Эониа

Помни об одном: то, что ты не можешь изменить, следует принять. А приняв — ты обретешь способность простить себя. Лейла Мичем

Vide — everything

У Юнги пальцы дрожат. Не от холода, нет. Просто Чонгук так смотрит сейчас на него — хочется увести свой взгляд на что-нибудь нейтральное, и спрятаться самому, чтобы так не горело в груди. Не жгло и не тревожило мысли. Остаётся только губы кусать, но так, чтобы не заметно было для чужих глаз. Хотя кого он обманывает? — Ничего страшного, у меня дома есть, — а это, случайно, не прозвучало, как предложение выпить вместе? Как приглашение зайти к нему домой? Юнги ощущает неловкость каждым сантиметром кожи: она словно светится, как новогодняя гирлянда в ночи. А ещё… до жути не может наглядеться. На Чонгука. Так соскучился, чёрт. Понимает, что нельзя. Ничего из того, что на уме. Скучать. Желать видеть. Стоять рядом. Слышать голос. Хотеть касаться. Ощущать каждой молекулой влюблённость. Дело в том, что они так и остаются стоять посреди одинокой зимней дороги. Звуки редких машин разбавляют образовавшуюся тишину между двумя соседями, один из которых — уставший от жизни Чонгук. Зачем быть таким красивым? Ему. Всегда. Неловкость прожигает роговицы, потому что тот самый Чонгук свой взгляд не отводит от Юнги, у которого уже нос слегка покраснел от мороза, но всё равно стоит рядом, как будто его просят об этом. Что за глупости? Такие жертвы. — Знаешь, — немного откашлявшись, и переведя взгляд на снег под подошвой чёрных грузных ботинок, Юнги пытается звучать увереннее, чем он себя чувствует прямо сейчас, — я почему-то тут решил купить себе коробку пива, потому что оно мне очень нравится, — почесав макушку, он ловит вдумчивый взгляд на себе, и ведь по всем внутренностям проходится ток от этого невероятного ощущения чужого искреннего внимания к себе. Заинтересованности? Быть может, ему только так кажется? Мерещится? — так что… эм… ты… — господи, сколько можно мямлить? — Не хочешь зайти ко мне ненадолго, мы могли бы… — Идём. Это сейчас не шутка была, да? Чонгук правда сказал «идём»? Не показалось, не послышалось? Издевается? Горькая шутка или сладкий сарказм? Не почудилось ненароком? Мало ли… совсем уже крыша поехала, может. Хотя Юнги бы с этой догадкой не поспорил. Даже кивнул бы в подтверждение. Но, видимо, сегодня на небе сошлись счастливые звёзды? Вселенная, ты можешь ответить? А потом он опускает взгляд на эти невероятные пальцы, разглядывает тату в виде трёх бутонов роз на тыльной стороне правой ладони, и понимает, что начинает улыбаться как дурак, потому что Чонгук здесь: стоит прямо в двух шагах от него, выуживает из кармана длинного пуховика пачку сигарет, зажигалку, чтобы после поднести губитель лёгких к губам. Юнги правда пытается так откровенно не залипать, потому что Чонгук уже давно знает о всех чужих чувствах, эмоциях и полной эмпатии мятноволосового соседа. Такой ли заслуженной? Может, поэтому его взгляды несут в себе слишком много понятного смысла и вопросы одновременно? Чонгук, как волшебник, управляет им полностью, манипулирует мыслями и водит по сердцу вот таким вот взглядом. Чонгук затягивается один раз, но на Юнги всё же смотрит через несколько секунд, отрываясь от сигареты. — Я только докурю, — и хочется спросить насколько Чонгук настоящий, а не проекция и выдумка влюблённого мозга. Юнги в себе очень сомневается. Рядом с ним мысли путаются. — И можем идти. Не торопись, моя погибель. …я всё равно в твоём плену. Так много хочется спросить, узнать. Но Юнги понимает, что время ещё не пришло. Слишком рано. Нужно подождать и держать весь имеющийся контроль, который подвластен только ему одному. — Когда ты вернулся? — засовывая руки в карманы тёплого пуховика, Юнги переминается с ноги на ногу, не зная куда посмотреть и куда себя деть. Стоило ли вообще открывать рот и заваливать вопросами? Хотя когда это он заваливал? Это всего лишь второй вопрос за существующий волшебный вечер. Поправка. За эту ночь. Последний раз затянувшись, Чонгук выбрасывает окурок в близ стоящую урну, и ловит на себе вороватый взгляд напротив. Хмурятся брови, а руки прячутся в карманы зимнего спасителя, буквально отзеркаливая Юнги. По ощущениям — нос тоже покраснел. Пора спрятаться в тепло. Желательно вместе. Облизнув губы, Чонгук гуляет по зрачкам Юнги, тем самым смущая того до жути: если очень прислушаться, то можно услышать с какой скоростью стучит чужое сердце. Он думает, что ответить? Или вообще ни о чём не думает. — Соскучился? — что ты делаешь, Чонгук? У Юнги ведь сердце не железное. Не выдержит такой заинтересованности. Или всё-таки издевается так жестоко, зная, что чувства невзаимны? Не флиртует ведь? Пожалуйста, прекрати. — Соскучился. — вот так. Просто. В самую суть мягкой истерзанной души. Провоцирует будто, но это ложь. Разве Чонгук сейчас что-то способен чувствовать? Отреагировать достойно на очередное признание? Принять? Его же пустота поглотила до самого основания — света не видно. Как тут ощущать этот мир, если внутри ты давно уже выгорел и пуст? Чонгук так не умеет. Не знает. Чонгук без него так и не научился дышать. И жить тоже. — Я пиво хочу, — лучшая защита от чужой влюблённости — перевести тему. Нет, не нападение. Юнги не заслуживает такой участи. Хотя давно уже разодрал свою грудную клетку от невзаимности восприятия чувств и придуманных эмоций. — Идёшь? — оборачиваясь немного в сторону, стоит в ожидании. А после Юнги только спину широкую в темноте различает, потому что его снова оставляют одного наедине с собой. Даже если спина, но есть осознание, что она принадлежит Чонгуку — рисуют улыбку на губах. Странные мысли и умозаключения, но он ведь дурак? За ним хоть на край несуществующего света. Поэтому бежит следом, абсолютно ведомый до глупого биения в рёбрах, которого у здорового человека не было бы априори с такой частотой. У Чонгука щеки розовыми стали, а кончик носа слегка покраснел. Это выглядит слишком нежно и очаровательно. Юнги горит внутри от противоречий, и не может наглядеться, но отдёргивает себя, запрещает смотреть настолько откровенно — это неприлично и признаётся в народе дурным тоном. Не может поверить, что это правда происходит с ним. Что Чонгук сейчас стоит рядом с ним и ждёт пока он откроет дверь в квартиру и впустит в свой такой маленький снаружи, но такой масштабный мир внутри его тёплого дома. Пальцы набирают код. И, о боги, Юнги даже не промахивается и сразу же вводит цифры правильно. Руки дрожат, но он молится о том, чтобы Чонгук это не заметил — уже как провальная традиция. — Вкусно пахнет, — это первое, что лелеет слух Юнги, когда Чонгук проходит в квартиру и снимает с себя тяжелую обувь в стиле милитари. Он солжёт, если скажет, что не восхищается чужим стилем в одежде. Это прямо то, что дополняет Чонгука и подчеркивает его внутренний мир. По крайней мере, сейчас. Юнги, может, далеко не психолог, но почему-то ощущения такие, что он прав в своих суждениях. Но Юнги точно уверен в одном — он гребаный философ. — Я недавно пёк творожный пирог к чаю, — почёсывая затылок, Юнги облепляется неловкостью момента, но в глаза всё же смотрит. Как же в них не смотреть, ведь у Чонгука там галактики целые спрятаны с масштабами вселенной, что переливаются при свете ламп в звёздную пыль, — поэтому запах от выпечки всегда так долго держится, знаешь? Чонгук знает, что Юнги в него по уши. А он в него — нет. — Располагайся, и… — мешкается немного, но быстро берёт себя в руки, — если хочешь помыть руки, то ванна там, — указывая рукой в направление за спиной Чонгука, Юнги мягко улыбается, хотя никогда так ни к кому улыбаться не умел. Любовь творит чудеса? Любовь? О чём речь? — Ну… если руки захочешь помыть… я… — гуляя взглядом по квартире, Юнги выдаёт, что взволнован. Сильно. Как самый настоящий школьник. Потому что повторил одно и то же предложения два раза, только местами поменял слова. О чем-то переживает. Это видно по хаотичным движениям и дрожи в пальцах. Интересно, он понимает или осознаёт, как он сейчас выглядит в глазах Чонгука, которого недавно увидел с другим мужчиной целующихся в холле их общей квартирной площадки? Даже эта сцена не способна стать главной причиной отказаться уже от чувств этих губящих? Юнги, ты совсем себя не ценишь? Чувства свои не бережёшь? — пока сгоняю за пивом, — сдержанная радость струится в тонах. Чонгук слышит это в голосе. Нужно ли улыбнуться в ответ? А когда отрывается от копошения в телефоне, Юнги оказывается в поле зрения, держа путь к просторному дивану, на котором расположился Чонгук спустя десять минут. Не сказать, что ему неуютно. Такой вывод неверен. Панорамные окна плотными шторами ещё не прикрыты, чтобы оставить себе возможность полюбоваться ночными огоньками, что ковром расстелились по городу. А после… Самый лучший рассвет? — Любишь пиццу? — раскладывая одной рукой несколько банок корейского пива на журнальный столик, Юнги другой пытается не уронить коробку американской пиццы, но Чонгук удачно ловит их сегодняшний ужин прямо в моменте неизбежного столкновения с паркетным полом. Не прельщает мысль, что придётся есть прямо с пола. Даже если есть совсем не хочется. — Не любитель, но иногда могу покушать, — Чонгук ощущает чужую неловкость рядом с ним. До жути странно, что он эту самую неловкость с соседом не разделяет. Возможно, в любой другой ситуации это было бы романтично, но дело в том, что любой другой ситуации быть не может. Никогда. Только не в этой жизни. Он непреклонен. — А ты, — переводя взгляд на соседа, Чонгук ловит внимательный взгляд на себе, — вижу ей увлекаешься? — кивая в сторону пиццы, присаживается снова на своё место. Самое странное о чём они могут сейчас вести беседы — это еда. Может, ещё о погоде поговорить, к примеру? Ну, надо же как-то разбавить обстановку. Нарастающую одностороннюю неловкость. — Я… — Почему я тебе так сильно нравлюсь? — вот так сразу в лоб спрашивает. Словно бросил «как дела?». Чонгук даёт Юнги сделать только вдох, но прерывает на корню все чужие умозаключения сразу же, сбивая из-под ног соседа неустойчивую почву. И воздух из лёгких. Дальше давайте не перечислять. Всей жизни на это не хватит. Юнги так и стоит около дивана, его брови самопроизвольно ползут вверх, а губы приоткрываются от искреннего удивления. Сегодняшний вечер нужно внести в календарь красным цветом как вечер первого разговора о невзаимных чувствах, чьим инициатором оказался не Юнги. Чонгук правда не хотел ставить соседа в неловкое положение, но этим он и занимался последний час в квартире человека, который ему не нравится. И не понравится как потенциальный мужчина никогда. Полнота уверенности удивляет. Тонкие пальцы заламываются. Чонгук это видит, но не фокусируется. Пытается отвлечь свои мысли. Есть вопросы в голове поинтереснее. Взгляд направлен в глаза, и он прожигает роговицу устойчивостью момента, в которой плещется коктейль из опасной смеси недоверия. Зачем? Для чего подобные вопросы? Ещё не время. А когда ему настать? Может стать поздно. — Мне не нужны причины, — Юнги пожимает плечами, возвращая к себе контроль над телом и умом. Пытается. Старается. Говорит правду, раз спросили. Хочет ответить, чтобы поверили. — Просто нравишься за то, что ты есть, — и смотрит прямо в глаза решительно, хотя внутри всего трясёт по непонятным причинам. Такое бывает, когда любишь, — за то, что ты — Чонгук. Мне не нужны другие причины, — зрительный контакт не разрывает. Хотя очень хочется спрятаться от этого пытливого взгляда напротив. Возможно, последняя фраза звучит странно и неприемлемо, но Чонгук не удивляется выводу, к которому пришли оба. — Мне нравится один человек, — признанием проходится словно ножом по мягкому участку кожи. Это правда. Юнги собственными глазами видел, что да. Нравится. И не только. Нравится до такой степени, что можно целоваться в тёмном холле, не позаботившись о случайных зрителях. И речь идёт не о камерах слежения. — Тебе это не разбивает сердце? А тебе, Чонгук? Не разбило бы? Тяжёлый взгляд отводится в сторону, потому что Юнги слишком переоценил свою внутреннюю оборону: та трещит по швам и ломается с громким треском, отдалённо отдаваясь эхом у самого основания сердца. Эта броня ломается прямо сейчас в абсолютное ничто. Юнги сильный. Мужественный парень. Он не обижается на причину, которая сковырнула рану до глубины восприятия, но всё равно зацепился за честность в озвученном признании. Пальцы сильнее впиваются в последнюю, до стола не добравшуюся банку пива: жестяная ёмкость почти что сгибается под давлением разочарованных пальцев. Сейчас тело не слушается и главенствует над мыслями. Не зря ведь говорят, что нельзя давать эмоциям управлять собой. Наверное, он сейчас со стороны в его глазах выглядит жалко. Глупо. Неприемлемо. Но нельзя подавать вида, что разбит. Только не сейчас. Не рядом с ним. Это будет слишком лёгким поражением. Чувства, когда… раздавлено и истерзано. Но разве это в первый раз? — Я думаю, — всё же подавая голос, Юнги стойко держится перед своей погибелью, — что у каждого человека разбито сердце, — голос спокойный, хоть и тихий, чем обычно, — просто у каждого разная степень и глубина разбитости, понимаешь? Молодец. Не оплошал. Чонгук понимает. Всё понимает. Всё слышит. Воспринимает как хотят донести. Больше не отрицает. Пришёл к очевидному. Себе лгать нет смысла. Дальше — некуда идти. — И даже после моего признания, я всё ещё тебе нравлюсь? — смотря снизу вверх, Чонгук продолжает давить на открывшуюся рану: знает же, что пульсирует мучительно, обливается кровью, просит пощадить. Неспециально, потому что знает как это больно и отвратительно. Но разве он может сейчас по-другому? Обрывать на корню — это смертельно. Особенно вот так. Особенно сейчас. когда сердце нараспашку. Понять бы к чему ведёт весь этот бессмысленный диалог. Что спрятано в этих таинственных тропах? Чего ожидать, бежать от кого? Юнги следует бояться лишь монстров в своей голове. — Чонгук, это не изменит мои к тебе чувства, — вот так просто. Сложно. Сколько же в тебе силы и выдержки, Юнги? Тобой можно гордиться и пожать руку за храбрость. А потом Чонгук тянется уже ко второй банке пива за сегодняшнюю ночь, чтобы с характерным щелчком открыть крышку. Делает большой глоток, ощущая на себе огненный взгляд. В горле пересохло. В голове — сумбур из запутанных мыслей. За что браться, за что хвататься? От чего себя отгородить? Что следует забыть? Стереть из памяти? Предложить и унять чужую дрожь в руках? Помочь залатать внутренние пробоины? Хочется исчезнуть. Но больше всего Чонгуку хочется прямо сейчас оказаться рядом с Тэхёном. Невыносимо. Невыносимо быть для кого-то идеалом. — Ты замечательный, — и это снова правда. Сейчас бы Юнги улыбнуться машинально на комплимент, но мозг отрицает данную информацию и блокирует её честность. Внутри ледяная волна пробивается сквозь края сердца из-за избытка солёных вод. Юнги хочет схватиться за грудную клетку. Улыбнуться. Обнять. Но нельзя. Алкоголь язык ещё не развязал. Это просто Чонгук сегодня решается на откровения, чтобы закрыть все непригодные двери. — Поэтому я должен перестать тебе нравится, хорошо? — беря со стола ещё одну банку пива, он протягивает её прямо в руки Юнги, как будто алкоголь должен волшебным образом заглушить все существующие чувства и привязанность на микроуровне, а после жестом приглашает сесть рядом с ним на удобный диван цвета индиго, словно они с Юнги только что обменялись банальным приветствием в случайном баре после тяжелого рабочего дня. Словно Чонгук не разбил одного Мин Юнги вдребезги в его же квартире одним только «мне нравится один человек». Но этот человек — не ты Юнги. А Юнги совсем забыл, что завис на одном месте. На одном человеке. Уже как второй год. Нельзя губить свою молодость из-за одного Чон Чонгука, которому уже двадцать пять лет, есть любимый мужчина, и, кажется, такое же разбитое сердце, прямо как у него самого. Оно такое хрупкое, что Юнги даже себе не обещает, что способен помочь его склеить. Нет, терпения ему хватит определенно, но вот душевных сил… Через несколько секунд он подходит к дивану, садится рядом, притягивая коленки к груди, потому что так удобно в психологическом плане обороняться от услышанной правды, и ловит полуулыбку Чонгука, которая таит в себе грусть, перемешанную с полным пониманием происходящего и чужого нераскрытого. Он себе сегодня много позволяет? Улыбки, откровения и глубокую честность? А ещё… его коленка упирается так близко к ноге, что спирает дыхание. Но лучше не показывать, что сдаёшься и падаешь прямо в лапы своих дурных ощущений. — Даже не думаю тебе такого обещать, сосед, — Юнги не может выбросить из головы зачем Чонгук ему признался, что не свободен. Они ведь даже не дружат… Их взаимоотношения — самые странные, которые он когда-либо встречал у себя на жизненном пути. Дабы разрядить обстановку, подмигивает ему правым глазом, лишь бы перестало так напряжением давить по вискам. Сегодня хочется напиться. Так что на одном только пиве Юнги явно не собирается останавливаться. Чонгук на Юнги смотрит, но уже не так пытливо. И только сейчас до него доходит мысль, что если бы не чужие чувства к нему, они могли бы стать хорошими друзьями, которые, как, например, сегодня, могли бы время от времени заходить друг к другу в гости и рассказывать о том, где болит и как это вылечить. Просто говорить ни о чём и обо всём одновременно. Но… Они не друзья. Знакомые? Соседи? Кто? Удивительное чувство, но Чонгуку легко рядом с Юнги. Он мыслями спокоен, когда рядом тот, кто априори не может быть на подобном расстоянии души, нарушая все немыслимые пространственные законы. И абсолютно нет такого ощущения, что соседу нельзя довериться. Поделиться печалью или счастьем. Это действительно похоже на то чувство близкой дружбы, что порождает чистое доверие и доброту в каждом взгляде. Но дело в том, что взгляды Юнги отличаются: в них слишком много нерастраченной нежности и трепета; много любви и внимательности. Это поражает, а также могло бы очаровать, не люби Чонгук другого. Поэтому рассказать, что ему нравится совершенно другой человек — не составило труда. Было просто признаться, что ему нравится мужчина, и не очень просто было рассказать, что не может принять чужие чувства. А его за это не выставили за дверь, не стали бить посуду в истерике, осуждать, обижаться. Чонгука просто приняли. Таким, какой он есть: сломленным и одиноким. Согласились с его чувствами к другому человеку. Через боли и недоверием к себе. Но если хочешь носить статус «друзья», будь добр, относись к человеку точно также. В противном случае — это потребительство. — Тебе повезло, — поворачивая голову в сторону, где сидит Чонгук, Юнги в глаза не смотрит: это заметно по направлению взгляда куда-то за спину гостя, — встретить своего человека, — а потом всё-таки ловит глаза цвета ночи. Чонгук не знает куда себя деть. — Думаешь, что это везение? — сжимая банку с пивом, Чонгук также открыто смотрит в глаза, пока в груди горит. У Юнги трепещут ресницы, когда его взгляд опускается в пол. Видно, что он задумывается и уходит в себя. Чонгук не хочет это ощущать, но он, чёрт возьми, ощущает всем живым, что в нём ещё осталось, как ранил человека, который всё ещё ему слишком несправедливо тепло улыбается. — А ты думаешь, это кара? — Юнги облизывает губы и нестерпимо сильно хочет коснуться чужой руки. Обнять. Припасть лицом у основания шеи. Только кто ему разрешит подобное? Остаётся только смотреть и внимать. Трогать нельзя. — Всё зависит от двоих людей, — сделав небольшой и быстрый глоток, Чонгук садится в позу лотоса, поворачиваясь всем корпусом к Юнги, чтобы встретиться взглядом с доброй грустью в глазах. — Человечество сходит с ума от любви, ты же знаешь? — голос Чонгука успокаивающей мелодией и усталостью окутывает уютом, что Юнги просто хочется в него завернуться по самый нос, и больше никогда не выходить в этот жестокий мир, где Чонгуку он не понравится никогда. Такая реальность не кажется ему светлой. Спокойной. Он, к примеру, уже давно да. Где-то за гранью адекватных чувств. — Любое сумасшествие можно сконтролировать, — кусая нижнюю губу, Юнги берёт со стола уже пятую по счету банку, чтобы после сделать большой глоток, и продолжить через несколько секунд: — если в тебе останется стержень, выдержка и сила воли. Чонгук отводит взгляд, но внутри переживает, что стал причиной беспрерывного упивания алкоголем своего соседа. Он давно понял, что его присутствие на Юнги плохо влияет, но чтобы настолько — только после признания, что его сердце занято другим. — Тот мужчина… — язык уже слегка начинает заплетаться, а взгляд плыть по пространству, — который тогда тебя целовал, — Чонгук машинально поворачивается лицом к Юнги, чтобы понять о чём тот говорит. Хмурятся брови, а в голове перебираются слишком много мыслей за одну только минуты после услышанного, — он… твой? Твой. Ёмко. Широко. В самое сердце. Под градусом вопросы даются легче, чем на трезвую голову. Юнги успел ещё на кухню за соджу сбегать и смешать в себе горечь своих же чувств. Дурак. Как только мог так сломаться перед Чонгуком? Так непростительно себя раскрыть. На секунду Чонгук запинается, набирая в лёгкие воздух для достойного ответа. Все внутренности будто разом сжимаются и не дают дышать. Юнги задел за живое. За самое живое, что у него было. А теперь образовалась повторная пустота. Там сквозные двери, сквозь которые воет ненавистный ветер. — Мой, — не задумываясь. — Ты же сильно его любишь? — Юнги, остановись. А если душу вывернет прямо сейчас и больше никогда к тебе не вернётся? Прекрати. Дай себе возможность дышать. Не задыхаться в присутствии, а жить. Чонгук откидывается головой на удобный диван, прикрывает веки, словно этот вопрос — самое тяжелое, что пришлось ему пережить за эти два бесконечных года. Выдыхает нешумно, но заметно для соседа. Тяжело? — Если ты не хо… — Юнги, что мне делать? — абсолютно неожиданное, но искреннее и отчаянное до всех внеземных орбит. У Юнги ёкает сердце. Это чувство похоже на укол иголкой. Неприятно. — Как мне поступить? — и взглядом таким умоляющим будто, но не озвученным продолжением личной трагедии. Понять бы в чём беда. Где спрятана проблема. — Он обидел тебя? — голос немного выдаёт напряжение и звучит жестко. Чонгук улавливает в пьяном взгляде раздражение к другому человеку, о котором сейчас идёт речь. Даже с разбитым сердцем, Юнги ещё способен сопереживать. И не просто так. А потому что он Чонгука очень и сильно. И его душа болит также, как она болит у него. Всё хочет с ним разделить. Но его делить ни с кем не хочет. Только судьба распорядилась иначе. — Не обидел, — чуть тише, чем хотел. Зачем он всё это рассказывает соседу, которому до Тэхёна нет ни малейшего дела? Это вообще нормально? В этом мире уже ничего не будет нормальным и примером для подражания. — Его обидел ты? — и снова попытка разгадать ребус, к которому даже подсказок не дают. Дрожь в голосе не выдаёт абсолютно отчаянно. А так хочется раскричаться. — Нет, — Чонгук допивает четвёртую банку пива за сегодня. На этом, пожалуй, пора остановиться. Уже кружит голову. — Тогда иди за ним, — заторможенно моргая, Юнги двигается к причине всех своих болей ближе, чтобы заглянуть в глаза и пьяно улыбнуться. Теплом поделиться. Приободрить, пока сам внутри ломается сильно. Нет нужды задавать бессмысленные вопросы. Чонгук ему открылся — значит можно считать, что ты автоматически попал во фрэндзону. Официально. Можно записывать в амбулаторную карту. Юнги осознаёт, что только что дал понять, что от своих чувств отказывается? Собственноручно? Своими же словами-заклятиями? Назад пути уже не будет. Шанс упущен. Поезд уехал, а Юнги так и не нашел свою остановку. Хоть иногда находиться рядом с ним, как сейчас — некий счастливый билет. Даже если нестерпимо грызёт изнутри надеждами. Если не любовь, то хотя бы сладкая дружба? Такая ситуация, что начинаешь соглашаться на меньшее, лишь бы не потерять всё. А всё для него — Чонгук? — Серьёзно, Чонгук, — стерев с лица улыбку, Юнги снова возвращает себе настоящее мироощущение, — не теряй драгоценное время, не раздумывая обо всех «за» и «против». Только время потеряешь, например, как я… — и на последней фразе снова глаза опускает, но уже на свои пальцы. А Чонгук внимательно слушает. Всё понимает. Омерзительно внутри, но он так благодарен соседу за кристальную доброту и не менее чистые чувства к нему. Хочется попросить прощения миллионы раз. Но что это изменит? Это бесценно. Было и есть. Встретить Юнги, у которого волосы цвета морской волны — стало везением, подарком вселенной. Незаслуженный трофей. — Ты замечательный, — дарит улыбку. Юнги это заслужил. Это не жалость. Нет. Чонгук хочет донести свою благодарность. Это меньшее, что он может для него сделать сейчас и потом. — Я зна-а-ю, — махая свободной рукой, тянет фразу, потому что устал и слишком пьян? Смотрит в глаза, потому что так лучше получится прочувствовать. Юнги держится, как умеет. То есть ломается, но скрытно. — Ты тоже, — самый лучший, если быть точнее. Это чистой воды истина. А ещё он не против в воде этой правды утопиться. — Спасибо, — внутри разливается тепло. И Чонгук не хочет его прогонять. Пусть пока побудет. Потому что дальше только морозы и стужи, к которым он никогда не будет готов. Это вызывает ещё одну улыбку у соседа: у Юнги сердце всё равно предательски трепещет от неё такой солнечной, хоть и скромной, которая может заменить любое солнце и сахар. — Слушай… — они сидят близко друг к другу. Чонгук это понимает и не предпринимает попыток подвинуться дальше, не испытывая никакого дискомфорта, — у меня есть одна небольшая просьба к тебе, чувак, — указательным и большим пальцами пьяный сосед показывает насколько его просьба мала. А потом его лицо вдруг принимает серьёзное выражение лица. Чонгук кусает внутреннюю сторону щеки в ожидании. — Можно тебя обнять? — просит решительно. И глазами прямо в самое сердце впивается. Отказать разве можно? Чонгук сам приближается к соседу очень близко, забивая между ними все имеющееся расстояние. Не даёт дышать свободно, спирая дыхание одним лишь своим присутствием на таком расстоянии. Где-то на духовном уровне. Просовывает руки через руки Юнги, и кладёт свои ладони прямо между лопатками. Юнги перекидывает свои худенькие ноги через бёдра Чонгука на рефлексах, чтобы как можно удобнее сесть и не забывать напоминать себе, что нужно дышать. Это близость, как сейчас, довольно недружеская и слишком трепетная, но Чонгук ведь сам так решил. А ещё Чонгук ни разу не думает и не считает, что это хоть как-то и с какой-то стороны может считаться изменой. Потому что это не так. Потому что внутри всё болит. Но Юнги сказал идти за своим любимым человеком, зная, что его чувства превыше чужого человека. И это значит, что он сегодня с тяжелым сердцем поставил окончательную точку в попытке стать больше, чем просто соседи. Чем просто?.. Друзьями. С сегодняшнего вечера, две тысячи девятнадцатого года, они друзья. Настоящие. Близкие. Юнги кладёт лицо на чужое крепкое плечо и вдыхает запах, как всегда мечтал это сделать все эти два бесконечных года: буквально прокручивал в голове одну и ту же сцену, которая осуществилась сейчас. Это ощущение ни с чем не сравнимо. Ты словно оказался в своем личном убежище, где тебе хорошо и спокойно. Оказался дома. Не страшно. Потому что сильные руки непременно спасут и подарят надежду, что смысл быть и оставаться ещё есть. Затем Чонгук чувствует как тяжелеет его плечо, потому что Юнги засыпает от количества выпитого алкоголя и полученного стресса. Он разбитое сердце склеит немножко иначе. Но обещает, что в долгу не останется. Аккуратно поднимаясь со своего места, Чонгук также ласково убирает голову со своего плеча, чтобы удобно уложить Юнги на диван. Тот мычит недовольно, но слушается, удобнее устраиваясь на диване. А после присаживается на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, затем провести почти невесо для себя по щеке ладонью, но очень ощутимо для другого. И скрывается в темноте коридора. Пока Юнги крепко зажмуривает глаза, чтобы так сильно не болело. И понимает, что всё-таки проиграл.

******

Тэхён так устал. Снег за окном кружит голову. Ложится белым ковром на промёрзшую землю, расстилая сгустки грусти по асфальту: размазывает иллюзорно все внутренние органы и сжимает в несуществующих ладонях сердце. Тэхён говорил, что больше всего ненавидит быть слабым? Быть трусом? Для него, для себя, для мира и солнца? Ему не смешно, но до внутренней истерики тошно, что из ада выбраться так жалостно пытается. Так много времени скрывается от мыслей топящих, а толку? Они никуда не делись, не денутся и прятаться не будут. Злостно и мстительно напомнят о себе, стоит лишь глаза прикрыть и утонуть во сне. А лучше если уснуть навсегда и больше никогда не. Жить. Существовать. Дышать. Тэхён так устал. От себя. Жизни. Себя. То улыбнётся, то холодным океаном подушку разъедает. Кончиками пальцев тонет в простыне и ловит себя на припадочных стонах. Нет. Не о пошлости. Тут от боли сердечной только корчится. Зубы кусают мягкие губы, пытаясь унять эту дрожь, а она вся по телу: вибрациями болевыми до мозга костей сигналит о бедствии. Тэхён сгибается, изворачивается, кричит, умоляет, ногтями царапает ни в чём неповинную кожу, чтобы согреться или разодрать себе душу — пока не решил. До конца. От конца, к себе, от себя — и дальше. До межгалактических желаний. Слова Сокджина крутятся в мыслях и кружат голову. Тошнит. За окном стужа будто бы ощущает его состояние, чувствует, притягивает. Не делает легче, но ломает до громкого треска. Дрожащими пальцами Тэхён слабо хватается за пачку сигарет, но та оказалась пуста, чёрт возьми. Как же быть? Он нервно кусает губы, руками хаотично вытаскивая из сумки всё подряд. Разбрасывает. Ищет, роется, копается, раскидывает по полу, плачет, а желаемое не находит. Не находится. Потому что он так ненавидит себя, господи. Никчёмный. Беззащитный. Слабак. Чёртов трус и утопленник собственных мыслей. Одинокий. Брошенный, но им не забытый. Сигарет нигде нет. Нигде нет спокойствия. А руки жутко тянутся сделать себе ещё больнее, глубже, чтобы заглушить, но нет… не так. Не надо. Только не физические увечия. Истерзали тело мысли, вина и обиды. Тэхён встаёт с пола, но мутной головой, и глазами с океаном солёным прожигает роговицу, видит дверь впереди. Или её подобие. А значит, ещё готов идти. Ползти. Не попросит помощи. Он слишком сильный? Гордец? Что творится в твоей душе, скажи? Вперёд. Может: в никуда. Снова в прошлое. Не упасть бы с высоты беспечного полёта от отсутствия стержня любви. Натягиваются ботинки, тонкая куртка, но шапка сиротливо забывается в одинокой прихожей. Пальцы хватают ключи, а зависимость внутри кричит и разрывает грудную клетку в несчастные клочья. Тэхён не борется, но держится, как умеет и может. Руки трясутся, но ключ-карту просовывает всё же в холодную дверь. Сумел, не оплошал. А есть ли толк и награда за это? Не хочется даже знать сколько сейчас времени. А вдруг все магазины закрыты? У Тэхёна лоб мокрый: вспотел, пока бежал изо всех сил, что пульсируют ещё по паутинам вен; обходит безликих редких прохожих, толкаясь плечом. Прощение не просит. Сейчас нет времени останавливаться. Холодный воздух встречается с тёплым человеческим дыханием, образуется волшебство из зимнего пара. Тэхён не верит в сказки, но перешагивает порог круглосуточного супермаркета с огромной, привлекающей внимание, вывеской ярко-жёлтого цвета в отдалённом от Сеула небольшом городе. В Соннам слишком маленькое количество жителей. От этого факта дышится легче, хоть и жить не захотелось с таким же сильным рвением, как закурить прямо сейчас, прямо внутри помещения, арендованное под магазин с необходимыми товарами. Но здесь не продают новую душу, здоровое сердце, и… Любовь. Тэхён почти не чувствует своих пальцев, но комкает уже и так смятую купюру в руке сильнее. Нервно. Раздраженно. Будто ломки внутри рушат весь самоконтроль. Не смотрит на удивлённого продавца, что оглядывает пришедшего слегка изучающим, но равнодушным взглядом, потому что мало кто в два часа ночи влетает в магазин в таком неприметном городе. На вора Тэхён не похож. Он правда пытается восстановить к чертям сбивавшееся дыхание. Часто и сбивчиво дышит. Огонь горит в области груди. Но бег тут совсем не имеет значение. Опускает голову вниз всего на несколько секунд в попытке отдышаться, напряженно упираясь руками в стойку возле автоматизированного кассового аппарата. А после максимально вежливо просит дать ему сразу всю коробку сигарет, на что снова получает удивление в незаинтересованном взгляде. Это не раздражает, потому что остаётся совсем не замеченным. Но продавцу нет никакого дела: продать одну пачку, либо целую коробку — ему от этого не убудется. А когда Тэхён тянется рукой к своей покупке, в разрывающей тишине улавливает с правой стороны от себя, всего в нескольких шагах, звук от висящего над дверью колокола. Ещё один гость. Заторможенно и машинально обернувшись на тихо струящуюся мелодию немного позади себя, Тэхён уставшим взглядом цепляется за странника в ночи. Его эмоции не ясны, всё ещё затуманены. Мрачные. Невероятно медленно мысли озаряются светом. Отдалённым теплом и неверием. Отсутствием доказательств, пока не прикоснулся и точно не понял, что не ошибся и умом не тронулся в самом плохом исходе собственного бытия. Тэхён молчит. Не благодарит продавца. Не шевелится. Дышит, но медленнее. Перестаёт так расточительно относится к кислороду. Хотя внутри давно уже задыхается. Ноги слабы, как и всё тело. Тэхён держится из последних сил, а после резко срывается с места, оставляет купюру на стойке с кассой, наспех кладёт коробку в рюкзак и проходит мимо незваного покупателя. Не смотрит, не оборачивается даже на зов собственного имени из уст этих родных. Нет высокомерия во взгляде: там только мучительная боль. Лучше в глаза не смотреть, обойти, сделать вид и притвориться, что не знакомы. Что не знаешь. — Тэхён? Позади повторение имени, данного при рождении, не прекращается. Тэхён хочет закрыть уши руками, лишь бы перестать это слышать. Родной голос режет внутри всё живое. Хочется исчезнуть. А после, собирая всю волю или её отсутствие в кулак, Тэхён срывается на бег. Да, тело не слушается и предаёт. Ноги подкашиваются, хотят разбить колени, включить защитную реакцию и инстинкты самосохранения. Но дело в том, что хочется нажать на красную кнопку самоликвидации. Так правильнее. Так легче. Тэхён так устал. От себя. Жизни. Дыхание сбивается, он знает, что силы на исходе, потому что снова не спал. Позади себя четко слышит чьи-то громкие шаги, которые постепенно переходят также на бег. Тэхён слышит на каком-то микроуровне, как хлюпает под подошвой наверняка тяжелых и массивных ботинок уже слякотный снег. Но не хочет думать о том, чтобы эти самые шаги сокращали расстояние между ним и его личной погибелью. Силой чужой руки Тэхён вынуждено тормозит по середине безлюдной дороги, громко дыша. Лёгкие горят от свежести ночного воздуха. Хочется кричать. Пальцы вцепились в правую ручку рюкзака, будто накрепко зашифровали неразгадываемый код. У Тэхёна точно нет ключей к этому замку. Чонгук его спрятал. Но куда — не сказал. Затем полуминутная отдышка прерывается грубым рывком за рукав зимней куртки куда-то в сторону. Толчком к себе. Непонятно, но справедливо. Он ощущает на периферии сознания, но точно не здравыми мыслями, что его припечатали к кирпичной стене старого дома почти за пару секунд, и зажали между крепкой грудью и моральной усталостью. Больше никуда не деться. Не сбежать. От себя невозможно, верно? — И долго ты так будешь от меня бегать, Тэхён? — дыхание сбито на нет. В голосе присутствует жестокость. Глаза любимого мальчика наполнены морем, волны которого он разгадать не в силах. Они громко бьются, царапаются. Отвратительное зрелище. Но а если ещё лучше приглядеться, то можно зацепиться за огонь в отражениях чёрных зеркал. Это противоречит природе сердца. Сейчас — точно да. Бег — лучший спаситель. Не совершить бы ошибку. Тэхён толкает Чонгука в грудь сильно и с заметным напором, а тот отшатывается назад под давлением рук, но кто собирается так быстро сдаваться? Это не война, не бой. Это не в стиле Чонгука. Не нужно ощущать и принимать всё это так. Под подошвой тяжелых ботинок снег тихо скулит, и собирается вокруг грязью. И Чонгук уже не тот девятнадцатилетний мальчишка со слабым характером, видящий мир воздушным, поэтому снова возвращает на место, пытающегося вырваться из этой глупой схватки своего мужчину, поймать в сети рук, пока его всеми остатками упорства пытаются от себя отгородить. Защититься? Тэхён физически не слабее Чонгука. У обоих в крови кипит злость и жуткое раздражение ко всему и ко всем. Потрясающая усталость. — Отвали, — так же безуспешно мужчина борется, ощущая затылком пронизывающий холод от толстой стены за его спиной. Рюкзак на плечах не спасает. Сквозь пелену из горьких слёз не в силах сфокусироваться на лице самого дорогого человека в этой чёртовой жизни. И не понимает почему он сейчас так сильно плачет. А Чонгук, что? Слишком прижал его, заблокировав все попытки сбежать от него. Тэхён брыкается и не на шутку заходится в громком плаче, смотрит в глаза, разрывая юную душу безмолвными просьбами освободить от этой ноши; извивается, словно что-то нестерпимо болит. Толкается, толкается, толкается. Почему словно? Так и есть. Но Чонгук прямо сейчас абсолютно непреклонен: держит за запястья своего мужчину грубо, сжимает, наверное, до красноты кожи, и пытается успокоить любимого насильственным путём. Сокрушается внутри зная, что это чудовищная идея. Тэхён заслуживает к себе только нежность и ласку. — Пошёл к чёрту! — Тэхён открывается перед Чонгуком совсем другим человеком: слишком уязвимым и хрупким. Хочется забыть умоляющее выражение лица, которое прямо сейчас разглядывает мальчик в этой тёмной ночи. А мужчина не перестаёт на импульсах толкаться, чтобы выбраться из сильных рук, что крепко держат и управляют процессом. Тэхён бьёт кулаками, ладонями по грудной клетке, в котором слишком нездорово быстро стучит чужое сердце. Внутри также сокрушается из-за своих же действий. Чонгук принимает все удары, как должное. Как подарки судьбы и тихую исповедь души не своей. Не сопротивляется, хоть так больно в области сердца. Рёбра сжимаются сильнее с каждым толчком изящных рук. Холодный воздух наступившей зимы дышать легче не даёт. Спирает лёгкие острыми иглами. Слёзы и интуитивная боль впитываются в кровь стремительно быстро. Воздушно-капельным путём. Так? Чонгук задыхается. Но хватку всё же ослабевает, отпуская оборону. Больше не нужно бояться, что от него сбегут. Сорвутся или ударят по лицу. Даже если случись именно так — не воспротивиться. Отпустит. Тэхён больно бьёт, сил в его руках достаточно, но он ни разу не позволил прикоснуться к лицу и набить синяки на любимой коже. Хотя уже давно мог бы размазывать красную жидкость по красивому лицу виноватого мальчика. Порывы сбежать утихают так же быстро, как разжатые тиски. Тэхён в ладонях прячет свое лицо, пока Чонгук отходит на пару шагов для чужого успокоения и создания личного пространства. Кусает губы и прячет свои глаза, лишь бы больше не делать так больно своему любимому человеку. Да, совершил ошибку, быть может. Не нужно было так резко, грубо, насильно? Секундная отвлечённость и глазами гуляет снова по длинным пальцам напротив. На улице всё так же холодно, тихо и зябко. Призрачные улицы выгоняют зайти и спрятаться поскорее дома. Согреть промёрзшую душу. Если это вообще возможно. Плечи Тэхёна содрогаются в уже стихшей грусти. Чонгук изо всех сил держит себя в руках, чтобы снова не прикоснуться. Успокоить. Не себя. Того, кто сейчас страдает сильнее всех на свете. Как помочь? Что сказать? Чонгук такой дурак. — Прости меня, пожалуйста, — шепотом раздаётся прямо в пяти сантиметрах от покрасневших от холода ушах. Хочется натянуть на голову капюшон, чтобы согреть. Но… — Я так больше не буду, обещаю. — Обещания надо сдерживать. Мальчик, ты обязан об этом знать. Чонгук позволяет себе ещё одну наглость и, возможно, хамство за сегодняшнюю ночь: подходит вплотную, оставляя легкий поцелуй на костяшках промёрзших пальцев в знак извинения. В ответ любимый содрогается на рефлексах. Ему так жаль, но как теперь докажешь? Тэхён реагирует машинально, когда на периферии сознания ощущает пустоту рядом с собой после. Слишком быстро и резко. Становится холодно. Глаза распахиваются в темноте улицы, ресницы мерзко слипаются от кристалликов правды. Но интуиция обманула, потому что никто никуда не ушёл. Это страх обманул и обвёл вокруг пальца, как последнего идиота. Как обычно? Снова. — Тэхён, прости меня, — пятится назад, руки сжимает в кулаки. Чонгук ненавидит себя прямо сейчас. Но любая агрессия возникает от подавления эмоций и истинных чувств. — Я… господи, — голос дрожит, выдаёт, предаёт и толкает ко дну. А после делает ещё один шаг назад: хочется сбежать. Исчезнуть. От тошного осознания происходящего. От самого себя, глупого. Уснуть бы навсегда. Не должно быть так нечеловечески больно. Тонкие холодные пальцы цепко ловят в руках холодную ткань пуховика и тянут к себе — назад. Для себя. Уже не осталось слёз. Море в глазах остановило волны. Солью обжигает, но это мелочи по сравнению со всей дырой в груди. — И кто тут из нас бежит? — притягивая Чонгука к себе одной рукой, Тэхён смотрит прямо в глаза, чтобы не потерять контакт с душой напротив. Давно уже утонул в этом омуте чёрном, так и не научившись плавать. Демоны ловко голову вскружили. И они ему не друзья. Голос хрипит где-то в самом начале, пока тональность не достигает пункта назначения: прыгают буквы, скачут наперегонки. Чонгук поднимает глаза, виновато гуляя по чужим зрачкам. Хочется отвезти взгляд, но не может оторваться. Кусает губы, понимает, что это плохая привычка: иллюзорно успокаивать разодранные нервы. Прикасаться нельзя? — Я так соскучился, — и испугался знатно; шепчет, внутри так боится сделать что-то не так. Не то сказать, ранить. Снова обидеть. Чонгук не предпринимает никаких лишних действий, хотя горит внутри фейерверками желаний. Он контролируют лишь рефлексы. — Боялся, что снова тебя потеряю. У Тэхёна в глазах понимание и такой же лютый страх совершить ошибку. Будто это не он пять минут назад кричал и извивался в руках своего мальчика, выставляя на показ все свои ранее скрытые слабости. — Я хочу, чтобы ты ушёл. — твёрдо, решительно. Прямо лезвием по самому сердцу. Чонгук машинально тянется рукой к левой стороне груди. Хмурится. Тэхён это видит. Замечает. Отзеркаливает выражение любимого. Скрывает боль за суровостью и холодом во взгляде: там стужи и морозы неземные. У Чонгука края собственной Вселенной трещат по швам. Трескаются. Больше нечем спасаться. Только прыгать теперь в бурлящий огонь, как в жерло вулкана. Кулаки самопроизвольно сжимаются и разжимаются. Желваки ходят ходуном. Не от того, что злится. От того, что боится. Переживает. Не за себя. Плевать он хотел, как выживет теперь. Он же постоянно всё для любимого, любимому. Тэхёну. Переживёт? Нет, так? — Ты снова меня гонишь, — сквозит в голосе обидой. Вопросами и едким непонимаем. Но не обвиняет и не осуждает. — Есть что-нибудь интереснее? Или это всё, на что ты способен, хён? — в тоне прослеживается сталь. Редкие машины разрезают диалог мелодиями зимних шин. Чонгук старается сосредоточиться на звуках отлетающего от колёс грязного гравия по узкой дороге. Лишь бы не вслушиваться в этот бред. — Больше не приходи за мной, — снова жесткость и властность. Откуда же он, чёрт возьми, взялась?! Тэхён действительно думает, что Чонгук дурак? Полный придурок? Непроходимый тупица? — Ты это серьезно сейчас, Тэхён? — теперь настала очередь Чонгука пускать холодные моря по венам. И в глаза так смотрит, словно его прямо сейчас предали. Прожигает роговицу напротив. Совладать с дрожью по всему телу становится слишком невозможным действием и мысленным приказом. Он ведь всегда подставит своё плечо, заведомо зная, что у того в руках будет нож. — Ты совсем дурак? — ещё тише, но слишком громко для такого расстояния между их лицами. В пустоте улиц. Мужчина взгляд на себе держит стойко. Дышит часто, размешивая холодный морозный воздух теплотой. Грудь вздымается часто и быстро. Это видно сквозь куртку. Чонгук хочет в этом паре задохнуться. Вобрать в себя каждый вздох любимого. Вот только ирония в том, что ему не позволяет это сделать самый родной. Человек. — Похоже, что я тут с тобой играю? Так и есть, хён. Всё это похоже на жестокую игру. — Ты меня бросаешь? — Чонгук правда хотел звучать не так жалостливо, но промёрзшее горло решило всё за него. Задавать этот вопрос не хотелось априори и никогда, но почему только Тэхён держит в руках скрытые козыри? Манипулирует? Прямые ресницы содрогаются на короткий миг. Пальцы тянутся к волосам, чтобы хоть как-то отвлечь себя от мучений. Тэхён стойко держится перед своим таким же храбрым мальчиком, который выглядит, словно в нём больше не осталось света. Тепла и жизни. — Я прошу оставить меня, — а лучше если нет. Никогда. — Причина? — Чонгук устал терпеть смену настроения, как будто Тэхёна кто-то постоянно подменивает. — Что я сделал не так на это раз? — злится. Тёплый пар разрастается, соприкасаясь с холодным воздухом. Но дышать всё равно нечем. — Твоя безопасность, — есть ли смысл лгать? Но нельзя раскрывать все карты. — Ты защищаешь меня от себя же? — в глазах у мальчика плескаются волны вопросов: они леденят душу и замораживают ни в чем неповинное сердце. — Тэхён, расскажи всё как есть. Меня заебали твои секреты, — на взводе не только Чонгук. У Тэхёна руки в кулаки собираются после того, как он отпускает из своих цепких пальцев куртку. Отстраняется. — Не выражайся, — и снова этот родительский указ. Сколько же можно? Терпеть. Назад пути уже нет. Тэхён мёрзнет, потому что слишком легко одет для подобной погоды. Чонгук это видит по красноте чужого носа и алым щекам. Рассматривает лицо, а затем снимает со своей головы шапку цвета земляники, чтобы после подойти к мужчине ближе и натянуть её тому на голову. — Не указывай, что мне делать, — Чонгук не грубит, Тэхён это понимает. Просто мальчик пытается дать понять, что упрямый, чёрт возьми. — Если есть от кого меня защищать, давай разберёмся с этим вместе? — Чонгук ни черта не понимает, а любимый не даёт возможность решить это уравнение. А после его руки прокрадываются к пояснице Тэхёна, чтобы отлепить наконец-то мужчину от жутко холодной стены. К себе. На себя. А тот жмурится сначала, но потом глаза распахивает, потому что их носы соприкасаются в непростительной близости, а дыхание смешивается воедино. — Уходи, — снова приказ. — Держусь изо всех сил, чтобы не поцеловать тебя, — мальчик умеет провоцировать и давить на болевые точки. А она у Тэхёна всего одна — это Чонгук. Тэхён внутри страшно боится и загоняется, что Сокджин следит за ними прямо сейчас. Уже начал страдать паранойей: в каждой тени видеть злодея. А что если этот ублюдок выйдет из-за угла, когда он оставит своего мальчика совсем одного? Прогонит прочь. Сносит крышу. — Отойди, — руки толкают снова назад. Чонгук с места не двигается. Упрямец. — При условии, что буду к тебе приезжать каждый день, — снова свои ультиматумы. Не собирается уступать и проигрывать. Уже один раз потеряли друг друга. — Как ты нашел меня? — у Тэхёна губы обветрились, а Чонгук не может перестать об этом думать. Невыносимо хочется коснуться. Но… — Это мой секрет. Твой секрет может нас погубить. — Я люблю тебя, Тэхён, — снова такой надеждой впивается в сознание. Душит. Тэхёну снова нечем дышать. Все его мысли буквально заняты Сокджином. Он ощущает себя оголённым нервом, к которому нельзя прикасаться — убьёт. Остаётся плотно прикрыть веки, выдохнуть устало, ощущая макушкой холод сквозь тёплую шапку, которую так заботливо одел ему его мальчик. Противиться не было смысла. Смысл остался только спаситесь. Вместе. С Чонгуком. Тэхён всё же толкает мальчика от себя. Фактически отпихивает, хватается за ручки рюкзака и бежит прочь, не оглядываясь. Почему-то есть чувство, что именно он — повод. А Чонгук всего лишь причина. Так что нет опасности. Пока нужно уходить. …потому что непременно захочется остаться. Нельзя. Там где-то демоны бродят. А души свои необходимо постараться спасти. Не знаешь ведь, где водятся монстры в ночи. Тэхён обязан защитить Чонгука. На себя плевать. Всё для него. О нём. Главное, не топить себя в этом море, чтобы не утащило в неразгаданные глубины. А Чонгук, что? Так и стоит на месте, глядя перед собой: там пусто и холодно. Нельзя сдаваться, опускать руки. Не время. И оно никогда не настанет.