениями. Тэхён — человек взрослый. Сам разберётся. Это не точно, конечно. Обещаний не давали. Но попробовать сто́ит. Запутавшись в себе окончательно. Выдыхает как можно тише, а после открывает глаза, чтобы увидеть, как Тэхён переворачивается набок и хмурится слегка. Интересно сейчас узнать о чём его сны, что мучает и о чём сожалеет родное сердце. Даже с расстояния в несколько метров, не заметить чужую перемену в лице сложно. Эта перемена бросается в глаза, щиплет правдой, щипается омерзительно неприятно. В воздухе что-то есть. Это нечто смешивает пыль с образовавшимся комком лёгкой тревожности. Чонгук научился считывать мысли телепатически: не нужны слова, намёки, подсказки. Всё и по взгляду глаз, где спрятано вечернее солнце и кофейная гуща понятно. Разбирай на слоги, внимай скрытым смыслам, читай как умеешь. Дыши. Выдыхай. Чонгук отталкивается от окна и негромкими шагами по деревянному паркету преодолевает расстояние, почти скользя, сокращает его быстро и научено чётко: без лишней примеси элегантности. Нарушать крепкий сон даже малейшим шорохом – намерений нет. Такое нужно беречь и в руках лелеять: спокойствие человека, по которому сердце трепещет в нездоровой тряске. Хрустальные чувства легко искалечить. Присев на корточки, Чонгук устроился возле дивана, руки потянулись к мягкой мебели, а после сложив их себе под подборок, он смотрит на мужчину, дыхание затаив. Голова Тэхёна лежит на подушке в не самом удобном положении. Тонкое одеяло сползло на его колени, оголяя выглядывающий живот из под задравшейся домашней рубашки. Чонгук прикусывает губы, чтобы не сорваться и не дать себе волю оставить поцелуй на голом участке кожи. Обводя взглядом своего мужчину с ног до головы, он всё никак не может найти в себе силы оторваться. Это не похоже на маниакальную зависимость — скорее, восхищение чужой красотой. Тэхён красивый. Очень. До дрожи в груди и пальцах. Чистый восторг. Юное влечение и реакции тела. Мурашки по коже устроили бунт и теперь пробегают марафон с красным сигналом об опасности. Чонгук не реагирует. Придвинувшись ближе, он подтягивает пуховое одеяло наверх: к са́мой груди, одновременно поправляя рубашку. Вот теперь ему стало теплее, хоть и укрыл не себя. После он руками цепляется за подушку аккуратно и медленно, дабы не задеть Тэхёна, и поправляет голову, установив более удобное положение. На моменте, когда Чонгук глаза поднимает наверх и напряжено пытается поправить предмет спального интерьера, чувствует шевеление со стороны любимого. Сто́ит опустить взгляд, как он машинально намагничивается с тем, который хранит в себе тайны кофейной гущи с вкраплениями охры. Глаза, что обрамлены пушистой кистью прямых ресниц, смотрят на Чонгука в полуоткрытым промежутке между сном и реальностью. Чонгук лицезреет своё отражение в зрачках Тэхёна, в которых плывёт корица, поблёскивая звёздной россыпью. Оторваться — это как дыхания лишится. Наверное. То есть... невозможно. — Прости, — мечется взглядом по его глазам. Укол вины неприятно тычется в рёбра, — не хотел тебя будить, хён, — и смотрит своими огромными глазами так, будто совершил непростительную ошибку. Только секрет в том, что Тэхён готов простить всё и всё принять. — Всё в порядке, — лёжа на боку, очаровательно заспанный мужчина подкладывает руку под щёку, чтобы как можно удобнее. — Я уже просыпался, Чонгук, — и той рукой, что свободна, тянется к лицу мальчика, чтобы погладить большим пальцем обветренную кожу. Провести кончиками по пряди кудрявых волос. Чонгук подставляется под ласки и нежность безоговорочно быстро, и машинально прикрывает глаза. Выдыхает тихо, но заметно для Тэхёна. — Иди ко мне, — полутонами раскрашивает быстро бьющееся сердце и вырывающуюся улыбку. Она у Чонгука выпрыгнула из груди самопроизвольно. Так бывает, когда любишь. Когда-то кем-то любим? Тоже. И Чонгук идёт. Слушается. А Тэхён двигается к спинке дивана, давая ему побольше пространства рядом с собой. Так приятно чувствовать тепло, которое получилось последствием температуры любимого тела. Чонгук льнёт котёнком, пока мужчина этот бесподобный раскрывает свои объятия, приглашая домой. — Ты так нагрел, — кладя ладонь на широкую твёрдую грудь, Чонгук устраивает свои пальцы прямо над сердцем, пока сам тонет под ним. — Я так замёрз, Тэхён, — а Тэхён ощущает кожей, что мальчик его не врёт, подтверждая слова мурашками по телу, — теперь мне тепло, — двигаясь головой ближе, Чонгук смотрит открыто и будто пытается изучать реакции не свои. Просто рассматривает каждый сантиметр лица, считая родинки, что сродни загадочным созвездиям. — Что ты делал, пока я спал? — притягивая Чонгука к себе ближе, Тэхён обнимает за талию, оставляя между их лицами всего несколько ничтожных сантиметров. Это то самое расстояние, когда неудобно смотреть на собеседника. Глаза сразу же начинают противостоять и умолять отодвинуться хоть ненамного. Поэтому Чонгук это и делает, чтобы лучше сосредоточиться и сфокусироваться. — Выпил кофе, немного поработал, — смотря куда-то в сторону, вспоминает дела, которые успел выполнить до настоящего момента. Тэхён глазами следит за думами чужими и редко моргает. Вслушивается? — вроде бы всё, а потом проснулся ты, — и снова возвращает взгляд на мужчину своего. — Скучал? — По тебе? — По мне, — кратко, но понятно. — Я всегда, — голос становится тише каждый раз когда дело касается откровений и искренности. Так уж устроен этот Чон Чонгук. Тэхён гладит рукой щёку, пока Чонгук всего лишь наблюдатель проявленных чувств к нему самому. Пора бы привыкнуть, что любимый человек открывается и больше делится ощущениями и эмоциями, но что-то не даёт отдаться этому целиком, хотя он уже давно в нём полностью. Кусая губы, Чонгук нервничает. Взгляд не разрывает, но подаётся вперёд, предварительно прикрывая веки и целует в уголок губ. Под темнотой век мальчик чувствует улыбку. Отрываясь и открывая глаза, Чонгук ловит подтверждение догадок. Тэхён мягко улыбается прямо сейчас. Прямо ему. Прямо в самое сердце стрелой. — Ты когда стал таким нежным, мой ненасытный? — мой ненасытный. Поверить. Нужно просто поверить. Довериться, знаешь? — Когда в тебя влюбился. Тут бы ответить по-другому. Иначе. Но сказал то, что является правдой всех веков и сотворений. Тэхён на ответ лишь смеётся этим своим грудным смехом, который сладкий-сладкий. Чонгук его смех давно обозначил и мёдом прозвал, потому что тягуч, глубок, сладок и приставуч настолько, что не отмоешься да не наешься уже никогда. — Как думаешь, я тебя развратил? — Тэхён в лице не меняется, всё ещё подчеркивая игривость. Его губы после сна стали чуть пухлее. Слишком привлекательны, чтобы пройти мимо и не попробовать их на вкус. — Думаю, что да, — цепляясь за хорошее настроение мужчины, Чонгук борется с тревогой, которая уже несколько дней не даёт покоя. Знать бы что это такое: знаки, подсказки, решения? Интересно, к чему такой вопрос? — Давай посмотрим фильм? Мы так давно ничего вместе не смотрели, — перевод темы в другую сторону. — Есть идеи? — Тэхён такой умилительный сейчас. Хочется затискать его всего. Расцеловать. В любви признаться. Всё как обычно. — Просто включу телевизор для фона? — Отличная идея, — подмигивает, а после целует в кончик носа, застав Чонгука врасплох, который сначала глаза закрыл машинально, а после начал моргать часто-часто от неожиданности, совсем как щеночек. У Тэхёна в этот момент в груди разрастаются цветы. За окном смеркается. Чонгук решает задвинуть шторы на вечер. Потому что есть такое суеверие, что с наступлением тьмы все монстры просыпаются? Не знает почему, но спрятав дом за шторами, он чувствует себя в безопасности. Не остаётся ощущения, что за тобой кто-то может следить. В этом-то и минус панорамных окон. Или в расстройствах психологического характера. — Нам привезли пиццу, хён! — почти что хлопая в ладоши на манер настоящего ребёнка, Чонгук забегает на кухню, скользя носками по паркету, пока Тэхён нарезает фрукты в глубокую миску, а после берёт из холодильника йогурт, дабы смешать фрукты и сделать салат. — Тэхён? — Я тебя слушаю, ребёнок? — и так тепло от обращения ласкового, от чего в груди стягиваются прутья, что задушить норовят, но Чонгук им не поддаётся. Пока что. — А вино будет? Красное полусладкое? — игривостью в тоне заставляет любимого мужчину улыбнуться. Когда Тэхён такой — весь мир светится. Потому что солнце спряталось в глазах родных. — Тебе лишь бы вино, наглец, — всё ещё размешивая фруктовый салат, Чонгук пользуется моментом, предварительно поставив коробки пиццы на столешницу, он обнимает сзади, устраивая подбородок на плече. Тэхён реагирует на этот жест и останавливается перемешивать. Поворачивает голову к Чонгуку и сам целует в губы. В таком положении не особо удобно целоваться, поэтому Тэхён разворачивается теперь всем корпусом, увлекая в глубокий поцелуй своего драгоценного мальчика, который сам напросился быть расцелованным. Быть жертвой желаний. Чонгук устраивает руки на затылке Тэхёна, который своими обнимает лицо. Звуки поцелуя отдаются в ушах эхом, распространяясь по кухне сладкой мелодией. Поцелуй получается мокрым, громким и страстным. Чонгук млеет и тает с каждой секундой, грозясь превратиться в океан любви. Тэхён мычит, а после стонет в губы, сильнее притягивая мальчика к себе. В ход уже пошли цепкие пальцы, руки начали прогулку под футболку, очерчивая сильную спину, впалый накачанный живот, спускаясь к бёдрам, которые нестерпимо хочется сжать. Что он и делает, срываясь на громкое мычание. Чонгук отрывается от губ, задыхаясь от своего мужчины, который времени даром не теряет и быстрым рывком хватается за бёдра не деликатно, сажая на столешницу, где есть свободное место. Грудь слишком быстро вздымается и ходит ходуном, пульс снова взлетел за все свои пределы. Чонгук дышит сбивчиво, глотая вязкую слюну и лбом упирается в грудь Тэхёна. Горячие оба. Потом Чонгук снова притягивает к себе мужчину, чтобы ещё раз поцеловать жадно и отчаянно, гуляя языком по губам, пока ему не позволяют переплестись с чужим. Чонгук не разрывая поцелуй спускается со столешницы, чтобы оказаться с любимым на одном уровне и громко дышит через нос. Оторваться от губ всё же приходится. У Тэхёна в глазах дикий отблеск желаний. У Чонгука, готов поспорить, то же самое. Чонгук смотрит в глаза вызывающе, Тэхён напрягается. — Чего надумал? — сквозь толщу и гул в ушах, Тэхён мечется взглядом по его глазам. Чего-то боится? Излишнее напряжение. — Чонгук? А Чонгук спускается пальцами по животу мужчины, цепляя ниточки домашних брюк, дабы развязать узел и медленно опускает штаны и нижнее белье вниз. При всех этих действиях, Чонгук не разрывает зрительного контакта, изучая реакции. Спускает одежду, пока Тэхён не перехватывает пальцы мальчика, что позволяют себе многое прямо сейчас. — Чонгук, не надо, — строго и властно. Давно таким не был. А Чонгук зашёл уже слишком далеко, чтобы останавливаться у самого финиша. Поэтому опустив взгляд на пару секунд вниз, а после вернув его Тэхёну, решительно тянет брюки и боксеры вниз, срывая одежду, оголяя бёдра и не только. Тэхён пальцами до боли в суставах хватается за рёбра столешницы, тяжело дыша. Нет, дело не в подкрадывающемся приступе. Он смотрит на Чонгука не осуждающе, а с каким-то недоверием, словно его мальчик грешник. Словно. Сам же, как выразился ранее, развратил. Чонгук выжидает несколько секунд, чтобы Тэхён привык, а после опускается на колени и берёт в рот его плоть. У Тэхёна половое влечение никуда не делось, он не сделался за время их расставания фригидным. Потребность в сексе нельзя от себя оторвать, затоптать, пытаться подавить. Потому что это природа. А также потребность здорового организма. Тэхён дышит часто и сбивчиво, потому что у Чонгука во рту влажно, горячо и узко. Не от непохабных мыслей ему сейчас хорошо. Совсем не от этого, нет. Так хорошо, что плохо. Хочется выть, кричать, скулить и стонать очень громко. Потому что ощущения непередаваемые. Тэхёну давно не было так хорошо. Тяжело держать глаза открытыми и дышать ровно, пока твой детородный орган ласкают, пока он находится у кого-то во рту. Чонгук умело делает своё дело, гуляя языком, двигает губами верх-вниз то быстро, то медленно, хотя уже очень давно не практиковал и забыл какого это. Ему, к слову, тоже сложно держать глаза открытыми. Больно глотать плоть глубже, но он и без слов понимает, как Тэхёну сейчас хорошо. Тэхён выглядит залюбленным, но очень красивым. Его щёки порозовели, пока у Чонгука в глазах собрались слёзы. Жутко хочется кашлять. Блевотный рефлекс беспокоит. Но нельзя останавливаться. Почему Чонгук не практиковал? Тэхён запрещал. Ещё только вступив в отношения, будучи девятнадцатилетнему мальчику, он наказал, что Чонгук на колени перед ним садится не будет. Не станет. Уже поздно. Сел. Взял. Но сейчас Чонгуку уже не девятнадцать. В двадцать четыре года уже можно сделать любимому мужчине приятно не телом, а немного по-другому? Пусть и звучит слишком пошло и развратно, но Чонгук сам захотел. Встать на колени. Открывает глаза, чтобы увидеть и услышать то, как Тэхён уже не сдерживается и стонет, крепко цепляясь руками за края столешницы. Разлетается по комнате удовлетворением. Он выглядит потрясающе прямо сейчас и всегда. Чонгук улыбается победно, высвобождая Тэхёна из себя, предварительно доведя до неги. По подбородку течёт собственная слюна и чужой предъэякулят. Тэхён пытается отдышаться, закрыв глаза. На автомате он обратно натягивает нижнее бельё и брюки. Поворачивается спиной, чтобы взять со стола салфетки, а после садится на корточки рядом с Чонгуком, который все ещё не поднимался на ноги, и вытирает бережно и заботливо слюни с подбородка, пока его мальчик наблюдает за ним. Чонгуку не стыдно впервые быть таким открытом, откровенным, настойчивым и требовательным к мужчине, что раньше не позволял подобных вещей. Просто ловит глазами глаза миндалевидной формы, в которых поутихли грозы и наступил покой. — Полегчало? — голос слегка хриплый. Чонгуку нравится как звучит сейчас Тэхён. — Понравилось? — Безумно, — гладя пальцем по щеке, Тэхён снова мечется взглядом по его глазам, хмурит брови, будто осуждает, — но больше так не делай. Недоволен. Готов наказать. — Сожалеешь? — Главное, чтобы ты потом не сожалел, Чонгук, — и снова эта строгость. — Тебе было хорошо? — Мне было хорошо, — Тэхён звучит спокойно, несмотря на всю властность в тоне, — а тебе? — Мне было необычно, хён, — и улыбается, нешироко, растягивая губы, которые красные сейчас очень. Опухли слегка. Тэхёну не мерзко поцеловать своего мальчика прямо сейчас. Но мерзко от собственной уже высохшей спермы в штанах. — Я очень рад, — оставляя краткий поцелуй всё же, Тэхён берёт Чонгука за локоть и поднимает за собой, чтобы увезти в ванную, — но нам нужно умыться, хорошо? — Тэхён? — тон стал менее уверенным. В нём скачут буквы, предупреждая, что могут сорваться. К Чонгуку оборачиваются, чтобы заглянуть в глаза. — Я люблю тебя, — не дожидаясь нулевой реакции на очередное признание, Чонгук идёт вперёд, потянув за руку мужчину. Пицца успела остыть, пока Тэхён быстро принял душ, а Чонгук почистил зубы по наставлению, потому что «я хочу, чтобы тебе было приятно со мной целоваться и потреблять еду». Вино всё-таки Чонгук выпросил. Как и договаривались, они устроились на диване, греясь возле камина, и фоном включили какой-то фильм из вселенной «Марвел». Тэхён укутал их двоих большим тёплым пледом, пока Чонгук устраивал поудобнее голову на груди. А вообще, если быть честным, то ему хочется переплестись руками, ногами, всем телом. Так теплее и ближе: к самому сердцу. В такой позе ему очень комфортно и уютно. Когда любимый рядом — безопасно. Мужчина пальцами машинально гладит по волосам Чонгука, который увлёкся фильмом после тридцати минут его начала. А мысли Тэхёна увлекли его в далёкие странствия разума. Они молчат, им хорошо в тишине. Когда хочется что-то прокомментировать, Чонгук всегда делает это первым. Молчание — золото. Поэтому иногда полезно это делать: ничего не говорить. Просто закрыть глаза и чувствовать сердцем. Тэхён отвлекается на пришедшее уведомление на смартфоне, подсвечивая экран бесконечным количеством сообщений от Хосока. Дело в том, что он только недавно зарядил свой телефон, так как отключился от гаджетов ещё когда они приехали сюда. Этот дом, который спроектировал Чонгук, слишком прекрасен, чтобы отвлекаться в нём на социальные сети. Пальцем гуляя по экрану, Тэхён разбирает навалившиеся сообщения во всех существующих мессенджерах. Видит парочку от Намджуна даже. Не удивлён? А должен? Но единственное из всего, что пришло напоминанием о том, что от реальности сбежать нельзя и невозможно — стало всего лишь одно короткое сообщение от Хосока, которое заставило Тэхёна буквально оцепенеть, собрать брови к переносице и прочувствовать прошибающий страх, смешанный со злостью. Чонгук улавливает в полудрёме отвлечённость, напряжение во всём теле, изменения на родном лице, и приподнимает голову, чтобы спросить: — Что-то случилось?