Эониа

До сих пор он молчал лишь потому, что боялся натолкнуться на предрассудки и непонимание. А теперь, побуждаемый телесной слабостью и глубокой потребностью в исповеди, он был похож на художника, который долго отделывал и шлифовал свое произведение и вот, наконец, понял, что пришла пора выставить его напоказ, открыться людям. Альбер Камю Меж тонких пальцев тлеет сигарета, пока старательно выдыхаемые клубки пара, создают вокруг лица прозрачную стену из тревог. Чонгук стоит около дома, где живет Тэхён. Откуда он узнал адрес? Просто выследил того на свой страх и риск. Да, возможно, это по-детски и нелепо, но на войне все средства хороши, так? Ему совсем не всё равно, что мужчина наказал ему не высовываться для его же блага, но что поделать, если душу разрывает от тоски? И почему он должен слушаться? Не зная, что происходит, сложно сидеть сложа руки. Чонгук не может ждать. Так долго. Сейчас не тот момент и время. А когда в окне, на третьем этаже, жилого дома включается свет, мышцы по всему телу напрягаются и просят сделать хоть что-нибудь, чтобы перестало так терзать внутри сомнениями, что пришёл сюда не зря. Чонгук облокачивается затылком о кирпичную стену, спрятав руки в карманы тёплого пуховика. Прикрывает веки и устало вздыхает. Его ресницы трепещут в неверии, что он здесь: почти и совсем рядом с ним. Страшно хочется курить. А когда интуитивно ощущает рядом с собой чье-то присутствие, распахивает глаза, скорее, на автомате, но не из-за чувства страха, а потому что почувствовал родное рядом с собой. — Ты что здесь делаешь? — Тэхён старается так сильно не повышать голос, но у него плохо получается. Тональность скачет от самой тихой до средне высокой. Он чуть ли не шикает на Чонгука, словно тот пёс, которого нужно срочно прогнать с квартирной площадки. — Что я тебе говорил? — голос строгий, взгляд такой же. Осуждает? Просто злится. Хмурятся брови, в глазах искрит раздраженность из-за чужого непослушания. Чонгук это чувствует, но ни капли себя виноватым не считает. В чём же его вина? Любить — не грех. — Соскучился, — как есть. Чего таить? — А если ли бы с тобой… — любимый не договаривает, осекается на секунду, но будто что-то резко вспомнив, оглядывает местность по сторонам, словно кто-то может сейчас за ними следить. Чонгук наблюдает рождающийся страх в родных глазах. И ничего не понимает. Это пугает больше всего. — Иди за мной, — хватает рукой за запястье и грубо тянет за собой, ведя Чонгука в сторону входа в жилой дом, словно провинившегося ребёнка. А Чонгук только рад. Улыбается. Глупый. Они поднимаются в полной тишине, в подъезде тихо и темно до тех пор, пока датчик света не срабатывает, почувствовав гостей, и не озаряет этаж с квартирой, где пока что обустроился Тэхён. Чонгук даже не успевает обвести взглядом лестничную площадку, оценить, как за его спиной резко, но негромко закрывается входная дверь. Чонгук машинально жмурится, слегка испугавшись звука. Неожиданно. Тэхён какой-то странный. Не только сейчас и не только сегодня. Что происходит? — Что происходит? — из мыслей прямо в реальность. Чонгук не двигается с места и остаётся стоять у порога спиной к двери. Наблюдает за Тэхёном, который почему-то тяжело дышит, хотя прошли они всего ничего: три этажа. В карамели глаз переливается еле заметные фонари сквозь задвинутые шторы. Неужели Тэхён прячется? От кого-то… — Не могу больше терпеть, — получается шепотом, чтобы не оглушать беспокойную тишину. Холодные пальцы после уличного зимнего холода впиваются в плечи Тэхёна, которого к стене толкает Чонгук. Впечатывает гулко, сам льнет, ищет губами губы: в такой темноте он промахивается раз, а после всё-таки ловит. Тэхён толкается, сопротивляется, но Чонгук же понимает, что это неправильные чувства. Что его снова гонят, но совсем этого не желают. Тэхён желает другого. Длинные пальцы зарываются в мягкую копну волос мальчика абсолютно взаимно, слегка оттягивая чужую голову назад в тоскливой страсти. Они тоже сдаются, как их хозяин, у которого нет контроля, если дело касается его Чонгука. Он отвечает на поцелуй, потому что тоже до жути соскучился. Сколько они не виделись? Почти полтора месяца. То есть для них — целая вечность. Мальчик теряется. Снова. Опять. Кусает нижнюю губу любимого, а потом зализывает в знак извинения. Языки мокро и жадно друг в друга вплетаются, Чонгук чувствует, как стекает слюна по подбородку, которую после языком ловит Тэхён. Проворные руки расстегивают пуховик на нём, затем он срывает и с себя верхнюю одежду, потому как в ней стало слишком жарко. Возможно, вина не в ней. Лёгкие начинают гореть и молить о кислороде. Воздух заканчивается. А Тэхён отстраняется. И всё-таки толкает Чонгука плечом, чтобы отойти в сторону. Что это было? Что за миллисекундная изменчивость поведения? — Не уходи вот так, — голос теряет уверенность. Чонгук снова не знает, что делать и как помочь. Слишком много чувствует. Слишком многого не знает. Тэхён стоит спиной к нему. Никто из них даже не потрудился снять обувь. Чонгука это беспокоит меньше всего прямо сейчас. А ещё он понимает, что ему больно. В эту самую секунду. Он не чувствует обиду или что-то подобное. Он чувствует именно мерзкую боль. Когда тебя предают. Отвратительно. — Послушай, Тэ… — Это ты меня послушай, Чонгук, — снова строгость в тоне и неприятная сталь где-то в районе рёбер, словно глубоко тычут пальцем прямо в ещё незажившую рану. Вот как он так быстро меняется в эмоциях? Чёртов актер. Хочется обнять себя за плечи. — Тебя не должно здесь быть. Мы с тобой тогда договорились, Чонгук. — Я тебе ничего не обещал, — теперь голос Чонгука приобретает бесцветность, но не равнодушие. Ему точно сейчас в сердце нет места. — Знай, что я буду приходить до тех пор, пока ты не расскажешь, что, блять, с тобой происходит. Снова ругается. Снова нет сил сопротивляться. Чонгук видит как Тэхён хмурится, даже со спины. Не понравилась фраза? Да, Чонгук матерится, представьте себе. А после мужчина поворачивается лицом к нему и просто смотрит: пытливо, пленительно, строго. А вот Чонгук просто смотреть не готов, потому что в глазах напротив огромное море чего-то невысказанного и тёмного. Затягивают в себя, словно водоворот сладкой печали, из-за которой у него в истерике сжимается сердце. Взлетает пульс. Если бы он знал, что происходит, стал бы на один процент спокойнее спать. — Сними обувь, — уже скидывая со своих ног холодные ботинки, Тэхён снова оставляет Чонгука одного, скрываясь в гостиной, предварительно включив свет в парадной. Ни прочитать, ни догадаться о чём его мысли. Чонгук следует за ним. Ведомый им, конечно. Ведомый. Хоть на край света. Его предчувствие подсказывает, что сегодня он явно не уснёт. По крайней мере, спокойным сном. Когда он проходит в не просторную гостиную, то только тогда обращает внимание, что действительно все окна плотно закрыты шторами, но от этого квартира не становится неуютной или пугающей. Она хоть и небольшая, к каким апартаментам не привык Тэхён, но всё же в ней есть свой тёплый очаг. Чонгук чувствует себя здесь в безопасности. Это главное. Головная боль пульсирует где-то в висках тревожностью за Тэхёна настолько невыносимо, когда хочется сжать её или крикнуть куда-нибудь внутрь себя, чтобы прекратила так болеть. Чонгук как обычно не выдерживает первым и обнимает Тэхёна со спины, протискивает руки через его, сцепляя их на животе. Кладёт голову ему на плечо и прикрывает веки, но это действие не приносит долгожданного спокойствия. Значит, копать надо дальше. — Спасибо, что с тобой всё хорошо, — крепче сжимая свои руки кольцом на талии мужчины, Чонгук устало вздыхает прямо в ухо, словно только что сбросил с плеч неподъемный груз. — Я думал, что сойду с ума без тебя всё это время, Тэхён, — уже шепотом. Я тоже. А когда Чонгук медленно открывает глаза, Тэхён уже стоит к нему лицом. Зрительный контакт сегодня не приносит в сердце покоя: там бури, разливаются океаны, пылают пожары. Есть то, что тревожит до дрожи. Чонгук не понимает что. — Мы от кого-то прячемся? — на микроуровне ощущается беспокойство. Чонгук замечает, как сильно напряжены мышцы лица Тэхёна. А после он облизывает обветренные губы. Отводит взгляд, но от него не отходит. — Ты хочешь что-то рассказать мне, но не можешь? Тэхён лбом упирается в правое плечо Чонгука и тяжело выдыхает, пока его мальчик не знает что и думать. Реакция любимого. Значит, попал в точку. — Мне страшно, Чонгук, — голос звучит слишком тихо: где-то на грани слышимости. Но Чонгук расслышал каждое слово четко. Они произнеслись в ушах с оглушительным громом. — За тебя. Руки ближе к себе прижимают, чтобы согреть и укрыть от того, что так пугает теперь и душу Чонгука тоже. Тэхён не сопротивляется, но прижимается теснее, зарываясь лицом в тёплую шею. Они просто стоят так и обнимаются. Чонгук понимает, что нельзя заваливать вопросами. По крайней мере не так быстро. Тэхён сейчас ощущается особенно хрупким. Невыносимо хочется получить ответы, которые сейчас так жизненно необходимы. Но стоит переждать. Цветочек сам должен раскрыться. Насилием его можно лишь погубить. — Я люблю тебя, мой хороший, — Чонгук гладит по спине одной рукой, а второй зарывается в волосы. Он не знает сколько они уже так стоят, но готов так провести всю оставшуюся жизнь, пока Тэхён не придёт в себя хоть немного. — Я рядом и со мной всё в порядке, видишь? Тэхён поднимает голову с плеча, чтобы встретиться взглядом с глазами любимого мальчика. Заторможенно моргает. Можно было бы предположить, что дело в недосыпе, но это не то и не так. Затем он отстраняется, переплетает пальцы с Чонгуком и ведёт в свою спальню, подгоняя того подняться с пола и последовать за ним. Комната встречает ночной прохладой, сразу же пуская мурашки по телу. Чонгук ёжится. Неприятно. Скорее бы согреться во всех смыслах слова. Тэхён приглашает сесть рядом с собой возле кровати на полу. Никто не противится. Почему-то так начинает казаться, что будет легче высвободить свою душу. Тэхён всегда так делал: когда ему было слишком плохо, он приходил в свою комнату, садился на пол и говорил. Начал практиковать такое после выхода из комы. Просто говорил с самим собой, рассуждая о своих переживаниях вслух, чтобы расставить мысли по полочкам и найти ответы, которые приходили, но не сразу. — Иди сюда, — притягивая одними лишь пальцами Чонгука за толстовку к себе вплотную, Тэхён взглядом передаёт, что его необходимо обнять. Да хоть целую вечность. Готов провести в его объятиях. — Мне нужно признаться тебе, — Чонгук даже не думает о том, что сейчас, возможно, Тэхён просто скажет очевидную вещь, что он его больше не любит, или что-то в таком духе. Даже будь это так… останется только принять, но не смириться. Хотя нет. Чонгук такое не примет. Никогда. Потому что они на всю оставшуюся вечность друг другу принадлежат. — У нас будет ребёнок? — Чонгук шутит даже в такие моменты. Иногда ему кажется, что после любви, только юмор способен спасти этот мир. Тэхён давит улыбку, но не даёт эмоциям выйти и показать всю истинность. Эта улыбка, скорее, горькая. — Чонгук, я не такой прекрасный, каким ты меня считаешь, — мужчина опускает голову на плечо своего мальчика, потому что так легче говорить. В глаза — сложнее. — Ты правда ждешь, что я подтвержу твою мысль? — тут брови хмурятся, а пальцы сильнее впиваются в домашнюю кофту Тэхёна. Чонгук злится. Это очевидно. — Спустя стольких лет отношений с тобой? Ты серьёзно? — Хосок стал работать со мной, когда я начал думать как бы организовать тебе самый лучший день рождения, — в сентябре? Париж… Тогда Чонгук действительно ни разу не слышал, что-либо о некоем Чон Хосоке. Значит, Тэхён говорит правду. А после он машинально прикрывает глаза: слишком больно вспоминать те года, когда произошло самое невозможное в их жизнях. Он всё ещё ненавидит Францию. Всей душой. Тэхён интуитивно улавливает, что его мальчик напрягается. Мышцы выдают взволнованность. Или нервозность. Ревность? А может, всё вместе. — Поэтому, — он старается включить всю свою догадливость, чтобы выстроить правильную цепочку событий. Разгадка близка. Необходимо запостись терпением и внимательно слушать. Все последующие детали будут важны. Чонгук наконец-то узнает в чем всё-таки дело, — ты не успел мне о нём рассказать? — это всего лишь предположение. Чонгук не пытается оправдать действия Тэхёна. Нужно включить максимальное здравомыслие. И не давить. Принять и понять. — Не успел, потому что думал только о нашей поездке, — голос Тэхёна звучит спокойно, но Чонгук грудью ощущает чужое бешеное сердцебиение. Сердце никогда не обманывает. Также он понимает, что мужчина не оправдается сейчас. Говорит всё как есть. Правда за правдой. Становится тяжелее. — Волновался очень. Твой день рождения был для меня превыше всего. И есть до сих пор. Я хотел сделать тебя самым счастливым в тот день, — Чонгук поглаживает по спине любимого и не перестаёт этого делать, чтобы успокоить. Он только предполагает, как сложно и тяжело сейчас Тэхёну рассказывать то, о чём молчал годами. Думает, что с подобной задачей справился бы хуже. И как доказать любимому человеку, что его присутствие в этом мире — уже счастье всех богов? — Он был рядом с тобой те два года отсутствия? — нужно подбирать и задавать подходящие вопросы. Осторожнее быть. — Да, — Тэхён прижимается к Чонгуку ещё сильнее. Мальчику становится сложнее дышать, но он не собирается ослабевать чужую хватку. Пусть. Это, видимо, страх на интуитивном уровне. Страх снова лишиться. Потерять. И он абсолютно обоюден. — Я буду благодарен ему за это всю оставшуюся жизнь. Чонгук тоже. Не смотря ни на что. — Ты его любишь? — получается так, что Чонгуку тоже дали право задавать вопросы, но аккуратно и хорошо подобранные? Ведь его уже так долго мучают вопросы, которые съедали весь оставшийся свет внутри. Чонгук чувствует копошение со стороны, а после Тэхён поднимает с его плеча голову, чтобы заглянуть в глаза. Страшнее всего сейчас услышать положительный ответ от самого любимого человека на свете. Дыхание сбивается, а пальцы выдают чужую дрожь и тревогу. Тэхён это видит, понимает. Чувствует. Поэтому берёт его руку и переплетает пальцы, чтобы слегка сместить фокус. Это работает, но совсем немного: Чонгук перестаёт терзать свои губы. Отводит взгляд, часто моргает. Выдаёт всего себя начисто. — Люблю, — одно слово, а боли внутри целые океаны. Пожалуй, пора бросаться в омут обречённых надежд. потому что Тэхён после возвращения так ни разу и не признался во взаимности чувств… Чонгук порывается встать на ноги из-за неконтролируемых эмоций. Он не импульсивный, эта роль уже занята кем-то другим. Но сейчас прошибает так, что хочется просто исчезнуть, лишь бы перестало так болеть, саднить вновь раскрывшиеся раны. Увечия возвращаются в гости. Голова кружится. Тошнит. Тянет вниз. Безумно хочется обнять себя за плечи. Но Тэхён не даёт сбежать. Держит за руку крепко, притягивая к себе назад насильно. И снова властно. Для себя в себя. Всё понимает. Взрослый ведь. — Я люблю Хосока, как лучшего друга, который не бросил меня в самые сложные времена, — крепче сжимая холодные пальцы, Тэхён смотрит в глаза уже настойчивее, потому что знает, что его мальчик сейчас на таком же уровне хрустальной уязвимости: любое слово, любое действие может ранить без труда. И принимает некоторые признания на свой счёт. Глупый. — И я уверен, что уже никогда не бросит. Чонгук только сейчас понимает, что плачет. Потому что Тэхён тянется к его лицу подушечками пальцев, чтобы вытереть солёную тропу обид и прожигающей ревности. Эмоции не спрашивают разрешения, чтобы показать свою боль. Они просто ранят. И кто из них сейчас должен плакать? Оба. — Думаю, — глаз не открывая, Чонгук смахивает с щёк оставшиеся слёзы самостоятельно. Снова разнылся, как чёртова истеричка, — он считает иначе, — медленно открывая глаза, Чонгук смотрит в карамель напротив, чтобы после отвезти взгляд в сторону и уткнуться им в шторы нежно-персикового цвета. Лишь бы занять свои мысли другим, пока они его не задушили. — Чонгук, — проведя тыльной стороной ладони по щеке своего мальчика, Тэхён обращает на себя чужое внимание. — Ты — единственная причина почему я всё ещё дышу. Всё ещё дышу. Нервы на пределе. Страшно хочется курить. Обоим. — Тэхён, где ты был те два года? — теперь Чонгук может услышать настоящую правду? Может? Лёд тронулся. Мужчина опускает взгляд, дышит тяжело. Чонгук наблюдает за его реакцией и она ему заранее не нравится. Они оба сейчас словно на краю пропасти: один неверный шаг — смерть для двоих. Весь этот разговор — сгусток непосильной тяжести, который они должны перенести вместе на своих хрупких плечах. Как же тяжело открыть рот и что-то произнести. Невидимый комок не даёт спокойно дышать, говорить, быть. Тэхён слишком крепко и цепко хватается за ткань толстовки Чонгука, словно это сумеет спасти. Напрягается и не отводит от пушистого ковра взгляд. Гипнотизирует его. Мечется. Душа Чонгука внутри мечется не меньше. Видимо, Тэхён сильно борется с самим собой, чтобы взять себя в руки. Чонгук не знает как и чем помочь любимому. Его сердце сжимается в тисках и горит в агонии беспомощности. Поэтому он может лишь притянуть его к себе снова, чтобы крепче обнять, погладить по спине, и запустить пальцы в копну волос. Дрожь проходит по его коже. Когда его тело перестанет так реагировать на прикосновения с любимым мужчиной? — В коме, — Тэхён дрожит в руках Чонгука. А Чонгук хочет кричать, разодрав горло. Удивляется, как так спокойно можно в подобном признаваться. Он бы не смог. Что? Почему так больно? Коме? Пожалуйста, Вселенная, прекрати так мучать. Это не смешно, нет. А если сердце от боли откажет? Не выдержит? — Ровно один год, — Тэхён по инерции всё ближе и ближе жмётся к Чонгуку, словно он его личный спасательный круг, что не даст утонуть. И не «словно». Это чистейшая правда. Неоспоримая. — И ещё один ушел на реабилитацию, — тон спокойный и бесцветный, но Тэхёну тоже хочется кричать. Волком взвыть. Разодрать на себе что-нибудь, дабы перестало ныть и разрывать ощущениями. Но нельзя. Чонгуку станет больнее. Есть ли в этом теперь хоть какой-то смысл? Ведь так и не удалось уберечь. Ни себя. Ни его. — Меня буквально спасли от смерти. Моя кожа сильно обгорела в огне, Чонгук, — опуская глаза, Тэхён пытается сосредоточиться на паркете. — У врачей не было другого выбора, как заживо пересадить мне кожу, — Чонгук задыхается. Как теперь жить дальше? После такого… Осознание бьёт по затылку. Чонгук жмурится, плотно прикрывая веки. У него до тошноты кружится голова и сердце готово вырваться из груди, руки онемели от страха. Это невозможно… Какая к чёрту кома?! Нет, это бред какой-то. Не верит. Злая шутка, да? Сейчас бы нервно рассмеяться, но только вот кричать хочется больше. — Чонгук, ты в порядке? — Тэхён чувствует своего человека, который оцепенел. Дышит через раз. Пора спасать. — Эй, эй, посмотри на меня? — такие же холодные пальцы ложатся на лицо, а глаза мечутся по глазам Чонгука, который находится словно в прострации. Взгляд затуманен. Разум тоже. Отключка от реальности и полное отрицание во взгляде. — Тэ… — накрывает своими ледяными ладонями его надежные руки и также мечется взглядом, чтобы ухватиться хоть за что-нибудь, пока не потерялся в темноте собственных ощущений, которые жадно в себя хотят поглотить, — я… Тэ… — Т-ш-ш, — поглаживая большим пальцем по щеке, Тэхён улыбается уголком губ, чтобы успокоить, — все хорошо, я рядом, видишь? — это неправильно. Неправильно вести себя так. Кто кого тут должен успокаивать? Чонгук, соберись. Тэхён кладёт его ладонь на свою грудь: там, где сердце разбивает рёбра ударами. Избитый жест, но очень действенный на все времена и века. — Я… я не знал, что… — и снова солёные тропы по щекам. Чёрт. Запинается на каждом слоге. Сегодня он правда уснуть не сможет. Как теперь жить дальше? — Тебе было очень больно, родной? — Чонгук хрипит и сквозь слёзы борется с самим собой, чтобы не разлиться океаном боли. Хотя он уже. Знает же, дурак, что было больно. Зачем спросил… Нельзя. Перед Тэхёном он обязан быть мужественным и храбрым. Как минимум не тупить. Но что-то пошло не по плану. — Не очень, — поглаживая одной рукой волосы мальчика, Тэхён второй обнимает за плечо. Ложь во благо. Этот тот самый случай. Как ему тогда было невероятно больно во время операции лучше не стоить озвучивать. И то, как сердце предательски сдалось и кинуло в бессознательный сон на целых триста шестьдесят пять дней. Как он внутренне застыл от болевого шока и жаждал перестать дышать навсегда, потому что невыносимо вынести, выдержать… Как будто тебя держат под открытым огнем, а твоя задача выжить. Лучше промолчать. А после сам целует в уголок дрожащих губ, от чего Чонгук прикрывает веки машинально. Тэхён держится изо всех сил, чтобы не расплакаться самому. Солёный океан нестерпимо жжётся в уголках уставших глаз. Тогда разговор точно не сможет продолжиться. А нужно идти дальше. Уже нет пути назад. — Со мной были самые лучшие врачи. Тебе не о чем волноваться, — и если бы сердце можно было залатать, чтобы стало как новое, Тэхён бы, наверное, давно уже оправился. И исцелил любимого. — Это случилось… — В Париже, — тон уже слегка меняет окрас. Чонгук ловит лёгкую дрожь, и цепляется рукой за пальцы Тэхёна сильнее. Просит помочь на каком-то микроуровне, не видным для человеческих глаз. Чонгук задушено дышит, глотая слёзы. Пытается сфокусировать взгляд, и гадает почему он разошелся в рыданиях. Да что ж это такое… А после свободной рукой стремительно смахивает свою боль с лица, но слёзы текут вновь и вновь, не останавливая свои горячие потоки. — Если честно… — Тэхён переходит на шепот, смотрит в глаза, часто моргая. Плачет тоже. Понимает. Становится всё равно, что слаб и уничтожает броню силы, — мне тогда не хотелось жить, Чонгук, — переходит на полутона: слова срываются с губ с мучительной болью, словно физически проходятся по сердцу остриём ножа. Они тяжелы по весу. Чонгук резко дёргается от услышанного, как будто прошибло током где-то в области груди без малейшего предупреждения, кольнуло рапирой, иглой вонзилось в мягкое сознание, что а если бы?.. — Нет… — хватается ладонями за лицо Тэхёна, чтобы заставить на себя посмотреть, — …нет, милый, нет… зачем? Зачем ты такое говоришь, Тэхён? — сквозь всхлипы, Чонгук переходит на умоляющий тон, потому что никак не получается говорить нормально. Нельзя же о смерти говорить вслух. Его словно душат невидимые руки. Нечем дышать. Голова идёт кругом, хочется удариться ей об стену, лишь бы перестала так стучать, господи. — Как же… нет… милый, послушай… Тэхён, ты… я… — Иди сюда, — холодные длинные пальцы тянут на себя, а Чонгук абсолютно ведомый, падает на широкую надёжную грудь, в которой громко стучит сердце, что могло перестать это делать в любую секунду два года назад. Это невыносимо осознавать. Мозг отказывается и сопротивляется что есть силы от услышанной правды. Что ж, Чонгук, ты хотел честности и правды? Получай. Только не забывай, что она может быть горькая на вкус и тяжелая на вес. — Всё хорошо, мой хороший, — гладит по волосам, по спине между лопатками, затем переплетает пальцы, старается отвлечь Чонгука от внутренних терзаний: Тэхён уверен, что того сейчас разрывает изнутри, потому что чувствовал то же самое, когда очнулся после длительного сна и первым делом желал увидеть Чонгука больше, чем хотел дышать. — Всё хорошо, мой мальчик, — голос Тэхёна успокаивает, смиренность в его тоне убаюкивает. И пугает. Чонгук действительно потихоньку приходит в себя, рвано дыша, всхлипывает и крепче хватается за руки мужчины, льнёт в объятия плотнее и ближе. Ощущает себя на краю пропасти. — Мне так жаль, — шепчет прямо возле уха. — Я сожалею, что меня не было рядом, Тэхён, — больно впиваясь пальцами в предплечье, Чонгук кусает губы вновь и вновь. Истерзал их до мелких трещин. Они раскраснелись совсем. — Прости меня, пожалуйста… — Эй, — беря его лицо в ладони, Тэхён заглядывает в глаза, чтобы чуть строже сделать замечание: — ты ни в чём не виноват, слышишь? — гладит большим пальцем по щеке, пока Чонгук прикрывает веки, как котёнок и тяжело выдыхает. Тэхён наблюдает за его вздымающейся грудью, а после подносит одну руку к своим губам и оставляет нежный поцелуй на кончиках пальцев. Ему жизненно необходимо чувствовать тепло чужого тела и касаться, касаться, касаться. Всегда. Всю жизнь. Всю эту вечность. — Тэхён, — высохшие слёзы неприятно тянут кожу. — Я так люблю тебя. Тэхён, я… люблю тебя. Руки Тэхёна сильнее к себе прижимают, а затем он начинает оставлять рандомные поцелуи по лицу, носу, лбу, волосам, бровям, по скуле, а после губами находит губы, чтобы увлечь в ласковый поцелуй. Чонгук идёт к нему, тянется, цепляется пальцами отчаянно, словно если его отпустить, то разобьётся непременно, а Тэхён готов сгореть от того, что его мальчик всегда за ним, с ним, для него. На всё готов. Даже сорваться с пропасти. — Ты кого-то боишься? — оторвавшись от губ, Чонгук неосознанно говорит тише, наверное, потому что тоже боится повышать голос? А если действительно они оба под чьим-то прицелом? Тогда Чонгук подставит свою спину, в обиду не даст. Но отдаст свою жизнь, если такова будет их участь. — Я его не боюсь, — устроив ладонь на правой щеке мальчика, Тэхён гладит ненавязчиво. — Мне страшно лишь за тебя одного, Чонгук. — Почему? — очевидный вопрос, но сложный для объяснения. Чонгук терпеливо ждёт и разглядывает потускневший свет в глазах напротив, обводит взглядом длинные прямые ресницы, которые хочется ощутить под подушечками пальцев. Такой красивый, даже когда безумно уставший. Природную красоту ничем не испортишь. — Мне угрожают, — рассказывать об этом оказалось намного сложнее, чем Тэхён предполагал, но он ни о чём не жалеет. Это рано или поздно должно было случиться. И хорошо, что это произошло сейчас, пока не стало слишком поздно. — Мне угрожают тобой, понимаешь? — Кто? — голос Чонгука становится злее и серьёзнее. — Намджун с Чимином знают об этом? — каждая мышца на его лице напрягается. Руки тоже. Тэхён именно поэтому и не хотел вообще ничего рассказывать, чтобы избежать вот такого вот выражения лица. — Ты только покажи мне этого ублюдка, я… — Теперь я не знаю, как мне тебя уберечь. — Чонгук несмотря на то, что до ужаса озадачен теперь и этой новостью, подмечает, что Тэхён говорит лишь о его безопасности. — Что мне теперь делать? — Тэхён опускает голову вниз, переставая гладить по лицу. Это выглядит невыносимо. Мужчина похудел за этот месяц и выглядит безмерно уставшим и измученным этой жизнью, но даже ни разу Чонгуку не пожаловался о том, что он носит внутри себя слишком непосильный груз. Ношу. Восхищается своим человеком. И ненавидит себя. — Тебе, — выделяет, — ничего не надо делать, — ладонями поднимая лицо Тэхёна, Чонгук смотрит в его глаза решительно, но ласково и заботливо. Мягко, как он только умеет. — Мы вместе будем что-то делать, хорошо? — мечется взглядом по глазам любимого, которыми невозможно налюбоваться. В них переливается вечерний закат, смешанный с зёрнами кофе. — Когда я рядом с тобой, ничего никогда не бойся, ты меня понял? — Тэхён не хочет думать о том, как будет справляться, когда Чонгука рядом не будет. Если такое когда-нибудь всё-таки произойдет. Мир не без тайн, верно? Разлуки неизбежны. — Тебя не должно было быть здесь, — подставляясь под ласки, Тэхён устало выдыхает, — ты не должен был узнать мой адрес, не должен был сюда приезжать. Слишком много не. Я не должен был в тебя влюбляться. Любить. — Это не тебе решать, что я должен, а что нет, — оставляя легкий поцелуй на подбородке, Чонгук заправляет вылезшую прядь за ухо любимому мужчине. — Я уже достаточно взрослый, если ты забыл, — целуя в щеку, Чонгуку не становится легче. — Я бы не выжил без тебя, — уже совсем шепотом. Тэхён больше не в силах доказывать свою правоту решительным тоном. Признаёт и признаётся в истине. — Я без тебя тоже, — сидя на коленях рядом с Тэхёном, Чонгук после укладывает голову на одну согнутую под себя ногу мужчины. Словно как в детстве: на коленях у мамы, которая его бросила и просила больше не появляться, если он выберет встречаться с парнем. — Жизни не вижу. Опасное решение делать человека смыслом жизни. И центром своей вселенной. — Чонгук, — Тэхён зовёт, а в голосе его мольбы целые моря и океаны. Не разлиться бы за края своего мира. Чонгук мычит в знак того, что слушает. Гнетущая пауза проходится мурашками по коже, словно во всём мире забрали тепло и выключили солнце. Мальчик всё ещё находится на стадии отрицания. — Что такое? — хмуря брови и приподнимаясь с чужих колен, Чонгук смотрит на Тэхёна снизу вверх, чтобы попытаться прочитать эмоции. — У тебя что-то болит, родной? — тревога волнами разливается по Тэхёну. Он так ненавидит это ощущение беспомощности. — Тебя же трясет, что мне… — Я в порядке, — он берёт руки Чонгука своими дрожащими пальцами, чтобы успокоить нервы хоть немного. Выдыхает рвано, словно воздух кончается в лёгких — глядишь задохнешься. Мальчик крепче обхватывает его ладони в свои, не понимая, что так сильно беспокоит любимого. В карамели глаз спрятались сожаления и боль вселенского масштаба. Лицезреть печаль, но не знать, чем помочь — что может быть хуже? — Дослушай меня до конца и не перебивай, хорошо? — единственная просьба, а вид такой у Тэхёна, как будто сейчас последует что-то очень плохое. К чему себя готовить и как уберечь своего человека? — Хорошо, Тэхён, я тебя слушаю, — и тыльной стороной ладони ласково проводит по левой щеке, от чего мужчина на короткое мгновение прикрывает глаза. А после неожиданно для Чонгука садится перед ним на колени и начинает плакать. Плечи Тэхёна сотрясаются в безмолвной боли, пока Чонгук порывается встать со своего места и поднять с колен человека, которого любит больше своей никчемной жизни. Но его тело не хочет слушаться, ноги становятся ватными, а голова кружится от происходящего. Сегодня слишком много честности для них двоих. Как вынести правду, если она велика для людей, у которых нет сил её принять? Даже вместе. — Тэхён… — голос подводит и дрожит. Пальцы тоже. Чонгук чувствует сильное жжение в глазах и груди. — Пожалуйста, прости меня за всё? — горячие потоки слёз обжигают лицо, плавя каждый сантиметр кожи. — Я умоляю… — задушенные всхлипы смешиваются с мольбой в мокрых от исповеди глаз. Чонгук не понимает, что происходит. Он словно снова сходит с ума. — Ты можешь меня простить, Чонгук? — солёные тропы слёз не дают Тэхёну нормально сфокусироваться на лице любимого мальчика, растворяя картинки мира в расплывчатые пятна. Чонгук в немом шоке плачет вместе с Тэхёном, потому что его сердце разрывается от боли, которую сейчас переживает человек, ради которого он готов отдать всё на свете, и даже то, чего у него нет. Он порывается что-то ответить, сказать, переубедить, поцеловать, прикоснуться, но лишь снова закрывает рот, потому что Тэхён просил дослушать до конца. Да будет так. — Прости меня. Я… — обрывки фраз тонут, чтобы потом снова всплыть на поверхность смирением, — …я виноват, слышишь? Я виноват… — как мантру одними губами проговаривает беззвучно, — тогда в Париже… я… Сокджин… — Чонгук запоминает это имя, чтобы после выяснить кто это и что он сделал с Тэхёном, — пожар, Чонгук… — глаза наливаются морем соленым, пока Чонгук не выдерживает и хватает за руки очень крепко и сильно, чтобы любимый знал, что он рядом. Не разобьется — поймает. — Тот пожар, знаешь… это я… я… всё из-за меня, — губы Тэхёна дрожат, они бледны. Чонгук пытается держать себя изо всех сил, чтобы не заключить в безопасные объятия и сказать, что любит и всё принимает. И закончить наконец-то эти терзания и муки души. — Ты бы не пострадал, Чонгук, мне так жаль… я так сожалею… зря, зря я тебя тогда туда привез, ты бы… — Тэхён почти задыхается в слезах, у него истерика, Чонгук это видит и осознаёт, но что делать? Что сделать, черт подери!? Найдётся лекарство? Руки чешутся что-нибудь разбить. Кричать. Хочется кричать и ломать всё, что попадется под руки. Но только не это. Не видеть как ломает человека, которого ты всем сердцем. — …не пострадал из-за меня… — голова виновато опускается вниз, исповедь прерывается на выдохе. Резко. Рвано. Словно сорвалась лавина. Чонгук разрывается изнутри в ничто. Затем подползает ещё ближе, бережно поднимая лицо одними лишь пальцами, чтобы найти самые добрые глаза в его, Чонгука, мироздании, где живёт один лишь человек. — Посмотри на меня? — Чонгук не контролирует поток слёз, ему плевать, что он плохо видит из-за них, но все равно упрямо высматривает эмоции в глазах напротив. — Тэ-х-ё-ён, — тянет максимально ласково и нежно, чтобы его Тэхён услышал и осознал, что он не один. Что Чонгук рядом и это навсегда. Это закон их жизни. Ещё до миллиарда лет сотворения этой Земли, кто-то сверху решил, что данный закон не рушим. Тэхён поднимает на Чонгука уставший взгляд, мечется по черным глазам напротив и пытается не задохнуться от собственной боли. А затем Чонгук также встаёт на колени и опускает голову на чужие. Тэхён машинально подставляет руки. — Я люблю тебя больше своей жизни, больше воздуха, которым дышу. Ты — единственный, ради чего я все ещё борюсь за жизнь. Ты — моя душа и это неизменно. Без тебя — меня нет, хорошо? Без тебя моя жизнь кажется адом, — поднимая голову с колен, Чонгук берёт лицо Тэхёна в свои ладони, чтобы крепко зафиксировать и смотреть только в глаза, чтобы убедить раз и навсегда, что любовь никогда никуда не исчезнет. Не умрёт, пока они оба живы. Пока оба дышат. Это априори невозможно. Они, может, когда-нибудь вместе и уснут вечным сном, но не любовь. Нет. Закон природы не разрешает. — Мне не за что тебя прощать, Тэхён, — поймав губами стекающую слезу с щеки любимого, Чонгук тепло ему улыбается, пока у него внутри ломает рёбра. — Я нашёл тебя. Теперь мне ничего не страшно. Мне больше ничего не нужно. Только ты. Ты больше никогда не будешь один, обещаю? — брови Тэхёна надломлены, а губы кривятся от слёз в немой истерике. Руки хватаются за пальцы Чонгука, которые крепко сжимают его лицо. — Но если тебе от этого станет легче, то… то я тебя прощаю, Тэхён, слышишь? Ты ни в чем не виноват, понял? — Тэхён часто-часто моргает, дышит сбивчиво и не может перестать плакать. Чонгук держится, чтобы не сломаться ещё сильнее перед человеком, за которого несёт ответственность, — посмотри на нас, мой хороший, — прикладывая одну руку прямо там, где бьётся сердце, Чонгук снова и снова возвращается к избитому годами жесту. Это помогает. Потому что Тэхён улыбается уголком губ, шмыгая носом. — Я ужасный человек, — Тэхён чувствует огромную вины, с которой нужно будет тщательно поработать и искоренить Чонгуку. Видимо, только он в силах помочь и вытащить любимого из ада, который в нём живёт. — Не нужно меня любить, Чонгук. — Что ж, — оставляя легкий поцелуй в уголок губ, Чонгук будет держать броню до конца. — Тогда давай будем ужасными вместе? И я буду любить тебя, даже если Солнце потухнет. Даже, когда Земля разрушится и все человечество исчезнет. Тэхён поднимает свой взгляд и внимательно рассматривает Чонгука. Словно впервые увидел. Интересно, о чём он сейчас думает? Ему стало легче? Уже не так больно? — Ты так повзрослел, — устраивая одну руку в волосах Чонгука, Тэхён перебирает мягкие пряди волос. И это его успокаивает. — Когда успел? — голос мужчины спокойный, но грустный. Хриплый от слёз. А в глазах столько усталости, словно он нёс это бремя целую вечность. Чонгук хочет и готов его разделить вместе с ним. Куда любимый, туда и он. — Когда тебя лишился, — Чонгук отвечает спокойно, потому что так оно и есть. Ему уже не страшно, что случится завтра, потому что сегодня он любит Тэхёна больше, чем будет любить завтра. Ответные реакции тела переполняют сердце: пальцы Чонгука машинально располагаются на тыльной стороне ладони Тэхёна, ложась поверх его длинных пальцев. Им двоим жизненно необходимо прикасаться друг к другу и ощущать тепло. Чувствовать. Телесные касания лечат душу, освобождая мысли от тревог. Они уже это проверяли. Плакать больше нет сил и соленой воды в организме. Лишь пустота и облегчение сейчас переливаются в глазах Тэхёна. Чонгук тянется к его ресницам, чтобы провести по густой кисти кончиками пальцев. Мужчина самопроизвольно прикрывает веки, повинуясь своим чувствам, ведь перед Чонгуком он не в силах устоять. Выстоять. Всегда сдаётся. Потому что любит? — Ты такой красивый, знаешь? — гладя большим пальцем руки правую щеку Тэхёна, Чонгук тепло ему улыбается, чтобы окончательно растопить и без того растопленное в целые моря и океаны сердце. Как он это делает? Наверное, у него просто особый дар. Талант богов. Чары, пред которыми Тэхён не может принадлежать самому себе. Только ему одному. — Ты такой красивый, Чонгук, — повторяет за ним, отзеркаливая его улыбку. — Я тебя не заслужил такого, — убирая со своего лица руку Чонгука, Тэхён целует каждый палец, костяшки, прикрывая веки. — Заслужил, — так же закрыв глаза, чтобы лучше сконцентрироваться на ощущениях, полушёпотом произносит Чонгук. А когда открывает глаза, Тэхён оказывается прямо перед его лицом, а после оставляет целомудренный поцелуй в лоб. Чонгук каждый раз чувствует себя с Тэхёном так, словно ребёнок, которого любят настолько, что до треска в груди, а дальше — по рёбрам. — Родной, есть что ты ещё хотел бы мне рассказать? — Чонгук притягивает Тэхёна к себе поближе, чтобы устроить руки на его талии. Смотрит в глаза, пока тот уводит взгляд в сторону, о чем-то задумавшись. — Но если ты не хочешь, мы можем… — Тот парень с голубыми волосами… — голос Тэхёна тонет где-то в районе шеи Чонгука, от чего тому становится немного щекотно, — он тебе нравится? Пальцы мальчика напрягаются, чуть сильнее сжимая талию Тэхёна. А после Чонгук резко переводит взгляд в сторону лица мужчины, чтобы зацепить кончиками пальцев подборок, прося так повернуться лицом к нему. И, конечно же, его слушаются. Встречаются две галактики на одной орбите. Что творится на соседней — Чонгуку неизвестно. Тэхён потушил карамельные отблески, как теперь отыскать путь в такой беззвёздной темноте? — Ты о Юнги? — тон у Чонгука взволнованный, а в глазах сплошное недоумение. — Про нашего соседа? — высматривая огни в глазах напротив, Чонгук ничего не находит. Брови приподнимаются в удивлении. Тэхён зрительный контакт не разрывает, гуляя по зрачкам любимого мальчика. Предпочитает молчать в ответ. — Он мне не нравится, Тэхён. — только решительность и твердость в голосе, чтобы у мужчины не осталось сомнений. — Я видел как он на тебя смотрит, Чонгук, — Тэхён больше не уводит взгляд. Но и не ругается вовсе. Понятное дело… Интересуется, ревнует, быть может. Пальцы слегка заламывает, возвращая руки к себе, убрав их с волос Чонгука. — Когда ты увидел? И как же он на меня смотрит? — приподнимая одну бровь игриво, Чонгук не дожидаясь ответа, целует в губы. А после также быстро отстраняется от них. — В моём сердце только ты. Больше никого, Тэхён. Не осталось мест. Тэхён сам притягивает к себе Чонгука назад, и целует, целует, целует. Но без нажима: нежно и ласково. Перебирает то верхнюю, то нижнюю губу. Его пальцы гуляют по шее, пока пальцы Чонгука прижимают к своей груди Тэхёна слишком сильно. Нечем дышать. И поцелуй тут ни при чём. Но разве это так важно прямо сейчас? — Я люблю тебя, — Чонгук не может жить, если не будет признаваться своему человеку в любви снова и снова. Это как индивидуальный способ дышать и не задохнуться. — Я знаю, — Тэхён отрывается от губ и сцеловывает каждый сантиметр лица Чонгука, пока тот прикрывает веки и улыбается, как сумасшедший. — Спасибо тебе за это, — льнёт обниматься, снова зарываясь в шею мальчика, как щеночек, трется носом о кожу шеи, вызывая миллионы мурашек у Чонгука. — Больше никогда так от меня не сбегай, Тэхён, — просит. Снова умоляет быть рядом. Это ведь не слабость и отсутствие гордости? Это любовь, да, такая безграничная? — Не буду. — Вопрос с Юнги мы решили, м? — Чонгук проводит большим пальцем по щеке. — Решили, — теперь стало спокойнее. — Почему ты сразу ко мне не пришел? — не хочет ворошить прошлое, но раз сегодня вечер откровений, почему бы не узнать? Чонгук не обижен, он просто не понимает сколько силы воли в его мужчине. Потому что бы он сам первым делом, узнав, что Тэхён жив, побежал бы со всех ног к нему. Так было и будет всегда. Это неизменно. — Точнее, когда ты уже поднялся на ноги после… — вспомнив причину, Чонгук осекается. Не хочет договорить фразу до конца. Она слишком ранит. А у них уже достаточно на двоих увечий. — Хотел, чтобы ты начал новую жизнь, — Тэхён укладывает голову тому на плечо, смотря снизу вверх. Видит, что его мальчику полученный ответ не нравится. Хмурятся брови, пальцы сжимают бока сильнее. — Без тебя — это невозможно, о чем ты говоришь, Тэхён? — голос приобретает более темный оттенок, заставляя Чонгука слегка принять эмоции, но после снова успокоиться. Не тот момент, чтобы так себя вести. — Тогда мне казалось, что я смогу уберечь тебя на расстоянии. Держал дистанцию, — беря в руки ладонь Чонгука, Тэхён очерчивает мягкую тёплую кожу, указательным пальцем рисует незамысловатые линии ногтями. — Но… я чертовски ошибся. — Пожар подстроили? — Тэхён молча кивает, снова укладывая свою голову на плечо. Прикрывает веки так, будто не хочет говорить об этом. Так почему же «будто»? Так и есть. Любимый мальчик сам обо всём догадался. Он имеет полное право знать правду. — И поэтому во время реабилитации ты подумал, что я смогу преспокойненько жить, совершенно даже не зная, что ты остался жив, Тэхён?! — фразы к концу предложения скачут, опускаясь и срываясь с мнимого спокойствия, падают прямо на повышение искреннего негодования. — Чонгук, послушай… — Почему? — горькие слёзы снова предательски собираются в глазах, а Тэхён крепче хватается на своего мальчика руками, чтобы тот не убежал от него. Случись это сейчас, он просто не выдержит подобный исход. — Да я ведь обыскал все больницы и морги, Тэхён?! — слёзы срываются с прямых ресниц тяжестью своего веса прямо на ладони Тэхёну, который вовремя обхватил лицо Чонгука руками и теперь заставляет посмотреть ему в глаза. — Думал, что ты… — предположение обрывается, так и оставшись неозвученным, потому что Тэхён крепче сжимает в объятиях, чтобы доказать, что рядом. Что дышит. Что живой. — Т-ш-ш, — поглаживает руками по спине. Его сердце разрывается, глаза горят от соленого моря, что топит в своих глубинах беспощадно. — Родной, я рядом, слышишь? — родной. Тэхён впервые за два года отсутствия его так называет. Столько потрясений за один только вечер сводят Чонгука с ума. Он был готов услышать всю правду, но вот только совсем позабыл, что она может оказаться совершенно непосильной для него одного. — Я чуть с ума не сошел, знаешь? — Чонгук сквозь слёзы ощущает, что Тэхён обнимает его все сильнее и крепче, словно он может исчезнуть прямо в эту секунду, если сильнее не спрятать в своих руках. — Намджун все боялся, что я что-то с собой сделаю, понимаешь? — всхлипы становятся все неразборчивее, но мужчина ловит каждое слово и внемлет ему. Прислушивается к рваному дыханию. Несмотря на то, каким сильным хочет казаться, всё равно внутри он тот же самый милый мальчик с невинными глазами, которого он по самой счастливой случайности когда-то встретил в кофейне и бесповоротно подарил ему своё сердце. — Наверное, друзья боялись, что я умалишенный и спрыгну с крыши или перережу себе вены… — его губы трясутся от боли, что пожирает его душу сейчас, а Тэхён плачет вместе со своим любимым человеком, потому что каждое слово выворачивает душу наизнанку. И не только свою, — даже охранников мне приставили, чтобы следили за моим каждым шагом и вздохом. Ты думаешь, я не знал всего этого? — грудь Чонгука часто вздымается, сердце слишком быстро колотится, Тэхён за него переживает. Это весьма сильное эмоциональное напряжение для человека, который находится в жутком стрессе. — Ко мне относились так, будто я чокнутый, Тэхён, а я… — Тише, мой хороший, — Тэхён не перестаёт гладить по спине, но мальчик не успокаивается. — …я свято верил, что ты жив, понимаешь? — шепотом на самом завершении. — Моё сердце знало, что ты дышишь где-то рядом, но не со мной, Тэхён… Я знал, что ты жив… что… мне просто никто не верил… — Спасибо, что остался жив, — целует лицо, скулы, подбородок, пальцы, ресницы, волосы, ухо, нос, смазано губы, обращает на себя внимание Чонгука, чтобы он перестал так сильно себя терзать внутри. — Спасибо, что дождался, — Чонгук льнёт к нему, и ощущает, как отрастают сзади те самые поломанные крылья. Тэхён снова накрывает своей безопасностью и защитой. Больше не нужно бояться. Ничего. Никого. — Люблю тебя, Тэхён, — Чонгук целует в губы мимо, размазывает свои соленые тропы по чужому лицу. И пытается не задохнуться прямо сейчас. Его чувства смешались и не дают дышать спокойно. — Тэхён, я… — Ты самый лучший, мой хороший,— Тэхён целует в лоб, переплетая пальцы. — Я без тебя — никто, — Чонгук закрывает глаза, пока Тэхён прячет вылезшую прядь ему за ухо так нежно, что хочется просто остаться в этом моменте навсегда. — Не говори так, — Тэхён целует костяшки пальцев свободной руки Чонгука, которая носит на себе клеймо черной розы. — Ты — целый мир. Мой мир. Без которого я исчезну. Ты только прикажи. Чонгук приказывает жить. Ведь впреди целая вечность, верно?

******

Из-за пятничного вечера в баре большая толпа людей, не дающих свободно дышать и быть. Юнги ненавидит то излишнее количество человеческого общества, что прямо сейчас мельтешит перед тоскливым взором, дабы тоже унять печаль, быть может, радость. Но мало кто выпивает, потому что счастлив настолько, что свет изнутри. Прошло около трёх часов. С того момента, когда Юнги собственноручно, словами из собственных уст отпустил Чонгука. Отпустил физически, да. Но не душой. Нет. Мыслями он всё ещё рядом. Так больно, что хочется разодрать себе ноющее сердце. Оно настолько достало истекать любовью, что лучше бы сразу убило все надежды на лучшее. Зачем лелеяло и давало ложные эмоции, что чувства когда-нибудь станут взаимны? Только не с ним. Чонгук никогда ему не принадлежал даже мыслями. которого он сам отпустил. Отказался. Дурак. Юнги понимает, что проявляет свою слабость. Ведь заливать свою боль алкоголем отнюдь не показатель храбрости и принятия отрицания чувств от того, кого ты, сука, всем сердцем. Он не первый такой. Да. Кому отказали, сердце разбили. Никому неизвестный факт. Но что теперь? Юнги не пойдёт калечить себя — давно изнутри изувечен. Чонгук спасать не придёт, не прочтёт мысли. Сигаретой делиться не будет, чтобы не так невыносимо было. Теперь точно всё. Конец. Снова жертвуешь и жертва. Из той серии, когда человек, которого ты любишь должен при любом раскладе быть самым счастливым и любимым. Пусть не с тобой и не тобой. Отпускаешь, потому что, блять, ты сильнее любишь. Любишь… Как оказалось. А тебя нет. И тебе видеть несчастным того, кто сердце переворачивает одним только взглядом — непростительная роскошь. Юнги удобнее устраивается за высокой барной стойкой. Каким-то волшебным образом отключается от внешнего мира. Лишь слышит то, как бармен принимает его заказ, отворачивается от него, принимаясь готовить болеутоляющий напиток. Громкая музыка, которая выбивает из груди всё напряжение, не останавливает поток жгучих мыслей, что уносят за пределы восприятия реальности. А затем поднимает взгляд, чтобы уткнуться им в кроссовки белого цвета с грубой подошвой. Кто носит кроссовки зимой, чёрт возьми? Ещё и белые… Кто бы это мог быть? Глаза встречают отблески от многочисленных светодиодных ламп, рандомно раскиданных по высокому потолку заведения. Юнги ещё даже не притронулся к своей порции алкоголя, а вечер уже считается испорченным. — Не думал, что такие зануды как ты бывают в подобных заведениях, — присаживаясь на соседнее барное кресло из качественной кожи, Хосок окидывает изучающим взглядом толпящихся на танцполе людей и лучи от мелких прожекторов. Даже при большом желании ему было бы сложно найти Сокджина. Но сложно — не значит невозможно. А получилось так, что нашел Юнги. Жизнь научила теперь всегда быть начеку. По-другому уже не получается. Любым способом, но сохранить жизнь. Юнги на подобную реплику вскидывает брови, а после отводит взгляд в сторону бармена, который слишком долго возится с его заказом. Это утомляет, но не злит. Минус один балл за обслуживание. — Не думал, что принцы эгоцентризма приходят в бары, чтобы расслабиться, вместо того, чтобы любоваться собственным отражением в гигантском зеркале, — у Юнги тон не резкий и вовсе не грубый. Но всё может измениться в любую секунду. Не стоит атаковать первым, пока тебя не провоцируют. Но всё это так похоже на ребячество. — Принца? — короткая ухмылка, а после снова непроницаемость во взгляде. Ну вот как такие люди, как Хосок меняют свои маски по щелчку пальца? Настоящие актеры. Хосок сделал сейчас что? — Не знал, что ты умеешь улыбаться, — бесчувственное ты создание — осталось лишь в мыслях Юнги. А жаль. Так и хотелось сразу в лоб всей правдой бросить, дабы перестал считать себя богом. Гость слева от плеча сделав заказ и вежливо поблагодарив бармена, поворачивается всем корпусом к Юнги, чтобы начать сверлить своим вот этим вот высокомерным взглядом, который раздражает до мозга костей и от которого хочется спрятаться туда, где никто не найдёт. Это чувство Юнги незнакомо. С чего бы ему так реагировать? Злость — пустая эмоция. От неё нет толка, и счастья она не приносит. То же самое с чувством страха. Теперь ему это не нужно. Лучше исчезнуть, чем жить так, словно существуешь просто. — Я ещё и смеяться умею, представляешь? Юнги на подобную реплику демонстрировано цокает и закатывает глаза, пользуется моментом, когда бармен подаёт Хосоку глинтвейн, а тот отвлекается на заказ и на время уводит своё внимание. Взглядом цепляется за усталость, которую только сейчас удалось рассмотреть получше в чужих глазах. Хосок не тот, кто будет ныть или показывать свои слабости даже в баре, где можно знатно напиться и обнажить свою душу. Откуда такие выводы? Нет, Юнги далёк от пророка или предсказателей людских судеб. Он просто так чувствует. Ему больше своих ощущений и чувств нечему доверять в этом мире. Хотя с этим он прямо сейчас готов поспорить. Чувства влюблённости затуманили разум и отключили весь здравый смысл, ведь Юнги никогда в жизни не был так падок на какие-то там чувства к человеку. Пока не встретил Чонгука. Всё когда-то происходит впервые. Юнги слишком перенервничал за сегодняшний день. За последние два года, если быть перед самим собой честным. Его жизнь перевернулась на триста шестьдесят градусов с того самого взгляда Чонгука, что обвёл глазами Юнги удивлённо в их самую первую встречу. Он помнит как выглядел тогда сосед абсолютно детально, словно познакомился с ним только вчера. Время беспощадно летит, пока мы забываем ценить эти самые драгоценные минуты. Как жаль, что мы проживаем дни в надежде, что завтра нам станет легче, лучше, проще, что именно с понедельника двадцать второго числа я стану самым счастливым, а сегодня побуду ещё в печали и ничего не буду делать. Философские мысли прерывает Хосок, изящные пальцы которого непростительно близко к губам Юнги. Это напрягает. Зачем? Он только сейчас осознаёт, что на автомате вынул из переднего кармана джинсов сигарету и просто захватил её губами, не позаботившись об огоньке, который ждёт своего часа. Что с ним такое происходит? Ему просто необходимо прийти в себя. Из-за чего так робеть? Поэтому переводит неравнодушный взгляд на человека, который больше всего раздражает его мысли и чувства. Юнги хочет, чтобы он ушёл прямо сейчас и подарил возможность дышать спокойно. Побыть наедине с собой среди толпы людей. Как иронично и грустно всё это. Было бы смешно, если бы не так больно. — Ты просто так уже с минуту сидишь, — Хосок выглядит таким же надменным, как и всегда в общем-то. Но что он сейчас предлагает Юнги? Свою зажигалку. Серьёзно, что ли? Это какая-то шутка, да? Стоит ли поискать скрытые камеры? И понять в чем прикол. — Надо? — тонкая красивая зажигалка чёрного цвета с раскиданными блестками зажата меж тонкими не менее изящными пальцами Хосока, который взглядом не испытывает, а лишь глядит поверхностно. Лучше так. Зато не будет неприятно или страшно. Но это не точно. Эмоции подводят. Юнги не находит ничего правильнее, чем просто коротко кивнуть в ответ на предложение, а после его лицо озаряется мягким оранжевым светом и маленький огонек зажигает сигарету, пуская едкий дым по периметру барной стойки. Хосок хмыкает, возвращая руки к стакану с виски с колой. Конечно, смешивать алкоголь вообще противопоказано для здоровья и здравого смысла, но раз уж они в баре, так почему бы не составить сделку с дьяволом? — Выглядишь хреново, — Юнги не может перестать терзать себя мыслями, почему Хосок вообще подсел и что он потерял в заведении, не имеющие тех звёзд, к которым обычно привык принц эгоцентризма? Это настораживает. Не пугает, нет. Скорее, удивляет. Но мозг так устал слишком много обо всём заботиться, контролировать и переживать, что ему просто нереально хочется абстрагироваться и перестать так много думать, чёрт возьми. — Ты тоже, — что ж, обидный комплимент для поднятия настроения. И не трогает даже то, что в баре шумно, люди вокруг веселятся, танцуют, трутся телами друг об друга случайно, а кто-то вовсе не, кричат и смеются от счастья, наверное. Юнги хочется сжать грудную клетку, чтобы перестала так ныть. Хосок отрывается от своего уже второго напитка, пока Юнги смешивает удовольствие от сигареты со вторым выпитым стаканом чистого коньяка. Он хмурится на то, что Юнги по стечению всего пяти минут просит бармена сделать второй стакан полностью наполненным. — Ну и куда ты так торопишься? — красивые пальцы обнимают сосуд с виски, а вдумчивый взгляд обводит лицо Юнги, у которого в глазах поселилось глубокое равнодушие к происходящему. Лишь бы не к жизни. — Почему бы тебе не свалить? — Юнги не собирается выбирать слова, потому что он устал. Тон со спокойного перескочил уже на резкий. Ему хочется расслабить тиски и отпустить себя хоть немного. Даже всего один час дал бы спокойнее дышать и спасти себя от внутреннего саморазрушения. Он смотрит прямо в глаза напротив, в которых так много высокомерия. Юнги ненавидит в людях подобное. Что же власть делает с человечеством? — А должен? — никакого колебания на пустом месте. — Или это твой собственный бар? — Юнги бы научиться подобной непоколебимости у Хосока, который даже бровью не повёл. Это дорогого стоит. Затем Юнги заказывает шоты с коктейлями, пока Хосок допивает третий стакан виски. Расслабление в мышцах потихоньку накрывает тело алкогольной негой. У Юнги начинают алеть щёки, поднимается температура, а тело становится ватным. Хосок замечает, хотя не должен был так разглядывать подобные детали. — Что, — поворачиваясь к Юнги всем корпусом, Хосок снова рисует на лице безучастность, — Чонгук разбил твоё сердце? — разбил твоё сердце… — Отказал, я прав? — делает глоток, после отодвигает стакан немного подальше по глянцевой поверхности. — Это не твоё дело, — откуда он, черт возьми, узнал? У Юнги кончается терпение. Он крепче сжимает стакан с очередным коктейлем, вкус которого он уже не различает, и одаривает Хосока таким же надменным взглядом. Он уверен, что выглядит прямо сейчас ужасно раздраженным. Незрело. — Не лезь и иди куда шел. — У тебя изначально не было шансов, — Хосок правда неспециально давит на вскрывшуюся рану. Точно? Так получается самопроизвольно. Она пульсирует, он это чувствует на микроуровне, но слова назад не воротишь. Потому что ему тоже больно. Потому что Тэхён так же сильно ранил его чувства, что в себе несут слишком сильную привязанность и готовность сделать абсолютно всё. Даже если это «всё» — отпустить и отойти в сторону. Отдать свою жизнь. То есть, получается, мстит? Юнги больше нервничает, чем расслабляется, хотя изначальной задачей его прибытия в бар была совсем иной. Поэтому он достает ещё сигарету и вместе с ней зажигалку предусмотрительно тоже. Какая по счету сигарета? Коктейль? Сколько времени? Почему Хосок всё ещё здесь? — Видимо, как и у тебя, — попал в самое яблочко. Хотя Юнги просто предполагает почему Хосок так разбит. Зеркала души откровенно выдают своего хозяина. Тут два варианта: разбитое сердце, испорченное здоровье. Хосок кусает губы, но не волнуется. Скорее… злится? Юнги в его сторону не смотрит, ощущает сердцем. Ещё он чувствует, как разум затуманивается со стремительной скоростью, а музыка теперь не кажется лишней или слишком громкой. По какому-то странному велению души, Юнги проникается песней и хватает такого же опьяненного своей болью человека за руку, тащит на ватных ногах на танцпол, расталкивая людей вокруг. Хосок не сразу соображает, что сейчас происходит, но его ноги решили всё за него сами. Поэтому сейчас он в объятиях Юнги, у которого розовые щеки, блестящие, но безумно усталые глаза и раскрасневшиеся губы. Толпа толкающихся людей, общий жар и будоражащая лёгкие музыка. Слишком громко, жарко, мерзко и потно. Хосок пьян, но даже в таком состоянии он чувствует низкую колоритность молодёжи, у которых не хватило денег на большее, чем на этот средний бар. Юнги, наверное, пьян настолько, что он не понимает и не отвечает сейчас за свои запрещённые по отношению к другому такому же пьяному человеку действия. Он так же не осознаёт, когда двигается к Хосоку ближе, костюм которого стоит дороже, чем его жизнь. Устраивает ладонь на его правой щеке, расфокусированно смотрит в усталые грустные глаза, что хитрые априори, но, блять, красивые такие, зависает на губах и прямых ресницах. А затем целует. Сам. Неосознанно, ведомый внезапным порывам ощущений. Делает шаг на встречу своим ошибкам и будущим сожалениям. Но выбор уже сделан. Обратного пути не предусмотрено. Сделка с дьяволом успешно заключена. Ты сам был в ответе за свои собственные действия. Юнги прикрывает веки по инерции, а после ощущает, как Хосок цепляет его губы своими и отвечает, также закрывая глаза. Значит, ему нравится. Иногда забирает инициативу себе, а Юнги затягивает в этот поцелуй абсолютно отчаянно, как изголодавшегося по долгожданным ласкам своего хозяина зверя. Хосок обнимает руками чужую шею, ещё плотнее притягивая к себе человека, которого считает себе не ровней. Отвечает на поцелуй горячо, чем сам того мог ожидать. Пылкость горит пламенем в районе груди. А после он резко прерывает их общую ошибку, большим пальцем вытирает слюну с чужого подбородка, а после хватает за руку крепко, выводя Юнги к выходу снова через раздражающую толпу людей. Юнги как полный дурак следует за ним такой ведомый. И глупый. Как вообще хватает сил передвигать ногами? Он понимает только то, что к ним подъезжает чёрный Бентли, а Хосок просит отвезти к себе домой какого-то человека. Юнги осознаёт, что Хосок в таком же плохом сознании, как и он сам, но адрес своему, видимо, личному шоферу озвучить в состоянии. А после Юнги опускает взгляд на их сцеплённые руки, словно они гребанная пара и кусает губы от досады. В груди жжётся от того, что вместо Хосока он безумно хотел бы держать за руки совсем другого человека. Поэтому от горечи собственных мыслей тянется к принцу сам. Снова. Просит поцеловать себя. Так отчаянно, что тошно от себя же. Хосок открывается ему с другой стороны, и несмотря на то, что он сейчас пьян почти в стельку, повинуется. Где такое видано, чтобы такие люди, как он повиновались? Юнги пора бы перестать так много думать. Анализировать. Он ощущает прохладные пальцы на своей шее, а после и губы, что отдают отдушкой виски. Юнги облизывает его нижнюю губу, пока тот размыкает их, чтобы сплестись языками. Юнги даже не задумывается о том, что водитель Хосока прямо сейчас является зрителем того, что никто никогда не должен был увидеть, поэтому тянется к шторке, что может разделить их ошибки от чужого внимания. Сносит крышу в головокружительных ощущениях. Так неправильно. Так не должно быть. Куда его уносят чувства? Куда они его приведут? Это опасно. Горит красный свет. Опасная комбинация. Как с этим жить — они подумают потом. Если жить, конечно, захочется после. А сейчас Юнги ничего не может с собой поделать, и под действием выпитого алкоголя или чем-то другим плавится в чужих руках, которые слишком желанно и нежно сейчас его касаются там, кому чужому человеку, как Хосок, априори касаться нельзя. Как под закрытыми веками перестать представлять Чонгука? Что сейчас чувствует Хосок? Его мысли о Тэхёне? И почему он так ласков прямо сейчас? Сколько мыслей. Остановите Землю. Хосок не перестаёт целовать, а Юнги не перестаёт так отчаянно цепляться за него цепкими руками и тянуть на себя плотнее. Слишком жарко и нечем дышать. Сколько они уже вместе находятся в таком состояние — неизвестно. Время будто остановилось. И ему даже не хочется знать, как сильно он согрешил. Пока влажные губы проходились по разгоряченной шее, никто не заметил, что они прибыли до места назначения. Водитель или, как его назвал Хосок, мистер Ли, сказал, что они приехали. А после Юнги понимает, что буквально вываливается из машины на холодную снежную землю, пока Хосок пытается поднять его с грязи. В голове затуманены мысли и никто, кроме мистера Ли тут здраво явно не мыслит. Но оставляет их наедине, не вмешиваясь в чужой выбор. Юнги с третьего раза удается подняться на ноги и ухватиться за руку человека, которого он, кажется, ненавидит. А когда поднимает взгляд наверх, перед его взором расплывается красивый ночной вид лужайки. Их встречает небольшой частный дом, о котором обычно так грезят семейные люди. Хочется удивиться и повосхищаться, да только сил на это совсем не осталось. У Юнги до жути кружится голова, ноги фактически не держат. А рука Хосока в его руке заставляет вернуться в жестокую реальность, где Чонгук любит другого. Сердце болит так сильно, от чего душу выворачивает наизнанку. — Заходи, — хозяин дома подталкивает Юнги рукой, пока сам срывает с себя верхнюю одежду. На улице наступили холода, а он как дурак всё ещё ходит в пальто, словно мороз обходит его стороной. Лунный свет воровато проникает в дом сквозь прикрытые шторы. А Юнги сбросив с себя тяжелую обувь и куртку, которую как попало застегнул, подходит к Хосоку, у которого расфокусирован взгляд и нет ни капли трезвости в координации и движениях. Подходит и снова льнет к губам, зарываясь замерзшими пальцами в мягкие волосы. Самое странное и пугающее — взаимность. Хосок не включая света нигде, по инерции ведёт Юнги в гостиную, не прерывая поцелуи. А после бережно для пьяного человека укладывает Юнги спиной на диван и устраивается сверху. У нового гостя учащается пульс, пока у Хосока бешено колотится сердце. Это ощущается грудной клеткой, на которую своей припал Хосок. Он оглаживает бока Юнги такими же прохладными после улицы пальцами, пока тот обнимает его шею ладонями. Что ими сейчас руководит? Алкоголь? Боль? Ревность? Месть тем, кто их в ответ полюбить не сумел? Юнги оттягивает волосы человека, которого с самой первой встречи терпеть не может, а теперь лежит под ними в его же доме, прося больше поцелуев и прикосновений. Как же отвратительно. От себя. Под роговицей один лишь Чонгук и его добрые глаза. Больше ничего в его сердце не осталось. Только разъедающая боль. И отвращение. Хосок разрывает поцелуй, чтобы стянуть с Юнги толстовку, а Юнги тянется пальцами к его пуговицам на рубашке, не думая о том, что он совсем этого не хочет. Только не с человеком, который влиятелен и богат настолько, что ты можешь стать его игрушкой на одну ночь. Ведь Юнги не такой. Мерзко от самого себя. Но длинные пальцы очерчивают прямо сейчас ключицы Юнги и припадают губами к бледной коже, чтобы оставить дорожку мокрых поцелуев. И нет никакой силы воли, чтобы оттолкнуть и сказать, что всё это ошибка и неправильно до самых законов вселенной. Тогда почему он сам продолжает тянуться к Хосоку и сминать его губы своими так жадно и ненасытно, обрывисто ловя хриплость от удовольствия? А после Юнги принимается выцеловывать его шею, получая лёгкие стоны. От Хосока вкусно пахнет, несмотря на то что Юнги пьян, тяжело не уловить сладкие нотки от тёплого тела. Так сладко, чёрт. Если бы не чужой дурной и своенравный характер, Юнги, наверное, даже мог бы подружиться с Хосоком. Мурашки по коже, но дело не в холоде. Ощущения обманывают? За всё время, что они вместе, Хосок только сейчас смотрит в его глаза: в них переливается темнота, смешанная с отчаянием и вселенской грустью. Юнги уверен, что в его глазах отражается всё то же самое. Моря и океаны жуткой боли. Смирения пока в них нет. Никогда бы в жизни Юнги не подумал, что будет лежать под человеком, которого с первых секунд знакомства невзлюбил. Если это так можно назвать. — Я хочу, чтобы ты перекрасился, — хриплый голос разрывает сердце Юнги. Хосок смотрит в глаза неотрывно, а затем тянется рукой, чтобы спрятать растрепанную прядь за ухо. Слишком… ласково? От этого действия у Юнги всё внутри скручивается. Правда ведь пьяный? Или Хосок по-настоящему… заботиться? О нём? О чужом человеке, с которым по глупой случайности свела судьба? — А я хочу, чтобы ты перестал быть таким надменным, — неужели Юнги произнёс это вслух? Но ведь алкоголь развязывает язык. Когда Хосок снова тянется за очередным ленивым поцелуем, Юнги опережает и целует того в плечо, а после ловит губами губы. Слышит легкий смешок возле уха. И не может перестать думать, что сейчас хозяин этого дома совершенно другой человек. Что алкоголь делает с людьми? Он ощущает, что тело Хосока становится тяжелее, а после получая ещё один размазанный поцелуй, Хосок укладывает голову на его грудную клетку, обнимая за талию. И засыпает. Юнги готов исчезнуть прямо сейчас, чтобы перестать чувствовать себя самым ужасным человеком на свете. Потому что он сегодня изменил самому себе. И не простит себя уже. Никогда? Все совершают ошибки, Юнги. Как бы твоя не оказалась тотальной.