Эониа

Знаете, в положении умирающего есть свои преимущества. Когда нечего терять — не боишься риска. Рэй Брэдбери

Shake shake go — blackbird

Тонкие пальцы устраиваются на уже успевших замерзнуть щеках Юнги, который прикрыл веки и лишь дышит в чужие губы. Сумерки уже давно опустились на город, а зимняя свежесть пробивает дыру в груди. Неприятно. Чужое теплое дыхание щекочет кожу. Хосок цепляет его губы своими снова и снова. Юнги отвечает опять и опять. Что же такое происходит? Между ними? Или у каждого по отдельности? Он ведь ничего к этому человеку не испытывает, тогда откуда такое странное притяжение? Интересное сравнение. Подобные ощущения — не то, что сейчас к месту и ко времени. Но разве наше сердце выбирает к кому тянуться? Поэтому Юнги, убегая от своих собственных чувств, притягивает за ткань пальто Хосока к себе ближе и плотнее, и понимает, как сильно замёрзли его пальцы. А потом принц эгоцентризма облизывает его губы уже совсем по-хозяйски и хочет просунуть язык. Юнги пускает, переплетаясь с чужим. Теперь поцелуй становится мокрым и таким желанным. Они перестают переживать, что кто-нибудь, например, Чонгук или Тэхён, их увидят. Разве это уже так важно? А разве Юнги мог так быстро забыть о своих чувствах к Чонгуку? Они ведь взрослые люди, верно? Почему бы не совершить ошибку ещё в тысячный раз? — Не грусти, — шепчет в губы Юнги, у которого медленно, но верно немеют пальцы от холода. Или проблема не только в этом? — Заткнись, — Хосок обнимает его за талию, ещё плотнее к себе прижимая. — Ты дурак. — Прямо, как ты, — открывая глаза, Юнги фокусирует взгляд на богатеньком парне, у которого глаза такие добрые, но грустные. Мудрые, но уставшие. И прямо сейчас перед ним стоит совершенно другой человек будто. Как он это делает? Меняет маски, окончательно путая. Юнги ещё не догадался в чем секрет, и где он спрятан. — И зачем обзываешься? — хмурит брови, рассматривая лицо напротив на полном серьезе. Не обижен. Это просто безобидный флирт. Что? — У тебя руки ледяные, — морщась от холодных прикосновений пальцев Юнги, Хосок недовольно смотрит на него. — Садись в машину. — У нас будет свидание? — Если ты хочешь, давай назовем это так, — бровь Хосока игриво поднимается всего на секунду вверх, а после он снова перестаёт улыбаться. Юнги запутался. Окончательно. Сколько этот человек будет пудрить ему мозги? Поэтому больше не задавая вопросов, открывает дверь, устраиваясь на удобном сидении шикарного автомобиля. Хосок, может быть, наркодилер? Стоит ли его побаиваться? Нет, это бред какой-то. Или нет? — Что-то не так? — вопросительный взгляд устремлён на Юнги, у которого руки почему-то застыли на ремне безопасности. — Перезагружаешься, что ли? — следом тихий смешок. Безобидная издёвка. — Ха-ха, — состроив наиграно смех, Юнги морщит лицо, показывая кончик языка Хосоку, как маленький ребёнок. — Да ты шутник от бога, в курсе? На эту язвительность Хосок ничего не отвечает, устраивая руки на руле своего дорогого авто. Юнги такое не цепляет. Он не из числа меркантильных людей. Ему важно и интересно совсем другое. Например, сам человек. И его внутренний мир. — Что случилось, Хосок? — уже серьезнее Юнги пытается добыть информацию, ведь ему очень интересно все ли хорошо у Чонгука. И снова в голове этот человек, черт возьми. — Конкретнее? — бровь Хосока вопросительно поднимается, а его пальцы нервно стучат по рулю. Они так и стоят возле таунхауса, не выезжая. Всё будто чего-то ждут. — Тебе грустно. — А ты что, вангуешь? — лёгкая ухмылка трогает его губы. Но настроение совсем не то. — Или подрабатываешь подпольным психологом? — Вижу по глазам. — Мысли тоже умеешь читать? — Хосок как обычно в своем репертуаре. А Юнги думал, что он хоть немного, но изменился. — Тэхён. Хосок перестаёт стучать по рулю пальцами, переведя взгляд на Юнги, который на него не смотрит: уткнулся вперёд и разглядывает лобовое стекло. А Хосок нервничает. Юнги ощущает сердцем. Понимает. Чувствует. Неужели подцепил? — Вау, а какие ты ещё имена выучил? — саркастичность в этом человеке не изменить. Так просто Хосок не собирается сдаваться. Не в его стиле. Уж тем более ныть и жаловаться. — Ты невыносим, — слегка закатывая глаза, Юнги ловит чужие взгляды на себе. Но они вовсе не яростные, злые, источающие агрессию. И это пугает больше, если честно. Лучше бы Хосок снова включил в себе короля. — Ты хоть иногда бываешь серьезным? — Иногда — да, бываю, — отворачиваясь от своего соседа по несчастью, Хосок наконец выезжает, трогая машину с места. Юнги так и не понял куда они собрались ночью. И какого черта он согласился? Дурак. Оба. Картинки быстро сменялись один за другим. Мрачное небо, окрашенное зимней грустью, не делало легче. Юнги был готов взвыть от своих же ощущений, но только главное проблема была в том, что он не понимал своей внутренней пустоты и иллюзорного болота, в которое его затягивает планомерно. Хосок на него совсем не смотрит, следя за дорогой. Молодец. — О чем думаешь? — у Юнги не хватает терпения, поэтому он первый нарушает между ними неуютную тишину. — Может, хотя бы музыку включим? Хосок хмыкнув, включает радио, чтобы Юнги — капризная барышня— успокоился наконец. Время уже перевалило за полночь, пока они доехали до какого-то симпатичного снаружи заведения, которое работает, видимо, допоздна? Это ведь не стриптиз клуб? Или что-то в таком духе? Юнги к такому не готов. — Ты привел меня сюда заниматься непристойностями? — это, конечно, шутка. И из Юнги шутник никакой, но он хотя бы старается как-то разрядить между ними образовавшееся напряжение. — Как ты угадал? Затем Хосок расстегивает ремень безопасности, и Юнги следует его примеру. Так не хочется снова выходить на улицу и морозить себе все конечности. Следует признаться, но Юнги внутренне хотел, чтобы они приехали домой к Хосоку, чтобы отогреться и лечь спать. Это странно? Когда Хосок блокирует машину, они вместе направляются в сторону входа в заведение, у которого, к слову, нет сильно ярких и заманивающих неоновых ламп. Их встречает вежливый администратор, а после услышав на чье имя был сделан резерв, мило улыбаясь, провожает их до какой-то комнаты. Юнги подмечает, что у этого здания глухие стены. Мягкие. Что-то связанное со звуком? Он забыл как это правильно называется. Но место не похоже на студию звукозаписи. Хосок открывает дверь, вежливо попрощавшись с администратором, которая очень милая и красивая девушка. Но Хосок даже ни разу не остановил на ней своего взгляда. Зачем Юнги думает о таком, только богу известно. — Проходи, — рукой указывая вперёд, Хосок предлагает зайти в этот… Юнги даже не знает, как это назвать: комната, большая кабинка, зал. А когда он отрывает свой взгляд от руки Хосока, перед ним предстает мини кинотеатр. Это место выглядит слишком душевным и уютным. Для парочки, подобная им, это место совсем не подходит. После пары минут разглядывания пространства вокруг себя, Юнги отмирает и переводит взгляд на Хосока, который на удивление слишком терпеливо ждёт, пока тот налюбуется. — У нас всё-таки свидание? — игриво поднимая брови, Юнги ему улыбается. И эта улыбка… Она получилась слишком. Слишком как? Что? Милой? Искренней? Озорной? Детской? Сколько прилагательных. — Да ты романтик, — проводит по плечу кулаком, отчего Хосок ухмыляется, но не улыбается ему так же в ответ тёплой улыбкой. — Садись уже, — толкая в зал Юнги, Хосок после усаживается рядом на супер удобный и мягкий диванчик, в который ты просто проваливаешься всем телом. Юнги от этого снова улыбается. И что за эмоциональные качели на него нашли? Как будто не в себе. — Тебя так легко удивить, — сложив руки на груди (как обычно), Хосок поудобнее располагается на диване, пока Юнги снимает с себя пуховик, потому что в зале тепло. А Хосок так и остаётся сидеть в пальто. Видимо, действительно замерз. На Юнги взглядов на бросает, пока тот изучает его своими глазами. — Зачем ты это делаешь? — экран загорается быстро и внезапно, а громкий звук заставляет Юнги от неожиданности подпрыгнуть на месте и схватиться за сердце. Хосок на такую реакцию лишь тихо смеётся. — Господи боже… ты не мог меня предупредить? — жалобно прилетает в Хосока. Такой очаровательный, если застать его врасплох. — Тогда я бы не увидел твою забавную мордашку. Мордашку. Так, стоп. — Ты что, смеяться умеешь? — поймав Хосока в темноте зала улыбающимся, Юнги искренне и действительно удивляется подобному факту. — Я думал, что ты воплощения зла, — удобнее устроившись на диване, Юнги в голове крутит одни и те же вопросы: что я здесь делаю и что не так с Хосоком. — Если ты сейчас не заткнешься… — О, фильм начался, — перебив Хосока, Юнги не хочет оставаться в этой словесной борьбе проигравшим. — Так что, будь добр, помолчи. Хосок поворачивается к Юнги всем корпусом, чтобы сразу же поймать его глаза, в которых отражаются блики от небольшого экрана самодельного кинотеатра. И что же он чувствует в этот момент? А Юнги? Что чувствует он? Так ничего и не сказав, ничем не возразив, Хосок снова возвращает свое внимание на экран, чтобы погрузиться в супергеройский фильм. Юнги увлечен сценами, не отвлекаясь на принца эгоцентризма. Юнги обязательно хочет узнать у Хосока причину, почему он его сюда привез. Есть в этом какой-то особый смысл? Случай? Скрытый план? А вдруг он увезет его в лес и там оставит умирать? Скормит медведям, которых там не водится, конечно же? Махая сам себе головой в отрицании безумных мыслей, он старается всеми силами снова сфокусироваться на сценах, меняющихся на полотне. И вообще он чувствует себя таким дураком, размышляя добрую половину фильма о своем внутреннем состоянии. Своих реакциях и мыслях. Его внимание уже давно унеслось от героев, которые снова и снова сталкиваются в битве. Стараться не тонуть в своих мыслях уже никак не получается. У него проблемы поважнее будут. У Юнги действительно проблемы, потому что он даже не замечает, как тихо текут солёные тропы по его обветренным щекам. Как там? Эмоциональные качели? Или? Это когда внутренний мир рушится и ломается снова и снова? Он не обращает внимание на громкие звуки, быстро меняющиеся вспышки на экране, диалоги героев. Юнги не возвращается в реальность, пока чужая рука, то есть Хосока, не тормошит его за плечо аккуратно. — Ты чего? — в глазах удивление. Искреннее? — Испугался что ли? — снова неуместные шутки. Браво, Хосок. Это то, что так необходимо прямо сейчас. Юнги не понимает о чем идёт речь. И почему к нему пристал Хосок. Ему хочется резко встать на ноги и бежать, куда глаза глядят. Лишь бы больше не оставаться рядом с ним. И перестать чувствовать это. Море вырвалось наружу. Теперь оно топит его своей солью, заливая в глубины свежих ран. — Мне нужно идти, — порываясь встать на ноги, он ищет по диванчику свой телефон. Но слёзы затопили ему весь взор. Юнги от этого злится и плачет ещё сильнее, ощущая себя полным неудачником, но все равно поднимается на ноги, чтобы после споткнуться и упасть на пол. Отлично. Вечер удался на славу. Хосок подрывается с места, чтобы присесть возле Юнги, который заходится в тихом плаче, пряча лицо ладонями совсем как маленький ребёнок. И что теперь делать? Кто из них оказался тут самым слабым? Это ирония. Хосок не знает, что ему следует предпринять. Нужно ли? Кому от этого станет лучше? Легче? Проще? — Эй? — приближаясь ещё ближе, Хосок всё-таки принимает решение вторгнуться в личное пространство. Ему ли переживать за последствия? — Посмотри на меня, Юнги? — Хосок впервые с кем-то, кто не Тэхён, так спокойно и сдержанно пытается на себя обратить внимание. Беспокоится, что все эти слёзы могут превратиться в какой-то непрошеный нервный срыв. Это сейчас никому из них не нужно. Юнги лишь всхлипывает вновь и вновь в свои ладони, не желая их от лица отрывать. Поэтому Хосок, наглея в тысячный раз, своими длинными пальцами цепляет пальцы Юнги, чтобы медленно и аккуратно убрать их с чужого лица. — Дыши, — смотрит на лицо Юнги. Глаза его заплаканные и красные, слёзы некрасиво размазаны по лицу. Сопли, наверное, тоже. Но кого это сейчас волнует? Хосок не побрезгует. Наверное. — Слышишь меня? Юнги слышит. Только не знает зачем живёт. Проблема у него другая. Проблему эту зовут Чонгук. Хосок нежно убирает кончиками пальцев высветленные в блонд пряди волос. Юнги часто моргает, чтобы восстановить зрение. Часто дышит, хватая ртом воздух. Спотыкается взглядом на глазах Хосока, который вытирает слёзы с особой осторожностью и выглядит при этом очень сосредоточенно. Юнги шмыгает носом, а после нескольких секунд в его правой руке оказывается сухая салфетка, которую Хосок взял со стола и так бережно вложил в его ладонь. — Поздравляю, — хрипло проговаривая, Юнги притягивает колени к груди. — Теперь ты видел меня таким, — но салфетку принимает из чужих рук. Нужно ведь как-то вытереть свои сопли. Хосок лишь слушает. Ему ли не понимать чужие ощущения и как чувства любви поглощают бедное сердце, как в бездну. — Мне ли ты рассказываешь? — это риторический вопрос, не нуждающийся в ответе. Юнги смотрит тихо. Пытается так много в глазах напротив не тонуть, ведь головой понимает, что Хосок совсем не тот, ради которого стоит терять свое сердце. Но тогда почему его разум и душа устроили борьбу? Почему он никак не может определиться? Забыть старое. Отпустить его в конце концов. Отпустить Чонгука. Вместо всех этих мучащих мыслей, Хосок двигается ещё ближе, чтобы обнять. Просто обнять. Юнги пытается не разбить свое сердце снова из-за подобного чужого жеста. Что это такое? И как это называется? Забота. Руки Хосока хоть и выглядят худыми на вид, но на самом деле они очень сильные, но в то же время нежно поглаживающие по спине. Не такого Юнги ожидал, когда случайно пролил кофе на его рубашку. Первое впечатление может быть обманчивым, так? Юнги уже совсем забыв о слезах, пальцами тянется к лицу Хосока, чтобы после уложить одну ладонь на его щеку, а другую — на шею. Чем он сейчас руководствуется — не знает. Даже если знает, сам себе не признается. Хосок ничего не делает, не предпринимает, лишь смотрит, смотрит, смотрит. Юнги готов поклясться, что не может разобрать чужие мысли. Господи боже. Какие к черту чужие? Он же даже в своих разобраться не способен. Даже на один процент. Тихое дыхание разгоняет между ними тишину, пока фильм громкими взрывами шумит на заднем фоне, совсем не мешая. Юнги заторможенно моргает, двигается ближе к лицу напротив, а после сам тянется за лёгким поцелуем. Хосок прикрывает веки, руки с себя не убирая. Свои кладёт на талию Юнги, чтобы приблизиться к нему ещё ближе. Что всё-таки между ними происходит? — Я не хочу быть для тебя его заменой, — шепчет прямо в губы, — как и не хочу заполнять тобой место для другого человека, Хосок, — ещё тише. — Я тоже, — шепотом в ответ. А потом Хосок вновь накрывает губы Юнги своими снова и снова. Раз дали такую возможность-разрешение почему бы не воспользоваться? Это сумасшедшие продолжается до тех пор, пока грудная клетка не кричит внутри от нехватки воздуха. У обоих. Отстранившись совсем не намного, Юнги целует Хосока снова: отчаянно все больше и больше. Хосок отвечает взаимностью. Фильм остаётся забытым. Становится жарко. Безумие, что происходит сейчас между ними, кружит голову. Юнги от этих ощущений и чувств мутит, но он все равно медленно и планомерно сходит с ума от этих губ, сильных и одновременно нежных рук, сладкого парфюма, ужасного скверного характера. Но он все равно не может себя заставить отстраниться от губ. Это как зависимость, от которой происходят ментальные ломки. Потому что слишком слаб. Перед самим собой. Отодвинувшись от губ, Хосок вытирает кончиком пальцем слюни на подбородке Юнги, который прикрыл глаза. У Юнги в голове набатом бьет один и тот же вопрос, который он так боится задать себе самому. И Хосоку. — Хочешь ко мне? Юнги не отвечает на вопрос. Лишь коротко кивнув, забирает свой пуховик с дивана, чтобы после выйти с Хосоком из круглосуточного кинозала, где всё-таки фильм остался позабытым двумя уставшими от своих же чувств людьми. Всю дорогу до дома они ехали молча. Юнги не вымолвил ни слова. Хосок не настаивал. Его дом встречает их прохладой. Юнги снимает с себя верхнюю одежду, после вешая её на крючок прихожей. Хосок тем временем включает функцию тёплых полов в доме, чтобы согреться. На улице действительно сильно похолодало. Он тоже не сторонник зимы. Юнги перестал уже удивляться красоте и масштабам этого дома. Сейчас его состояние не позволяет замечать банальной красоты вокруг. И как он до такого докатился? Хочется ударить самого себя. Когда он возвращается из ванной, по дороге встречает Хосока с домашней одеждой в руках. На лице Юнги проскальзывает негодование. — Чтобы тебе было удобно, — сразу опережая вопрос, Хосок отвечает Юнги. — Держи, — передает в чужие руки одежду. — Спасибо, — коротко улыбнувшись, Юнги принимает вещи. — У нас будет пижамная вечеринка? — Конечно, — подмигнув, Хосок уходит в гостиную, включая телевизор для фона. Он старается вести себя непринуждённо. Даже не заморачивается и не смотрит какой канал сейчас стоит. — Оставайся, будем красить сейчас друг другу ногти и заплетать косички. Шутки. Снова шутки. Юнги даже рад, что Хосок хотя бы пытается развеселить его, даже если из него летит один сарказм, приправленный плоскими шутками. Это уже хорошо. Устроившись с ногами на диване, Юнги смотрит на экран, даже не понимая о чем этот фильм. Хосок наблюдает за ним молча. Анализирует, ищет ответы. Думает. Слишком много. — Хочешь, закажем пиццу? — нарушая тишину, Хосок сам на себя не похож. Его поведение даже пугает. Юнги зря беспокоится. Правда же? — Что с тобой? — А с тобой? — Я первый спросил, — правая бровь ползет вверх. Хосок не так-то прост. А Юнги чувствует себя глупым мальчишкой. И выглядит точно так же. Глупо… — Мы что, в детском садике? — Зачем ты это делаешь? — Делаю «что»? — тон у Хосока спокойный, без ноток высокомерия. Ему искренне интересно узнать о чем думает этот парень с выкрашенными волосами. — Всё? — голос где-то в самом конце надрывается. Юнги силится на расплакаться снова. Он стал такой ужасный плаксой. Или всё-таки истеричкой? Его нервы сдают настолько, что ему абсолютно плевать, как он выглядит прямо сейчас перед идеальным Хосоком. — Целуешь меня, обнимаешь, успокаиваешь, разговариваешь, раздражаешь, привозишь к себе домой, приезжаешь к Чонгуку, прикасаешься ко мне, общаешься со мной. Бесишь… — его губы дрожат: то ли от злости, то ли от боли. Ещё не понял сам. Глаза снова наполняются морем солёным. Он вылил всю горечь и таившиеся в глубине души вопросы. Но стало ли от этого легче? Хосок ближе прижимает свои колени к груди, рассматривая Юнги. Ловит взглядом глаза напротив. Ему не хочется, чтобы тот снова заплакал. Ему не жалко, пусть плачет, но неприятно видеть чужие страдания каждый чертов раз. Он сам ведь проходит через все это. И не понаслышке понимает, что это такое, и как это болит. — Я не знаю, — на выдохе Хосок отвечает устало. Задумывается немного, кусая нижнюю губу. Юнги вытирает слёзы с лица, тоже кусая свои губы. — Мне спокойно рядом с тобой. Спокойно рядом с тобой. Последнее предложение молнией что-то резко и больно сшибает в груди Юнги. Что только что сказал Хосок? — Издеваешься? Ты хоть понимаешь о чем говоришь? — Юнги не верит. Он отказывается в это верить. Так не должно быть. Его брови хмурятся, а пальцы вцепились в домашние брюки, которые готовы порваться от напряжения рук. — Понимаю, — Хосок сейчас звучит так устало, словно он понял всю жизнь и её бренность. А жить так и не научился. — Я никогда не говорю то, в чем неуверен. — А как же Тэхён? — Юнги на грани внутренней истерики. Ему нужно просто всё это перетерпеть. Пережить. Как-нибудь. Он запутался. Отвратительно запутался. — Ты же его любишь… Хосок давит измученную улыбку. Потому что это правда. А правда всегда причиняет слишком много боли. Но что с того? Если бы любви Хосока хватило на них двоих, разве он бы сейчас страдал вот так? Разрывая свою душу. Был бы самым несчастным человеком на свете? — И что? Это что-то должно изменить? — Хосок установил зрительный контакт с Юнги, который свои глаза не отводит. Стойко выдерживает взгляды, пока вся его душа горит синем пламенем негодования. Хосок что, шутит так, да? Поверить сложно. Невозможно будто даже. — Не хочешь за него побороться? — Он любит Чонгука, ты же знаешь? — это правда разрушает сердце Хосока, но такова жизнь. Чонгук разбивает чувства не только его. — И это взаимно, Юнги. Пойми это уже наконец, — словно надавив на последних словах, как на вскрывшуюся рану, Хосок слишком больно топчет весь внутренний мир Юнги, в котором так много любви к одному только человеку. А Юнги давно уже понял. Просто не хочет принимать. Это ведь отказ от своих же чувств. Но зачем они нужны, если от них остаётся лишь покалеченное растоптанное сердце? — Я не хочу заменять тебе Тэхёна, только потому что твое сердце разбито, Хосок, — слёзы высохли, и теперь они неприятно стягивают кожу лица. А сказал так, как будто Хосок только что назвал его шлюхой, которую он себе снял на ночь, а Юнги пытается защитить свою невинность. — Ты сам себе это придумал, — аргумент. — Что ты этим хочешь сказать? — Юнги окончательно запутался. — Хосок я ведь тоже… — как же сложно признаваться, — тоже пытался в тебе забыться, я… — Я знаю, — какой проницательный, вашу мать. — Это нормально забивать в себе пустоту. Все в порядке. — Это ненормально забивать в себе пустоту другими людьми! Мы живые, черт возьми. Не вещи… — у Юнги слёзы солеными полосами стекают по щекам. Кажется, ему плевать, что он растекся морем перед эгоистичным на первый взгляд человеком. Так в жизни он ещё никогда не ошибался. И не ревел перед парнем, которого изначально невзлюбил. Что ж, у судьбы свои планы. Юнги смотрит в глаза Хосока таким взглядом, словно в них спрятана тайна мира. Он сейчас в великом замешательстве. — Ты же ненавидел меня с самого начала? — попытка узнать. Разгадать. Разобраться. — Так и есть, — взяв в руки подушку, Хосок её обнимает, чтобы отвлечь свои мысли. Ему тоже не легко. Хосок такой же человек, которому может быть очень больно и невероятно грустно. Он не хотел снимать свою маску и представать перед Юнги вот в таком откровении в виде его признаний, но сколько это между ними будет продолжаться, словно они действительно лишь заменяют друг другу людей, с которыми не смогут быть вместе? Это глупо. Очень. Неправильно до неприличия. Пора прервать этот порочный круг. Даже если это не в его стиле, но Хосок ведь тоже в одной с ним лодке. Он живой в конце концов. — Ты оказался не таким, как я представлял тебя в той ситуации с рубашкой. — Ты говоришь загадками, — обнимая себя за плечи, Юнги ощущает, будто сходит с ума. Почему «будто»? — Я нравлюсь тебе? — самый подходящий момент, чтобы высвободить свою душу и наконец-то задать душащий всё внутри вопрос. Не то чтобы Юнги метился на место бойфренда Хосока. Дело ведь не в этом. Хосок в лице не меняется. Он выглядит таким отстраненным. На самом деле просто чертовски устал за сегодняшний день. За все годы вперёд. — Мне хорошо с тобой, — снова повторяет. Это признание? Хватает, чтобы успокоиться и поразмышлять над ответом, как над неразгадываемой загадкой? — Твои игры со мной не пройдут. И как теперь реагировать? Или нынче в чувствах признаются именно так? — А кто сказал, что я играю? Я не знаю, как это объяснить, — устало выдыхая, Хосок трет руками лицо, уводя взгляд куда-то в сторону, словно Юнги непроходимый тупица, не понимающий элементарных вещей, как два плюс два. Длинные пальцы комкают белую подушку снова и снова. Юнги понимает, что Хосок явно не тот человек, который привык к подобным откровениям. Замечает чужую нервозность. Но сейчас он выглядит совсем другим человеком. Юнги думает, что, наверное, настоящий Хосок именно такой, как сейчас. Ранимый. И до комфортного открытый. Удивительные вещи происходят. — Мне с тобой тоже, — чуть тише, чем должно было прозвучать. Юнги прячет глаза, боясь поднять их и посмотреть. Признание жжёт горло, будто проглотил острый нож. Он чувствует, словно предает самого себя. Юнги в шоке. От себя самого. От Хосока. От жизни. — Почему именно Чонгук? — Хосок этим родным до боли именем выворачивает душу, ковыряя не зашившие раны. — Он самый лучший в мире. Юнги поднимает глаза и смотрит на Хосока, который перебирает пальцами подушку. Избегает зрительного контакта. Жутко переживает внутренние невзгоды. — Ты сказал ему? — Уже давно, — голос грустный. Не смирился. А затем тишина. Точнее тишина только между ними. Телевизор так же тихо остаётся работать, разбавляя стены и их лица разноцветными бликами от экрана. Вот это вот день выдался. Столько признаний, что кажется, Юнги точно не выдержит и не сможет уснуть. Захлебнется правдой прямо сейчас. Не спасешь. — Я думал, ты мудак, — признание громко врезается в сознание Хосока, который хмурит брови, а после переводит взгляд на Юнги, что повернулся лицом к телевизору: смотрит нечитаемым взглядом. — От тебя это будет засчитано, как комплимент, — улыбнувшись, Хосок разглядывает профиль Юнги внимательно, снова остановившись на его красивых губах. Юнги поворачивается лицом к нему, чтобы бросить вопросительный взгляд. — Мне так больше нравится, — кивая в сторону его волос, Хосок рассматривает пряди, переводя тему. — Спасибо, — короткая улыбка благодарности. Недолго думая, Юнги просит: — Поцелуй меня? Эта просьба больно режет слух. Юнги сам себе не верит. Бред. Или кошмары наяву? Но что мешает Хосоку сделать это? Они ведь целовались уже так много раз. Просто снова припасть губами к чужим губам человека, который ему никто? Или всё-таки кто-то? Как же сложно жить эту жизнь. Приблизившись ближе настолько, чтобы сократить расстояние между ними, Хосок садится совсем рядышком. Смотрит на Юнги, у которого челка спала на глаза. Прохладными длинными пальцами почти невесомо касается щеки, а после пряди волос заплетаются с другими волосами, которые Хосок так заботливо убирает. Юнги лишь тихо наблюдает за чужими действиями, боясь нарушить тишину даже звучанием своего дыхания. — Если я тебе сейчас поцелую, — прямо возле самых обветренных губ шепчет Хосок, — это будет значить для нас обоих согласием, ты осознаёшь это, Юнги? — проведя тыльной стороной ладони по лицу, он сам прикрывает веки, прислушиваясь к своему сердцу. Вдруг оно сейчас совсем его не обманывает? А сказав это, Хосок имел в виду, что после их откровенного разговора поцелуи уже больше нельзя будет списать на невинные шалости, чтобы забыться. Это был не ультиматум. Они только что признались друг другу во взаимной симпатии. Поэтому все последующие действия этой игры будут отныне восприниматься иначе. Главное, чтобы никто не остался в проигрыше. — Я устал быть сильным, — шепотом проходится честностью, вызывая неоднозначные чувства у Хосока. А хотел сказать «я устал быть один». — Ты никогда не разлюбишь Тэхёна, — кладёт руки на тёплую шею, а после лбом упирается в его лоб, сбивчиво и рвано выдыхает. Очень. Очень тяжело. Ресницами щекочет кожу, вызывая на чужом теле мурашки. Хосок кончиками пальцев цепляется за ткань дивана. Волнуется. Ему так чуждо ощущать кого-то так близко к себе. Он так долго мечтал быть кому-то нужным. Больно, что этим «кто-то» не стал Тэхён. — А ты — Чонгука, — такие очевидные вещи. Теплыми обветренными губами Юнги сталкивается в поцелуе с чужими мягкими. Двигается ближе к Хосоку, который притягивает к себе Юнги за талию. Так получилось, что чувства настоящего момента спустили чашу весов не на тот правильный выбор. Но вся правда в том, что правильного выбора нет и никогда не будет. Есть только сейчас. Юнги глаза не открывая, забирается на колени Хосока по инерции, нащупывает руками его ноги, а после перемещает пальцы снова на шею, обвивая их в кольцо рук. Хосок целует без нажима, но охотно. Они оба растворяются в этих драгоценных секундах, и тонут друг в друге, стирая весь остальной мир, в котором им обоим так сильно не хватает собственного места. Странники. Которых не приняли земляне. Пальцы Хосока гуляют по талии Юнги, забираются самовольно под футболку, очерчивая бока, поясницу, а после поднимаясь к лопаткам. У Юнги кружится голова, а в груди сдавливает сердце: то ли от удовольствия, то ли от тотальных ошибок. Мурашки бегут по коже. Все это так похоже на глупый сон. Ещё не понял. Ему это и не нужно. Ведь есть только настоящий момент. Завтра — будет завтра. Оно может не наступить. Поэтому ему будет плевать погибни он сейчас в этих сильных и одновременно нежных руках. Хоть кому-то Юнги смог понравиться в своей серой жизни. Это ли не повод себя отпустить прямо сейчас? Плотнее закрывая веки, Юнги ощущает горячие ладони на своей попе. Ему не противно. Пусть с ним делают этой ночью всё, что захочется сделать. Терять ведь уже нечего, верно? Юнги не шлюха ложиться подо всех. Но Хосок — это не все. Хосок ласкает руками его тело, поцелуи становятся желаннее с каждой секундой. Юнги целует мокро, переплетая язык с чужим, обсасывает нижнюю губу, а после кусает, получая со стороны тихое шипение. За этот жест Хосок решает его наказать, поэтому одним рывком меняет их местами. Разрывается поцелуй, слюни текут по подбородку, которые сразу Хосок вытирает. — Нравится? — Что? — нависая сверху, Хосок выглядит властителем внутреннего состояния Юнги. — Всё, — оставляя на щеке быстрый поцелуй, Хосок не может поверить в то, что в его сердце врывается другой житель. Это ведь все не правда, да? Просто шутка? Забава. Но Юнги решает промолчать, притягивая к себе Хосока, чтобы обнять и втянуть носом этот сладкий запах волос. — Ты вкусно пахнешь, — крепче к себе прижимая, словно он боится вот-вот исчезнуть, Юнги сжимает рёбра чужие в порыве душевного одиночества. — Головой что ли ударился? — возражает где-то приглушенно Хосок, но все равно в ответ обнимает за талию, кладя голову на грудную клетку. Губы сами растягиваются в мягкой улыбке. — Что за хренов романтик в тебе проснулся? — Только не бросай меня, — игнорируя все шутки, Юнги слишком в себе, чтобы осознать свою же реальность. Неужели он почти умоляет какого-то на первый взгляд мудака его не бросать? Быть такого не может. Поэтому Юнги и хочется исчезнуть. — Я не твоя игрушка, — следом тихо снова ищет для себя оправдание. Просит, просит, просит быть рядом завуалировано. Хосок не знает, что он должен ответить человеку, к которому у него самые странные и неоднозначные чувства на свете. К Тэхёну у него, например, не так. Юнги вызывает в нём океаны другие. От этого страшнее в разы. — Ты слишком много думаешь, — вслушиваясь в мерное дыхание Юнги, Хосок размышляет уже битый час кем они друг другу теперь приходятся. Хочется выкурить целую пачку сигарет и напиться в стельку, чтобы обо всём забыть, но чтобы ещё больше впоследствии помнить. — Это вредно для жизни, если ты вдруг не знал, — гладя пальцами грудную клетку, он прикрывает веки. Хочется спать. Ужасно как сильно. У Юнги действительно словно закончились слова. Хочется дать ответочку, но в голове один туман, в котором он так отчаянно теряется. Когда это всё закончится? У его боли есть конец? — О чем думаешь? — так же лежа головой на груди, Хосок ощущает в своих волосах прохладные пальцы, которые гладят их незамысловато. Приятно. К Хосоку так давно никто не прикасался: так, словно он драгоценность этого мира. Чертова ирония жизни. — О том, что мы совершаем ошибку с тобой, — тихо в ответ. Больше нет сил кричать. — Совершение ошибок — это часть наших жизней, — почти что засыпая от поглаживаний по голове, Хосок потихоньку теряется между сном и реальностью. Юнги прикрывает веки, вплетая пальцы в мягкие пряди. Это успокаивает его на самом-то деле. Тишина вокруг, но лишь дыхание человека, который так сильно ему не понравился при первой случайной встрече, дарит то успокоение, что не хватает сейчас, как чистый воздух и способ остаться жить. — Обними меня крепче и ложись спать, — обессилено просит Хосок. Поэтому Юнги опускается к нему, чтобы стать на одном уровне, пока Хосок полуоткрытым глазом наблюдает за ним, чтобы после поудобнее устроиться рядом с ним на просторном диване и наконец расслабиться, падая в царство Морфея.

******

Когда Чонгук открывает глаза, резко подрывается с постели, чтобы Тэхёна рядом с собой не обнаружить. Он буквально выбегает из спальни, врезаясь плечом о косяк двери, под нос матерится, а после забегает на кухню, чтобы поймать взглядом стоящего к нему спиной своего любимого мужчину. Который снова сгорбился. — Эй, — обнимая со спины, Чонгук кладёт подбородок на плечо, вдыхая дым от сигарет. — Снова за свое? — шепотом куда-то в ухо. — Доброе утро, — поворачивая лицо к Чонгуку, Тэхён оставляет быстрый поцелуй на губах. — Хочешь? — предлагая ещё до конца не дотлевшую сигарету, Тэхён хочет сжать Чонгука в крепких объятиях прямо сейчас. — Я только проснулся, — тихо в ответ. А руки уже обнимают за шею. Кончиками пальцев Чонгук разрисовывает невидимые узоры на коже. Тэхёну это нравится. Мурашки тому подтверждение. — Не надо меня портить ещё больше, мой лучик, — целуя костяшки пальцев, которыми Тэхён обхватил сигарету, Чонгук желает расцеловать каждый сантиметр кожи своего человека. — Иди умывайся, я приготовлю нам завтрак, — своим грудным голосом Тэхён так сладко размазывает мед по сердцу мальчишки. — Всё хорошо, Тэхён? — брови Чонгука недовольно хмурятся. Ведь чувствует же, что нет, нихрена не хорошо. — Я рядом, ничего не бойся, слышишь? — проходится носом по коже лица Тэхёна, который блаженно глаза прикрывает в этот самый момент. Он так обожает тактильность Чонгука. В этом и состоит их магия ощущений. Всегда друг друга касаться. — Я всегда буду бояться тебя потерять, — на грани слышимости. — Я люблю тебя, мой мир, — руки Чонгука устраиваются на талии Тэхёна, пока тот тянет его на себя за домашнюю футболку, завлекая в поцелуй. Нет, не мерзко, даже если зубы ещё не чистил. Ведь когда чувства, всё остальное просто меркнет. А потом Чонгук нехотя отрывается от губ, чтобы посмотреть в глаза и убежать в ванную. Тэхён снова остаётся наедине со своими темными мыслями, что внутри выжигают душу с каждой минутой всё сильне. Сколько уже можно так издеваться? Тэхён плохо спал прошлой ночью. Теперь голова гудит и тяжелая настолько, что даже эспрессо тут вряд ли чем-то поможет. Он упирается лбом в кухонный гарнитур, а хочется удариться, чтобы мысли все разом покинули его дурную голову. Чувствует, что спирает дыхание. Нечем дышать. Паническая атака? Как тут понять. Ведь давно её уже не было. Он уже успел забыть, каково это. Тэхён ощущает накатывающую тревогу. Как больной боится, что за ними с Чонгуком следит Сокджин, который не в своем уме. Его ладони вспотели, пульс участился, в горле пересохло. Он дрожащими руками наливает воды в стакан, чтобы после одним залпом высушить его. Не помогает. Легче не становится. Плотно глаза прикрывая, Тэхён считает до десяти. Как учили. Пока рядом не оказывается… — Я тут подумал… — поймав взглядом бледного Тэхёна, Чонгук сразу же к нему подрывается, беря за руку и обращая на себя внимание. — Тэхён… ты чего, милый? — столько дрожи в голосе. Чонгук так и не научился принимать такого Тэхёна, который на грани панического страха. — Всё хорошо, слышишь? — аккуратно его к себе притягивая, Чонгук легонько Тэхёна обнимает, похлопывая по спине успокаивающе. — Я рядом, мой родной, — как можно ласковее, Чонгук всеми путями старается дать понять человеку, что он действительно рядом и никуда не исчезнет. Но в это сложно поверить, когда внутри у тебя разорвана душа. — Чонгук… — еле слышно и совсем-совсем обессилено, Тэхён руками за мальчика своего цепляется, а Чонгук ловит звуки чужого срыва эмоций. Больно. — Мне… я… я так плохо спал, знаешь? — и всё через хрип и слёзы возле уха. Чонгук ещё крепче к себе прижимает, сам еле сдерживается, чтобы не разлиться солеными водами и не затопить любимое сердце. Ведь сон тут совсем ни при чем. — Такое бывает, мой хороший, — гладя по спине невероятно ласково, Чонгук тяжело выдыхает, изо всех сил стараясь не сорваться на вой. — Я обещаю, что ты сладко поспишь прямо сейчас рядом со мной, веришь? — целуя в висок, Чонгук после смотрит на своего мужчину, который плотно прикрыл свои глаза. Видит солёные тропы на самых любимых щеках. Оставляет поцелуи, собирая губами чужие слёзы. Тэхён всхлипывает негромко. Чонгук разбивает себе сердце снова и снова. Невыносимо видеть страдания самого дорогого человека на свете. Как всё это пережить? Им двоим. — Верю, — шепотом. Руками своими мужественными притягивает к себе Чонгука, зарываясь лицом в изгиб шеи. Вдыхает родной запах, немного успокаиваясь. Чонгук своей грудью ловит чужое сердцебиение, которое медленно приходит в норму. Гостиная наполняется темнотой. Чонгук плотно прикрывает шторы, чтобы свет не проходил и дал отдохнуть Тэхёну. У мужчины его любимого пролегли тёмные круги под глазами. Чонгук еле себя сдерживает, рассматривая осунувшееся лицо Тэхёна. Нет, он для него не стал менее привлекательным от этого. Тут дело в другом. — Ты такой красивый, знаешь? — устраиваясь возле Тэхёна на разложенном диване, Чонгук ложиться к нему полубоком, подставляя под голову руку, чтобы как можно удобнее было смотреть на любимого. — Мне так повезло с тобой, — тепло улыбнувшись, рукой тянется к лицу Тэхёна, чтобы кончиками пальцев заправить за ухо вылезшую прядь темно-каштановых волос. — Ты красивее, — медовым голосом Тэхён окрашивает сердце Чонгука трепетом и океаном бесконечных чувств. — Мне с тобой повезло больше, ребёнок, — поглаживая тыльной стороной щеку Чонгука, Тэхён любуется, не в силах отвезти взгляд. — Я не знаю как бы жил без тебя, — переходит на шепот. И каждый раз признаётся. — Я люблю тебя, — тихо в ответ, но Тэхён ловит признание всем живым, что в нём осталось. — Люблю тебя больше жизни, мой свет, — одной жизни будет мало, чтобы перестать хотеть в любви признаваться вновь и вновь. Чонгук понимает. Двигается ближе к своему мужчине, чтобы поцеловать, а Тэхён прикрывает усталые веки машинально, принимая всю ласку и нежность, скрытую в любимых касаниях и мягких губах. Чонгук полностью растворяется в человеке, который лежит напротив и размякает в его руках, как сладкая вата. Тэхён тянет Чонгука на себя, требуя большего. Поэтому языки мокро сплетаются друг в друга, так и не научившись утолять жажду. Звуки поцелуев громким эхом ударяются об стены, что в себе сохранят эти вздохи и магию чувств. Руки Чонгука перемещаются от боков и поднимаются по груди выше, чтобы встретиться с тёплой шеей, к которой он прямо сейчас припадает губами снова и снова, оставляя мокрые следы своей любви. Тэхён прикрывает глаза, отдаваясь целиком и полностью этим потрясающим ощущениям. Отдаваясь своему человеку. Чонгук всегда очень трепетно любит его тело. И даже та разница в возрасте между ними, не может изменить ощущений покровительства и власти другого человека над его телом и сознанием. — Я кажется болен тобой, Чонгук, — звучит приглушенно где-то в изгибе шеи мальчика, который не может оторваться от Тэхёна, что подставляется под все поцелуи сам. Разрешает касаться, касаться, касаться. — Я тобой тоже, — шепчет возле уха, ещё более возбуждая каждое нервное окончание. Температура в комнате повышается. Тэхён совсем уже забывает, как хреново ему было около часа назад. Или пытается. — Схожу по тебе с ума, — заводя за голову руки Тэхёна, Чонгук снова завлекает в глубокий поцелуй, который звонко ударяется звуками по стенам гостиной. А потом Тэхён начинает гулять руками по телу Чонгука, оглаживая его поясницу, выше — грудную клетку, и дальше пальцами по лопаткам. Чонгук покрывается мурашками. Ощущает, что Тэхён к нему начал иначе прикасаться. Появилось желание. Не у него — его всегда было с ним. — Ты должен поспать, — полушёпотом. В голове столько мыслей, мешающие сосредоточиться. — Чонгук, — вдруг Тэхён останавливается целовать шею своего мальчика. Выглядит слишком серьёзным. — Мм? — заглядывая в глаза, Чонгук вопросительно смотрит. Ждёт. — Тебе плохо, милый? — брови хмурятся. Чонгук немного привстает с Тэхёна, заведомо тревожась за чужое состояние души. — Нет, — мотнув головой в знак отрицания, Тэхён снова притягивает Чонгука к себе, чтобы окольцевать шею. — Хочу, чтобы ты любил меня, — одними губами шепчет Тэхён. Что всё это значит? — Тэхён, что ты… Я тебя и так люблю… — Хочу тебя в себе, — поясняя возле уха, проходится горячим дыханием. Чонгук в ступоре, потому что он никогда не был сверху. За все годы их отношений, Тэхён всегда сам руководил всем этим процессом. А теперь такая просьба сбивает с ног. Как? Что, простите? Нет, не то чтобы Чонгук против… Но сейчас любое изменение со стороны Тэхёна пугает. Он правда пытается так не беспокоиться, это всего лишь просьба заняться сексом и быть ведущим. Но… Для Чонгука это не «просто». — Ты уверен? — Чонгук в себе, вот, совсем нет. Не уверен. — В тебе полностью, родной. Как же это обращение сладко сжимает его сердце. Рёбра трещат по швам. Чонгук не хочет показаться глупым. Поэтому больше не спрашивая, опускается к лицу, чтобы поцеловать, но нежно и без нажима. Цепляет нижнюю губу, а потом верхнюю зубами. Оттягивает, чтобы после облизать место, где прикусил. Кончиком языка облизывает обе одновременно, пока Тэхён блаженно прикрывает веки, сильно впиваясь в предплечья своего мальчика. Дыхание сбивается, а Тэхён не в силах его восстановить: Чонгук делает всё возможное, чтобы этого не случилось. Пусть им обоим сегодня снесет башню. Потерять они могут только друг друга. Остальное неважно. Кончиками пальцев Тэхён цепляет футболку Чонгука, чтобы сразу же её стянуть, а после тянется к резинке домашних брюк, медленно с него их снимая. Чонгук изучает губами шею, ключицы, плечи, слыша возле уха сладкое сопение Тэхёна, что очень крепко в него вцепился. Улыбается. Понимает. В груди сердце нездорово стучит. И каждый раз так касаться Тэхёна — как в первый. Такую ответственность переложил любимый мужчина на него. Справится ли с ней Чонгук? Словно в замедленной съемке, одежда с Тэхёна летит на пол абсолютно беспорядочно. Оба уже разгоряченные. Сил держать себя в руках остаётся слишком мало. Тэхён облизывает губы Чонгука снова и снова, затем просовывает язык, чтобы сплестись с другим горячим. Чонгук стонет в самые губы, пуская вибрации по чужому горлу. Возбуждение упирается в живот откровенно и абсолютно взаимно. Чонгук от этой картины лишь улыбается в поцелуй, как дурак, пока чужие пальцы ловко тянут за резинку трусов, сразу же избавляясь от них. — Ты прекрасен, Тэхён, — спускаясь поцелуями по животу ниже, Чонгук ощущает сладкую кожу под собственными губами. Тело разгорается пламенем, внизу живота стягивает узлом ощущений. — Божественный, — с Чонгука пропадают боксеры. Проворные пальцы постарались и лихо стянули нижнее белье. Так жарко вокруг. Нечем дышать. Тэхён улыбается, Чонгук чувствует на ментальном уровне чужие эмоции. Его собственное возбуждение упирается в живот Тэхёна. Чонгук смущен, а Тэхён просит одними губами по всему его телу, показывает, что готов для него. — Я твой, — слышится возле уха огнем. У Чонгука по вискам текут капельки пота. Он уже тонет в сладкой неге, хотя ещё даже ничего не произошло между ними. Голос Тэхёна будоражит все внутренности. И как он только прожил без него те два бесконечных года, его не касаясь? — Мне нужно сбегать за презервативом, — совершенно по-дурацки улыбаясь, Чонгук встаёт с Тэхёна, который взглядом провожает своего мальчика. В голове пустота, которую хочется заполнить одним только человеком. Те минуты, которые проходят без Чонгука, Тэхён не знает куда себя девать. Лежит оголенный и открытый на раздвижном диване и плотно закрывает глаза. Глубокая пустота, когда Чонгука рядом нет. Затем в гостиной вновь появляется его мальчик, абсолютно голый и абсолютно красивый. Тэхён глазами гуляет по его шрамам, что украсили собой его руки, грудную клетку и шею. Тэхён уже и забыл, что виной всему только он. Никогда, наверное, себя за это не простит. Но даже эти изъяны не могут испортить природную красоту. — Я здесь, — целуя в губы, Чонгук после снова отстраняется. Разрывает пачку с презервативом, пока Тэхён переводит свой взгляд с Чонгука на смазку, на которой написано «strawberry». Хмыкает сам себе, получая от Чонгука игривый взгляд. Давно они так не расслаблялись. Отпустив себя. — Нравится? — взглядом показывая на тюбик, Чонгук растягивает губы в мягкой улыбке. — Другой не было. Справившись с пакетиком, Чонгук раскатывает резинку по своему члену. И все под внимательным взглядом Тэхёна. Это смущает. — Ты меня смущаешь, — отводя от своего полового органа глаза, Чонгук нервно сглатывает вязкую слюну. — Прекрати так смотреть, — улыбается. — Как так? — дразнит, облизывая губы. Но Чонгук ничего не отвечает, завлекая в мокрый поцелуй. К себе прижимает сильно и крепко, отчего их тела прилипают друг другу от пота. Руки Тэхёна устроились на ягодницах Чонгука, оглаживая их привлекательные округлости. От этих прикосновений сносит крышу одному двадцатипятилетнему Чонгуку. Тэхён сам распаляется. А потом Чонгук опускает руку ниже, чтобы взять его в кольцо рук и начать вытворять непристойные вещи. На кончике члена выступила природная жидкость, которую так умело и с наслаждением размазывают чужие проворные пальцы, играясь. Тэхён сходит с ума от касаний. Запрокидывает назад голову от наслаждения, потому что Чонгук дрочит ему как чертов профессионал, словно всю жизнь только этим и занимался. Он выцеловывает шею мужчины, когда у самого все внизу горит и стягивает тугим узлом. — Мне нужно тебя растянуть, — просит шепотом. — Давай так, — снова припадая к припухшим красным губам, Тэхён хочет ускорить процесс. Его язык заплетается где-то в самом конце фразы, потому что Чонугк доводит его до истомы снова и снова. Чонгук это чувствует и знает, поэтому снова целует мокро и развязно, глотая общие слюни, а после ловит губами оргазменные стоны, что вибрацией проходятся по его горлу. Тэхён изливается прямо на его живот. Красиво. — Детка, так нельзя, — вау, а какое обращение выбрал. Совсем осмелел, мальчик, когда разрешение дали и себя дал почти тридцатилетний мужчина твой? В твоих руках, тянет, целует, обнимает, всего и везде облизывает. Как же тут не сойти с ума? — Не хочу сделать тебе больно, — также горячим шепотом рушит всю стойкость Тэхёна, которая теряется и рвется, как ничтожная тонкая нитка с каждой секундой, лопаясь мыльным пузырем от нетерпения и жажды чужого естества в себе. А когда Тэхён отрываясь от губ пытается возразить и снова что-то невнятное прошептать, напрягается сначала, впиваясь за предплечья Чонгука, когда мальчик просовывает смазанный палец в кольцо мышц. — Расслабься, пожалуйста, любимый, — зацеловывая каждый участок тела мокрыми поцелуями, у Чонгука внизу живота горит огонь нетронутого возбуждения. Так сложно держаться и не коснуться себя. — Чонгук… — на выдохе истомно. А дальше пытается действительно попросить свое тело расслабиться и довериться пальцам родным, которые точно не сделают больно. Прикрывает веки, кусает и без того искусанные губы, сам насиживаясь на длинный палец. Стонет возле уха так маняще и развратно интимно, что Чонгук напрягается внизу сильнее и больнее. Так хочется уже разрядки. Его возбуждение уже покрылось природной жидкостью. Улыбнувшись, Чонгук опускается лицом к Тэхёну, чтобы завлечь в ещё один мокрый и глубокий поцелуй, получая одними губами полустоны-полупросьбы ещё больше, глубже, четче. Дальше Чонгук просовывает второй палец одновременно с третьим, предварительно смазав его щедрым количеством смазки. Клубничный запах так сладко дурманит сознание. — Чонгук, господи… Прогибаясь в спине от всех действий в своем заднем проходе, Тэхён выглядит уже таким затраханным, пока его член так откровенно упирается в живот Чонгука и размазывает предъэкулят, согревая своим теплом чужую кожу. Его взгляд поплыл, а Чонгук хочет расцеловать порозовевшие от удовольствия щеки своего мужчины, который прямо сейчас такой живой и доступный. Открытый и самый желанный для него одного. — Я всего лишь человек, — собирая губами тэхёновы стоны возле уха. Тэхён покачивается в такт движениям пальцев в кольце мышц, пока Чонгук не доходит до простаты. Тэхён выгибается в спине, громко выкрикнув от фейерверков ощущений, что лавиной нахлынули без предупреждения. Чонгук попал в самую точку, тепло улыбаясь от проделанной работы. Пальцы мужчины мучительно больно впиваются в плечи Чонгука, чуть ли не выцарапывая свою нетерпеливость на мягкой коже мальчика. Глаза Тэхёна закатываются от удовольствия, пока прохладные пальцы Чонгука орудуют по его чувствительным мышцам. Медленно открыв глаза, Тэхён взглядом расфокусированным обводит Чонгука обожанием и желанием в каждом взмахе пушистых ресниц. Чонгук хочет в этой карамели раствориться, и совсем немного, но утонуть. Пальцами тянет Чонгука на себя, обвивая руками шею, чтобы после поцеловать, облизывая поочередно губы сладкие, просовывает язык глубоко и мокро, шумя и пуская вибрации по всему телу повзрослевшего мальчика. Чонгук полностью в себя принимает, играясь с чужим языком: то переплетает, то обводит — и так по кругу, пока общая слюна течет и размазывается по подбородку совсем не красиво. С ума сойти. Тэхён с громким чмоком открывается от губ Чонгука, немного позабыв о пальцах в своем заднем проходе, просит мальчика от себя немного отодвинуться. Мокрыми поцелуями спускается вниз по шее, грудной клетке, а после все ниже и ниже опускается губами к паху, затем к возбуждение, но останавливается вдруг, смотря на своего человека из-под опущенных ресниц. Всё это заставляет Чонгука вытащить свои пальцы, откинув голову назад, плотно прикрыв веки. Потому что Тэхён губами припадает к возбужденному кончику поцелуями, который налился кровью, а после горячим ртом обхватывает член Чонгука только наполовину, но даже этого хватает, чтобы мальчик схватился на волосы, вплетая в них пальцы, начинает массировать, пока Тэхён поступательно двигается ртом вверх-вниз. Чонгук теряет всего себя и весь контроль над собой. — Тэ… Тэхён… — так тихо и хрипло. — Оох… боже… Запрокинув голову, Чонгук кусает свои губы так больно и до красноты сильно. Пальцами впивается в волосы Тэхёна, оттягивая их назад, но не причиняя боли. А Тэхён уже вбирает ртом всю длину, совсем немного давясь в самом начале, глаза краснеют, но разве это так важно, когда его человеку так хорошо? Двигается так прекрасно вверх-вниз, пока Чонгук несдержанно стонет, шумно дыша, сипит и хрипит одновременно. Это самое лучшее, что может ласкать уши мужчины. Тэхён понимает, по напрягшемуся телу, что Чонгук приближается к финалу. Поэтому ускоряется, а Чонгук стонет, стонет, стонет. Пальцы убирает с волос, чтобы вцепиться ими в простынь белоснежную. Выгибается в спине, чуть ли не кричит во весь голос, когда изливается Тэхёну прямо в рот. Стыдно? Ни капельки. Это так правильно и нормально, когда дело касается друг друга. Чонгук на вкус солоноватый и терпкий. Презерватив грустно валяется на диване отброшенный. Придётся брать новый. Не выпуская члена изо рта, Тэхён глотает, а после отстраняется, облизываясь. Его взгляд потемнел, а у Чонгука поплыл от полученного оргазма. Ноги стали ватными, а тело словно ослабло. Но никто не собирается так рано сдаваться. Дрочить друг другу и делать минет — ещё полдела. — Ты никогда этого не делал, — пытаясь привести пульс в мнимый порядок, Чонгук хочется развалиться котом возле своего мужчины, и зарыться в изгиб шеи, уснув прямо так. — И мне не разрешал делать ми… — Ты уже повзрослел, Чонгук, — хриплым и манящим голосом, мужчина привлекает на себя внимание. — Понимаю, что тебе и твоему телу хочется большего, и одним сексом не отделаешься. Чонгук молча слушает, гуляя взглядом по глазам Тэхёна, который до одури желанный. Как же можно от него такого отказаться? И выжить. — Мне необязательно всё это… лишь бы ты меня хотел, как прежде и всегда… Тэхён, мне большего не надо… я… Не разрешают договорить, затыкая поцелуем. Сильно, глубоко и настойчиво. Тэхён припечатывает Чонгука сверху тяжестью своего тела. Чонгук стонет в поцелуй и шумно носом тянет воздух, которого безумно между ними сейчас не хватает. Грудную клетку спирает от недостаточности кислорода и веса мужчины. Комната полыхает огнем двух людей, что желают только одного — друг друга. Их тела мокро переплетаются всеми конечностями. Чонгук отвечает невпопад на все мокрые поцелуи своего мужчины, который облизывает его всего. От поцелуев и такого развязного Тэхёна кружит голову. В горле пересыхает. Что ж это такое. В этот раз всё по-другому. Он ощущает Тэхёна иначе. И ему не кажется, потому что это чистая правда без примеси лжи. Потому что Тэхён наконец себя отпускает, разрешает Чонгуку и себе всё то, что спало годами. Разрешает быть здесь и сейчас. Чонгук распаляется уже в миллионный раз, себя теряя. Что с ним вытворяет Тэхён, даже не давая возможности вдохнуть немного воздуха? Целует, целует, целует. Как изголодавшиеся звери они оба. — Я люблю тебя, мой… — Тэхён проходится губами дорожкой поцелуев по внутренней стороне бёдер, будоража чувствительную кожу мальчика, который прикрывает веки, кусая свои губы. Пальцы вплетает в копну темных густых волос, оттягивая их в порыве необузданной страсти. Чонгук целиком и полностью покрывается мурашками. Так хорошо ему, словно это их первый раз, а всех прошлых лет их близости попросту не было. Стерлись из памяти. Но это не так. Он помнит каждый томный вздох и прикосновения своего мужчины. — Тшш, — блокируя губы указательным пальцем руки, Тэхён крепче к себе прижимает. — Ты слишком много говоришь, — шепчет так хрипло — где-то на уровне срыва всех тормозов Чонгука. Потому что он одним рывком меняет их местами, теперь сам нависая над своим драгоценным человеком, который топит его в карамели глаз. Чонгук осознаёт, что безоружен всегда, когда любимый рядом. И когда смотрит вот так. Проводит кончиками пальцев почти невесомо по кисти длинных ресниц, которым можно позавидовать. Впитывая в себя каждый взмах любимых ресниц, Чонгук готов растечься от нежности и трепета к своему человеку, который смотрит в глаза, заставляя забыть кто ты такой и как ты оказался на этой планете. — Я люблю тебя, мой свет, — губами вырисовывает узоры любви по костяшкам тэхёновых рук. — Навсегда, — глаза закрыты — значит только искренность души. Пальцы Чонгука разрывают пачку с новым презервативом, потому что старый пришлось выбросить из-за ласк Тэхёна. Руки трясутся, когда он натягивает резинку на свое возбуждение, которое снова налилось кровью. Да, когда он со своим мужчиной, держать себя в руках — сложная и почти невыполнимая задача. Сносит все крыши. Потому что Чонгук становится словно одержимым и хочет Тэхёна за те два года их разлуки. Хочет наверстать и насладиться сполна, хоть и знает, что это априори невозможно. Даже целой вечности им будет мало. Тэхён тянет своего мальчика на себя настолько крепко и отчаянно, словно никогда в жизни к нему не прикасался и дорвался наконец. Чонгук загнано дышит. Впервые за все их года отношений он прямо сейчас готовиться взять своего человека по его же просьбе. Это сводит с ума. Он пристраивается ко входу, жутко волнуясь. Не уверен, что справится. Но дело ведь не в физике и практике. Чувства всему беда. — Всё хорошо, мой мальчик, — целуя в висок, Тэхён понимает чужое волнение. Несколько секунд Чонгук просто ничего не делает, а после выдыхает гулко и входит совсем немного, понимая, как в Тэхёне потрясающе узко и горячо. Мужчина жмурится, но принимает своего мальчика в себя, хоть и больно с непривычки. Чонгук оказывается большим. — Нормально? — загнанно дыша, Чонгук упирается лбом в вспотевший лоб Тэхёна, который по инерции тянется к губам. — Всё прекрасно, — притягивая к себе Чонгука ближе, устраивается удобнее на его возбуждении, который при таком действии входит уже наполовину. И судорожно выдыхает, горячо опаляя дыханием мочки ушей мальчика. У Чонгука взрываются галактики под закрытыми веками, когда Тэхён кольцом из ног на его пояснице, притягивает к себе своего человека, который одним резким рывком оказывается внутри него. Сразу следуют стоны в унисон. Слишком жарко и липко. — Тэхён… — дрожащим голосом это единственное, что может произнести Чонгук, сильно сдерживаясь. — Оох, — частые и тихие стоны. Тэхёна это возбуждает. Разводя колени мужчины в стороны сильнее, Чонгук медленно и аккуратно начинает в нём двигаться, получая такие же тихие грудные стоны. Пламя в груди разгорается сильнее, прутьями окутывая сердце. Но это приятно. Знать и ощущать собственным телом, что тебя хотят. Ногтями Тэхён царапает мужественную спину Чонгука, со лба которого стекает солёные капельки пота и сразу же врезаются о его грудь. Дыхание сбивчивое, сознание одурманенно одним лишь человеком, который своими невероятными толчками заставляет запрокинуть голову, получая рандомные поцелуи невпопад. Чонгук заводит руки Тэхёна ему за голову, беря мужчину всего для себя и в себя. Это так потрясающе. Когда любимый человек полностью в твоей власти доверил тебе себя и свое сердце полностью с оголенной душой. Чонгук толкается и двигается быстрее и чаще, получая низкие и тягучие стоны: то громко, то почти на грани слышимости. Сам чуть ли не рычит, хрипло выстанывая где-то возле мокрого виска Тэхёна, пока тот не цепляет его за подбородок и не завлекает в поцелуй. Просовывает язык, заплетая их вместе с другим. И снова мокро, снова общие слюни на двоих. Чонгук не может поверить, что Тэхён оказался таким податливым, принимая его всего в себя так ласково и трепетно. Ему так хорошо, что плохо. Диван под ними жалобно скулит, гуляя по полу на своих неустойчивых сооружениях. — Мой… — на полувздохе, — …мальчик… — руки крепко обнимают, а ноги к себе прижимают кольцом на чужой пояснице. — Такой красивый… Чонгук слышит каждое слово. Каждое признание. Он толкается в Тэхёна отчаянно нежно, но желанно сильно, получая все вздохи и стоны абсолютно заслуженно. Доверие мужчины — лучшее откровение, тайна жизни и секрет мира. Тэхён сам двигает бедрами навстречу. А после просит: — Сядь, пожалуйста, — затем поцелуй сразу в губы, пока Чонгук не сразу выныривает из своего блаженства. — Тебе не нравится так? — загнано дыша, Чонгук останавливается вдруг в нём двигаться, решая, что где-то совершил ошибку. — Тэхён, тебе не приятно, давай я… — Мне хорошо, — гладя пальцами по взмокшим волосам, Тэхён улыбается своему мальчику тепло, чтобы отпустило чужое пустое волнение. — Хочу попробовать так, — проведя тыльной стороны по розовой щеке, мужчина целует. Чонгук прикрывает веки, принимая всю ласку, выпивая её до дна. Выходит из Тэхёна, перемещаясь по гостиной к крупному креслу, что устроилось рядом с диваном. Они своей любовью пометят каждый угол своего дома. Это и есть любовь, верно? Поэтому взяв Тэхёна за руку, переплетя пальцы, он на трясущихся ногах ведёт их, а после садится на мягкую мебель, пока Тэхён устраивается на него сверху. — Хочешь попробовать сегодня все позы? — игриво улыбаясь, Чонгук всеми силами пытается гнать свою тревогу прочь, пока его грудная клетка часто вздымается. А ещё Чонгук понимает, что им нужна ещё смазка. — Если у нас хватит сил, — и сразу же насаживается на член, получая громкий стон, сам своим оглушаясь. Эта резкость завязывает узлы внизу живота пламенем. Это поза потрясающая для ярких ощущений. У Тэхёна внутри всё взрывается вдребезги, ломая рёбра от наслаждения. Смазку добавить никто так и не успел. Велико наслаждение, чтобы его пропустить. У Чонгука взбухла вена на шее, которую расцеловывает его мужчина, кусая сладкую кожу в порыве страсти, и сразу же зализывает. Чонгук устраивает руки на талии Тэхёна, пока мужчина покачивается на его бедрах вверх-вниз, кусая губы своего человека в неистовом удовольствии. Чонгук толкается быстро и часто, заставляя Тэхёна стонать так сладко, что башню сносит. Двоим. Губы по губам мажут невпопад. А Тэхён готов разлиться на своего мальчика прямо сейчас, поэтому тянется рукой к своему возбуждению, но Чонгук её перехватывает, сам беря член в кольцо пальцев, чтобы начать дрочить в такт своим толчкам. Тэхён ещё никогда так рано не доходил до финала. То, как горячо и сладко изливается на торс Чонгука его мужчина, можно наблюдать завороженно, словно случилось чудо. И оно случилось. Тэхён пришел в его жизнь в точности, чтобы сделать самым счастливым. Тэхён судорожно сжимается, сводя колени друг к другу, а после упирается лбом о грудь Чонгука, который всё ещё сбивчиво дышит, на выходя из своего мужчины. Сильно впивается в его бока, ускоряя темп, потому что уже на финише. Хватается за ягодницы Тэхёна, сильно пальцами их сжимая, входит до предела, доводя себя и любимого до космического оргазма на двоих одновременно. Изливается внутрь, роняя взмокшую голову на плечо Тэхёна, который загнано дышит прямо в ухо, обжигая мочку. Чонгук кончает почти с выкриком. Его ноги дрожат от удовольствия. — Я так счастлив, родной, — шепчет, улыбаясь устало, но лучезарно очень, Чонгук обвивает Тэхёна за шею, вдыхая его терпкий запах, что смешан в сладости парфюма и пота. Гладит руками по спине, аккуратно и медленно выходя из него. Его собственная сперма вытекает из розовой дырочки медленно. Она так неприятно липнет на их телах. — Люблю тебя, Тэхён, — льнет котенком, трется щекой о щеку мужчины, что ласки все принимает одним только вздохом. — Я тоже счастлив, мой мальчик, — заключает в объятиях настолько крепко, что рёбра будто сжимает, и сразу так нечем дышать становится. Но Чонгук никогда об этом не скажет своему человеку. — Тебе было хорошо? — сипит возле уха, путая пальцы в вспотевших волосах. Чонгук прикрывает веки, теряясь в нежности любимых рук и голоса. Успокаивает. — А тебе, хён? — Тэхён так и не привык к такому обращению в свой адрес. — Тебе было хорошо? — отодвигаясь немного назад, Чонгук заглядывает в глаза так удивительно невинно, словно не он всё это время занимался любовью с искренним и откровенным наслаждением. — Мне было хорошо, ребёнок, — делясь карамелью в глазах, Тэхён льнёт к лицу, чтобы найти губами губы. И это так сладко. Снова. Глубоко. Мокро. Языки сплетаются. Всегда будет мало друг друга. — Ты так вырос, — смеётся тихо, — оказался таким ненасытным, — носом трется о щеку, собирая кожей жар Чонгука. И улыбается глупо. Чонгук счастлив видеть его таким расслабленным, смеётся тихонько тоже, ведь правда будто сорвался с цепи. Это бесценно. — Я люблю тебя, — шепчет и целует в губы. Мягко и нежно. Больше не терзает их страстью. — Я знаю, — тоже тихо. — Хочу курить, — улыбаясь, Тэхён понимает, что в таком положении у него начали отекать ноги. — Я тоже, — снова прильнув к своему мужчине, Чонгук не может перестать обнимать Тэхёна, словно он может исчезнуть. Это причиняет боль. — Теперь я точно не смогу уснуть, — встав с Чонгука под его намагниченным взглядом, наполненным желанием и обожанием, Тэхён берет с журнального столика салфетки, чтобы протереть сначала своего человека, затем себя. Чонгук подставляет свое тело, наблюдая за действиями пальцев Тэхёна. Рассматривает длинные прямые ресницы, копну темно-каштановых запутанных волос, румянец на щеках. В миллионный раз осознаёт, как сильно ему повезло любить такого человека. Теперь любимый выглядит расслабленно. Хоть так Чонгуку будет немного, но спокойнее за мужчину его сердца. — Ты такой тёплый, — целуя в плечо, Чонгук улыбается после. — Обожаю тебя, — следует тише. — Надо почаще давать тебе волю, — это Тэхён о сексуальной активности своего мальчика. — Не сдерживай себя, — гладя по щеке, он серьёзен прямо сейчас. — Да я… — смущаясь, Чонгук отводит взгляд, — …не думал, что… — Всё хорошо, ребёнок, — улыбка тёплая и ласка во взгляде. — Я всё понимаю. Затем Тэхён встаёт с кресла, прямо нагим уходит, чтобы вернуться через минуту с пачкой сигарет. У Чонгука покалывают кончики пальцев: настолько он хочет курить. Давно такого не было. Или после секса всегда такие ощущения? Тэхён выуживает из пачки одну только сигарету, чтобы зажечь её зажигалкой, а после затянуться, с наслаждением прикрыв веки. После нескольких долгих и долгожданных затяжек, мужчина протягивает сигарету Чонгуку, но тот ею лишь отмахивается, двигаясь к обнаженному Тэхёну почти вплотную, а после вдыхает ртом никотиновый дым, что выпускает любимый человек, при этом следя за втянувшимися щеками своего мальчика. И это так сексуально всё выглядит: то, как смотрит Тэхён из под опущенных ресниц, и то, как Чонгук притягательно вдыхает дым. Сердце Тэхёна не выдерживает, поэтому он свободной рукой притягивает Чонгука к себя за затылок быстро, чтобы вцепиться своими губами в губы. Не нежничает, а сразу будто вгрызается в каждую клеточку тела, заставляя губы неметь от наслаждения жадных глубоких поцелуев, которые с каждой мокрой секундой сводят Чонгука с ума. Языки вплетаются друг в друга в томительной медленности, пробуя и проживая через себя каждый вдох и всхлип. Каждый стон и мокрое касание каждого миллиметра сладких губ. Чонгук боится возбудиться вновь, потому что третьего захода точно не выдержит за один только день. Поэтому с громким чмоком разрывает поцелуй, дыша как рыба, выброшенная на берег. Тэхён отзеркаливает его чувства настолько, что дрожь изнутри. И дрожь эта зовется любовью и обожанием в каждом взгляде. — Почему ты смотришь на меня, словно я — целый мир? — вопрос заставляет стрельнуть где-то от затылка до макушки. Что за вопрос? — Ты — целый мир, — впиваясь взглядом в глаза Тэхёна глубокой серьезностью, Чонгук не позволяет мужчине усомниться в услышанных словах. — Никогда больше не задавай мне подобных вопросов. — серьёзной хмуростью в глазах. А затем Чонгук наблюдает, как Тэхён затягивается сигаретой быстро и часто выпускает кольца дыма. Красиво. Особенно, когда это Тэхён, особенно рядом голый, кожа к коже. И Чонгук только успевает прильнут ближе, чтобы тоже затянуться, но уже прямо из чужого рта, забирая весь сигаретный дым в свои лёгкие. Кружит голову похлеще алкоголя. Тэхён снова наблюдает за своим мальчиком, а после припадает к губам, пока сигарета остаётся тлеть прямо на навесном шкафу возле кресла, где они сейчас переплетаются всеми конечностями, как единое целое этого мироздания. Чонгук отвечает медленно и тягуче. На языках крутится сигаретная отдушина, но это не мешает пробовать друг друга снова и снова. Мокро. Цепко. Глубоко. — Я люблю тебя, — зарываясь в изгиб шеи, Чонгук как дурак, снова растворяется в любимом запахе. Настолько родном, что он дома. — Так будет всегда, обещаю, — сипло проговаривает. Ужасно хочется пить. Тэхён обнимает своего мальчика, что устроился сверху, за талию, оглаживая его поясницу, бока, чуть ниже лопаток: куда дотягиваются руки. Прикрывает глаза, борясь с накатившей сонливостью, утяжеляющая веки. Ведь прошлой ночью так и не удалось уснуть. — Хочу спать, — уставшим голосом подкрепляет свои желания прямо возле уха мальчишки. — Я буду рядом, — подняв голову, Чонгук тонет в карамели глаз, что смотрят на него неотрывно, редко моргая. Завораживает. — Поспи, мой свет. Ни о чем не беспокойся, — поцеловав в уголок губ, Чонгук ласково убирает уже подсохшие волосы за уха. — Я люблю тебя, Тэхён. Тэхён знает. Всей душой. Уткнувшись в изгиб шеи лицом, Тэхён наконец засыпает крепким сном. Но будет ли он спокойным?

*****

В комнате темно. Шторы плотно прикрыты, закрывая панорамные окна. Юнги потягивается всем телом, лежа на кровати звездочкой. На удивление, он хорошо поспал прошлой ночью. Даже не помнит как уснул в чужом доме. В чужих объятиях? А ещё на губы почему-то просится очень странная и до мозга костей удивительная улыбка. Хосок вчера долго его целовал на диване после их серьёзного разговора, а потом они долго и крепко обнимались. Юнги давно не было так спокойно в области сердца. Так непривычно, когда оно болит, но не так сильно. Стало чуточку легче дышать. Натянул по самый нос одеяло, что пропахло Хосоком и свежестью порошка. А ещё он разрешил уснуть в его, Хосока, постели. Это нормально? Так можно было? Почему не спросить у самого хозяина дома? Когда Юнги цепляет ткань пальцами, чтобы сбросить бежевое одеяло с себя, ощущает запах чего-то очень вкусного и сладкого. Панкейки? Американские блинчики? Непонятно, но живот отзывается. Юнги до сих пор в полном шоке. Он бы назвал свои чувства иначе, каким-нибудь матерным словом, но об этом потом. Теплые ступни, так хорошо прогревшиеся за ночь под температурой чужого тела и одеялом, так заботливо данным Хосоком, встречаются с холодом паркета. Мурашки сразу бунтуют, бегая по коже миллионной армией непрошенных гостей. Юнги морщится, сразу натягивая на ноги тапочки. Выходит из спальни. И это всё так странно ощущать, что аж страшно до тряски в груди. Реальность ли всё это? Он о Чонгуке не забыл, нет. Этот человек, Юнги уверен, навсегда останется в его сердце первой любовью. Да, может быть, горько, но первая — всегда больно? Опыт? Не хочется больше об этом знать. Двигаясь медленным шагом, Юнги старается утихомирить свое буйное сердце, что пытается вырваться из груди, как запертые в клетке птицы. На нём одежда, которую так великодушно ему вчера ночью дал Хосок. Он хочет закутаться в неё сильнее, словно остался на открытых ветрах своих страхов. Или закутаться не только в одежду. И когда он так сильно и неуловимо к нему прикипел? Когда это произошло и что повлияло? А разве ответ не очевиден? Юнги такой дурак. А Хосок? Получается, тоже? Головой машет себе же в отрицании утомительных мыслей. Но сразу же вздрагивает, почувствовав на своем плече тёплую ладонь. Хозяина узнает сразу. Отрывает взгляд от пола, встречаясь с глазами, что полны усталости, но словно смирения. На лице выражение спокойное, хоть и взгляд кричит об обратном. — Ты хорошо поспал? У Хосока голос немного тихий. Непривычно и до жути страшно осознание. Какое? Ну, что они в отношениях… Что? Или как иначе называть теперь друг друга? Как обращаться? Кем считаться теперь? Эти мысли душат Юнги изнутри крепкой нитью сомнений. Снова хмурятся брови, а пальцы сильнее цепляются за края домашней кофты, что Хосоком пропахла. Вот это да. Юнги никогда не был таким слабым. Если бы он умел заглядывать в будущее, удивился бы сам себе прямо сейчас: с кем и где будут его мысли. — Да, — так же тихо в ответ, но криком внутри. — А ты? — глаза в глаза. Ресницы трепещут, но только не свои. — Поспал? У Хосока руки тянутся к Юнги, чтобы обнять за талию и к себе плотнее притянуть, как тряпичную куклу, потому что тело Юнги совершено отказывается хоть как-то препятствовать или сопротивляться. И как это развидеть? Эй, парень? И давно ты стал таким податливым до мужчин, что тебе совсем-совсем не нравятся, а теперь стоишь и прижимаешься щекой к прохладной щеке? Обнимают. Крепко. У Юнги сдавливает в грудной клетке. Нечем дышать. Потому что собственные руки тянутся, обвивая чужую шею так уже привычно и по-родному, словно Хосок — тот человек, которого он ждал всю свою жизнь, которого до сумасшедшей душевной боли не хватало внутри. Бред. — Ты был такой тёплый, — прижимаясь ближе, Хосок целует в висок, вдыхая запах Юнги. Как же это до дрожи во всём теле непривычно. Приятно до самых кончиков пальцев. Юнги, кажется, никогда к такой нежности по отношению к себе не привыкнет, — когда прижимался ко мне во сне, — уже тише, но его услышали. Признания находят в сердце отклик. Ёкает оно и ухает вниз резко и больно. Да что же это такое. — Ты тоже, — встречаясь взглядом с человеком, который заставляет его нервничать уже который час, Юнги кусает губы непроизвольно. Этот жест, несомненно, привлекает чужое внимание. — Значит, что тебе удалось выспаться, — неожиданно для себя, поднимая ладонь и сразу же опуская её на щеку Хосока, Юнги сглатывает вязкую слюну, но взгляд от глаз напротив не отрывает. Намагничился, черт бы его побрал. Как наивный мальчишка, которому будто снова восемнадцать. Хосок от прикосновения прикрывает веки, и убирает руку Юнги через несколько секунд, чтобы поцеловать костяшки бледных пальцев. Юнги всегда отличался нездорово белым тоном кожи. Хосоку это жутко нравится. Юнги — не очень. Но сам в этот момент прикрывает глаза, впитывая каждый вздох и взмах чужих ресниц, что щекочут его кожу прямо сейчас. — Не думал, что ты можешь быть таким. Брови Хосока хмурятся, а Юнги медленно открывает глаза, чтобы встретиться с принцем… эгоцентризма? Или как теперь его называть? Своим принцем? Да бросьте. Ну смешно же. — Каким таким? — в голосе искренний интерес. А лицо все то же — непроницаемое. — Нежным, — слетает с губ, как на уме крутится. Губы поджимаются в неуверенности высказанного чувства. Возле уха Юнги слышит тихий смешок, понимая, что, кажется, его сердце трещит по швам, трескаясь от чужого смеха, запаха, вкуса губ, рук на его талии. Докатился. Что он сейчас делает? Чувствует? Ощущает? Юнги влюб…. Так, стоп! Не рановато ли для таких громких признаний себе же? А как же Чонгук? А что он? Он счастлив, вроде, рядом с Тэхёном. Значит, как там… Если любишь — отпусти? Ужасно слащаво и до жути правдиво. Нужно отпустить тех, кого любишь всем сердцем, чтобы они были счастливы. Иначе какой смысл? Разбивать себе сердце. Только себе. Но сейчас не влюблённость. Даже не симпатия. У чувств Юнги нет обозначения. Они просто есть. И укрепляются с каждым взглядом, жестом, тихой, но видной заботой, касанием рук и поцелуев губ. Разве можно целовать так, если тебе не нравится? Вот и Юнги не знает. Не понимает. Глупый. Юнги, наверное, будет сожалеть. Но сколько он в своей жизни этого не делал? Столько ошибок. Больше не осталось смысла сокрушаться. Поэтому… — Ты нравишься мне. Как стрелой. В самое сердце. Юнги это чувствует. Ощущает. Осознаёт. Как будто ещё одна ошибка в былую копилку. Хосок напрягается всем телом, как будто вместо «нравишься» было «люблю». — Но не так как… он… Причиняет боль одно только имя, что начинается на Ч. — Юнги, я… — Ничего не отвечай. Ты не должен, — противоречия в глазах переливаются грустью. — Это не то «нравится»… ну, оно… Ты не так уж и плох, как человек. Потому что я считал, что ты мудак, — а те три слова ведь теперь не воротишь. — Я просто… — тяжелый вздох. Юнги хочет провалиться сквозь землю. Ну как он мог так выпалить, поддавшись эмоциям? Дурак. Идиот. Таких ещё поискать. — Нравишься, как человек в общем… — на губы Хосока просится улыбка. Юнги кусает губы, отводя взгляд в сторону. Даже если так, нравится, но это совсем другое. Это не про чувства к Чонгуку. — Господи… не надо разбивать мне сердце, понял? — поднимая глаза и встречаясь с чужими красивыми, Юнги ненавидит себя прямо сейчас, как полный кретин, которого никто не тянул за язык. А звучал так грозно на последнем предложении. Дурачок. — Не могу этого обещать, — двигаясь к чужому лицу ближе, Хосок наконец улыбается, чтобы после столкнуться в поцелуе с губами парня, у которого жутко колотится сердце, а пальцы немеют прямо на его шее. — Расслабься, — шепчет. — Ты тоже мне понравился, прекрати напрягаться, — а после сразу размыкает губы, чтобы завлечь в глубокий поцелуй, несущий в себе ответов больше, чем Юнги мог себе представлять. Это ведь правда. Так не целуют, когда не нравится. Признание прошибает ему лёгкие. Иначе как по-другому объяснить нехватку воздуха? Быть может, поцелуями? Мысли кружат голову. Действительно, стал бы пускать в свою постель, но только для того чтобы поспать, человека, который ему не нравится, не интересен, не привлекает? Стал бы целовать так много, и ночами обнимать крепко, словно сам тонет в море глубоком, боясь захлебнуться один? Нечем дышать. Но пальцы длинные устраиваются на загривке Хосока, который забывается в поцелуях, пробуя губы снова и снова. Юнги отвечает. Сам же сказал «нравишься». Теперь за слова нужно ответственность нести. Поэтому он двумя ладонями перемещается на лицо мужчины, обнимая. Хосок за талию хватается отчаянно сильно, к себе прижимает до потери кислорода. Кажется, два разбитых человека нашли друг друга, чтобы починить сердца, заведомо зная, что это невозможно. Невозможно — это как стиль жизни. Зачем по легкому пути, когда есть тернии? Лучше Луну с неба достаньте, чем страдать и погибать на грешной Земле, себя теряя до невозможности глупо. Например, как Мин Юнги, двадцать семь скоро лет. — Ты целовал его? — отстраняясь, Юнги заглядывает расфокусированным взглядом в такие же глаза Хосока. Который красивый очень. Он это сразу заметил, подметил, думал. Когда впервые в кофейне опрокинул по странной случайности кофе на дорогую рубашку. А теперь стоит и принимает все ласки того же человека, на которого обрекла судьба. — Кого? Чонгука? — брови хмурятся в искреннем замешательстве. У Юнги подкашиваются ноги. Одно имя, а боли — целый океан. — Тэхёна, — неуверенно, но дает понять, что Чонгук здесь ни при чем. И с чего бы? Бред какой-то. — Ревнуешь? — Мы не в тех отношениях, чтобы ревновать, — теперь брови хмурятся у Юнги. Единая эмоция на двоих. Полная гармония. — А в каких тогда? — уверенно и четко. Прямо в глаза. Свои хочется отвезти. Снова. — Не уводи тему, — серьезно, одним только взглядом показывая недовольство. Юнги умеет быть настойчивым. Хосок не сердится. Юнги чувствует. Видит по глазам. Сердцем ощущает. А ещё пальцами, которые всё ещё на его талии — обнимают, касаться хотят. — Целовал, — посмотрев в сторону, словно что-то усердно вспоминая, Хосок через несколько секунд снова оказывается во власти взглядов парня, у которого ворох мыслей душит невидимо прямо сейчас. — Один раз. — Понравилось? — Зачем тебе это? — недоверие в глазах. А руки всё же обнимают. Сплошные, блять, противоречия. — Понравилось? — с нажимом, но не грубо. Повторяет. — Тэхён был пьян, — переняв всю чужую серьёзность, Хосок уже меняется в лице. У Юнги внутри горит совесть за данный вопрос. Вот нахрена, спрашивается, ему было его задавать? Стало легче? Что этим решил проверить? — Я тоже. — Ты уже любил его тогда? — не унимается. — Да, — тихо, но четко. — А со мной как? — снова вспышки в глазах. Но они недовольные и бьются искрами неприятно по чужому восприятию. Хосок поджимает губы, наконец убирая руки с талии Юнги так, словно ему вдруг стало неприятно к нему прикасаться. Что ж, Юнги, ты сам этого добивался. — Можешь прекратить говорить загадками? — в тоне слышится только одна усталость. На сколько ещё у Хосока хватит терпения? — Нравится меня целовать? — не отходя от Хосока, Юнги нестерпимо хочется снова оказаться в его объятиях. Это уже стало какой-то навязчивой мыслью. Больше не быть одному. У Хосока на лице ничего не написано. Простая ровность с нотками высокомерия во взгляде, присущее только ему одному. Только он так умеет смотреть. Юнги даже не знает как это облачить в слова. — Ты такой замороченный, — притягивая к себе пальцами за одежду свою же на другом человеке, Хосок берет лицо Юнги в ладони, чтобы оставить в уголке губ легкий поцелуй. Не удержался. — Кажется, я передумал, — усмехаясь, Хосок ну вот точно дразнит Юнги, у которого голова действительно идёт кругом. Зачем он задал такие вопросы — теперь неважно. Он же дурак. — Передумал, что мне хорошо с тобой, — следя за реакцией, мужчина готов принимать от Юнги любую. — Да пошел ты, — толкая от себя, Юнги двигается в сторону кухни. Понимает же, что Хосок лишь глумится, но так неприятно что-то ёкает в груди от последних его слов. Что ж, сам задал вопрос. Получил ответ. Чего теперь воротить нос и обижаться? Хосок хмыкает, отправляясь за парнем на кухню. Юнги стоит к нему спиной. Наливает себе воды в высокий стакан, чтобы осушить его одним залпом. Затем ощущает на своей талии уже такие привычные руки, что кольцом обвивают тепло и надежно его живот. И когда такой жест стал для него… привычным? Желанным? Хосок кладёт голову ему на плечо. Совсем как настоящая гребаная парочка влюблённых из слащавых дорам. Понимает, что всегда мечтал вот так стоять на кухне общего дома с Тэхёном, вот так сзади его обнимая. Но у судьбы свои планы на их счёт. Всё происходит так, как должно. Мы не в силах предугадать и поменять пути жизни. Хосок тоже хочет быть счастливым. — Остыл? — целуя в костяшки шеи, Хосок льнет ближе, вдыхая запах Юнги. Он приятный и ненавязчивый. Парфюм или природный — не так уж и важно, главное, чтобы не противно. Если не нравится как пахнет человек — значит, он не ваш. И не надо к нему тянуться. — Кто я для тебя? — этот вопрос, кажется, никогда не даст покоя Юнги. Да, он замороченный как оказалось. Как жить спокойно, не зная кто ты и кем являешься для такого человека, как Хосок? — Юнги, — просто и коротко. Этот самый Юнги лицом поворачивается к мужчине, у которого пляшет странное для него озорство в глазах, словно сильнее поддразнивая парня с блондинистой копной волос. Хосок ловит недовольный взгляд. Его это забавляет. Видно. — Не нравится? — кусая губы, Хосок отводит взгляд, чтобы поразмыслив немного, сразу же заглянуть в глаза. — Ну, хочешь, буду звать тебя мятноволосым? — и бровь одна ползет вверх, снова забавляясь. — Ты невыносим, — Юнги желает освободиться из кольца рук, но ему не дают. Хосок требовательно смотрит в глаза. — Ты тоже, — ответочка то что надо. — Мы в отношениях? — это то, что так боялся спрашивать Юнги. Но его этот вопрос чертовски волнует. — А что, не видно? — устраивая руки на талии, Хосок неотрывно гуляет глазами по чужим, чтобы отыскать там хоть предположительные мысли чужие. О чем? Почему? Откуда столько вопросов? — Целоваться — ещё не отношения. — Куда ты так торопишься? — тут уже голос Хосока меняет тон. Окрашивается в более жесткие цвета недоверия. Юнги это не нравится. — Я не твоя игрушка. — Я уже это слышал, придумай фразу поинтереснее, — тыльной стороной ладони проведя по щеке Юнги, Хосок теплеет взглядом. Юнги хочется поцеловать эти приоткрытые губы. — Раздражаешь, — льнув ближе к лицу, Юнги умирает внутри от трепета, которое захлестывает его с головой, как гребаного шестнадцатилетнего школьника. Затем притягивает пальцами за затылок, чтобы встретились губы с губами. Глаза прикрываются у обоих. Тут только сердцем нужно чувствовать. По-другому никак. Невозможно. Только в нашем мире. — Мне нужно заехать к Тэхёну, — отстраняясь от губ, Хосок снова заглядывает в глаза. Юнги иногда от глаз этих сходит с ума. Они таят в себе слишком много секретов, которые ему никто не собирается раскрывать. Это даже к лучшему. Будет крепче спать. И когда Хосок стал для него заменой? Чонгуку… — Заодно и тебя отвезу домой. Хосок, увлекшись осознанием своих чувств к другому человеку, совсем позабыл о Сокджине, который где-то ходит и желает вершить правосудие. Эта мысль заставляет Хосока очень сильно внутри испугаться. Ведь от Тэхёна не было вестей: ни одного звонка, сообщения, весточки. Ничего. — Чонгук там с Тэхёном одни, — ласково перебирая пряди, Хосок всё нервничает, выдавая дрожь в пальцах. — И с ними что-то должно случиться? — искреннее непонимание в глазах Юнги рождает слишком много нервозности в Хосоке. Он ведь не посвещал Юнги в историю с Сокджином. Это лишнее. Ему не нужно знать. По крайней мере, сейчас точно не стоит. — Нет, у нас с Тэхёном есть незавершенные дела. Позавтракай, потом отвезу тебя. — Надеюсь, что всё хорошо, — недоверчиво бросив взгляд на Хосока, Юнги садится за стол, предварительно получив один короткий поцелуй в губы от мужчины, который стал более напряженным. Юнги старается не перенимать чужое настроение. Уверяет самого себя, что ему просто могло показаться. Впрочем, как обычно, да? — Приятного, — желает мягко. И выходит из кухни, скрываясь за её стенами. У Юнги, кажется, пропадает весь аппетит.

*****

Хосок нервно постукивает пальцами по рулю: его брови нахмурились с того самого момента, как они переступили порог дома. Юнги молча наблюдает, пока внутри горит неистовый пожар неозвученных вопросов. Они больно колются на самом кончике языка, который совсем недавно облизывал этот самый Хосок. Складывается впечатление, что Хосок, который сейчас за рулем, отличается от того Хосока, который часами ранее зажимал его на кухне у стены. В голове эти два образа совсем не вяжутся между собой. От этого в голове каша, полная неразбериха и неурядица в самом центре груди. — Хосок, — зовёт. Конечно же, как Юнги будет молчать битый час. Ему же, черт возьми, интересно так, что там у Хосока в голове. — Я пока не могу ответить на твои вопросы, прошу меня понять, — в голосе нет стали, но тон весьма окрашен усталостью вперемешку с какой-то раздражительностью. Не нужно быть ясновидящем, чтобы просто почувствовать. Юнги в досаде поджимает губы, уводя взгляд от мужчины к окошку, цепляясь за меняющимися пейзажи. Пожухлые листья уносятся ветром, умирая под колесами машин. Поздняя осень, что обидеться к зиме, навевает слишком много апатии, которой хватает прямо сейчас с лихвой. Юнги плохо переносит зиму. Да в целом холода — не его. Совсем нет. Пробирает по самые кости от одной только мысли. Оставив все свои попытки и расспросы, Юнги потухает, как жерло вулкана, больше не бросая взглядов сторону Хосока, чьи руки на руле весьма напряжены. Вены так и привлекают внимание и зазывают себя коснуться. Из-за мыслемешалки в голове Юнги, дорога до таунхауса заняла словно минут двадцать от силы. Хосок расстегивает ремень безопасности, Юнги повторяет за ним, выходя из какого-то транса, после выходит из машины. Улица встречает мерзким холодом. Юнги моментально ёжится, Хосок замечает. Приближается ближе, чтобы встретиться взглядом с глазами полумесяцами. Ласково натягивает тому капюшон на копну блондинестых волос, а после подходит ещё ближе, чтобы прикрыть веки в нежном жесте проявлении новых чувств, коснуться губами кончика замерзающего носа. Юнги закрывает глаза машинально. Даже мысли нет о том, что их кто-то может заметить, поймать, увидеть. Кто-то, кто Чонгук, например. — Иди домой, — не строго, но требовательно. — Почему я должен быть спокойным? У Юнги брови хмурятся. Чувствует сердце неладное. Ему ведь можно верить? Отключить голову и довериться сердцу. Хоть иногда. — Потому что всё в порядке, — уверенно, чтобы поверили и без лишних слов. В таунхаус они заходят вместе. Но расходятся по разным домам. Юнги не хочет отпускать, если честно. В середине груди так щемит. И что теперь делать? Как поступить? Верить, верить, верить. Но как? — Пожалуйста, — тихо возле уха, обнимая, — зайди ко мне потом. Душа не на месте. Дрожь в пальцах. Ноги ватные. Что за состояние и восприятие? Очень это всё странно. Юнги не хочет переживать в себе волны беспокойств. Они ядовито солёные. — Хорошо, — ещё ближе, а затем губы с губами: быстро, но требовательно и нежно одновременно. Как так? Затем у Юнги захлопывается дверь за спиной, дурацкое сердце колотится, как сумасшедшое, но что ему следует сделать? Кинуться вдогонку? Сказать, что волнуется, что в груди жжется от чего-то странного? Это «странно» зовется предчувствием. Пальцы Хосока жмут на звонок на двери. Тишина за ней не делает легче. Не могли ведь они уехать так беспечно? Хосок упирается лбом в согнутый локоть, шумно дышит, волнуется, а после сразу же реагирует за оповещение женским приятным голосом, что дверь открыта. Он же ведь чуть не довел себя до истерики, что с другом могло что-то случиться. Перед глазами возникает Тэхён. Хосок не в силах сдержать рвущиеся эмоции, позабыв о том, что стал очень холоден в проявлениях своих чувств, накинулся на Тэхёна с объятиями, крепко сжимая его плечи. — Я так волновался, господи, — шепчет так задушено, словно что-то действительно случилось с Тэхёном за время его отсутствия рядом с ним. — Ты чего? — в полном недоумении спрашивает Тэхён, который устраивает свои руки на пояснице Хосока. Часто-часто моргает, не понимая в чем дело. — С тобой всё в порядке? — хмурясь уточняет, отодвигаясь от чужих объятий. Разглядывает лицо, будто пытается найти что-то, что подскажет ответ. — Как я могу быть в порядке, Тэхён? — бросив на друга укоризненный взгляд, Хосок выглядит таким загнанным и словно сразу же сжавшимся маленьким мальчиком. — Этот маньяк на свободе, а ты спрашиваешь в порядке ли я?! — Хосок старается так громко не нервничать, но его голос предает без попытки понизиться до спокойного тона. Не замечает, что сорвался на крик. — Тише, — Тэхён выглядит уставшим. Таким задолбанным, будто не спал никогда. — Чонгук спит. Разбудишь, — и столько тотального спокойствия в голосе. Хосок откровенно поражается. Нет. Ревность тут ни при чем. Она не колит его сердце ножом из невзаимности. Просто… Тэхён никогда о нём так не заботился. Заботился, как о друге, безусловно. Но чтобы так, словно он бриллиант— никогда. — Что ты собираешься делать? — Не знаю, — тихо выдыхает, пока внутри рушится мир. Тэхён упирается спиной о стену, прикрывая веки, словно не хочет участвовать в этой бессмысленной беседе, но его заставляют. Руки спрятал в карманах. Одет по-домашнему мило. Хосок смотрит на него и пытается так много не думать, не анализировать. Не восхищаться чужой красотой. — Я много думал, — прерывает тишину Хосок, который жутко в себе загонялся всю прошлую ночь. И месяцы ранее. Чуть с ума не сошел, признается сам себе. Думы были тяжелые, обременяющие, невосполнимые. Глаз не удалось сомкнуть в попытках отыскать хоть какие-то ответы. Тэхён открывает уставшие глаза, глядя на лучшего друга из-под опущенных ресниц. Красивый. Слушает внимательно, даже поза расслабленная. Чужому спокойствию или принятию можно позавидовать. Но лучше не стоит. Никто ведь даже понятия не имеет, что за война творится в душе Тэхёна. Это страшно. Больно. Темно. — Купил два билета, — смотря прямо в глаза, Хосок очень сильно хочет Тэхёна обнять и пообещать, что все обязательно будет хорошо. Но разве он может? Даже провидцы не берут на себя такую ответственность. Тэхён смотрит в ответ так, словно вот-вот рухнет в его руки. Что же с этим делать? Как же болит в груди… — Билеты до Сан-Франциско, — Хосок старается говорить убедительно, чтобы Тэхён снова не стал отнекиваться. Знает его, выучил уже за столько лет. Сейчас не та ситуация, чтобы выбирать. — Сан-Франциско? — вторит одними губами. Будто не верит. Словно Хосок шутит прямо сейчас, глумясь над его чувствами и душой, что уже не выдерживает этой жизни. — Зачем? — закономерный вопрос. — Там сейчас хорошо, — стоя напротив Тэхёна, Хосок тоже упирается спиной о другую стену, перенимая чужую позу. Руки тоже безжалостно лезут в карманы, чтобы себя чем-то занять. Иначе он не знает, что может сделать. Сломать их например, раскрошив мебель. — Вам с Чонгуком нужно уехать из Кореи хоть на время, Тэхён, понимаешь? — и столько в обращении искренних переживаний, что Тэхён от подобного ломается ещё больше. Хотя куда дальше, да? — Думаешь, Сокджин не найдет нас в любой другой точке мира? — на губах вырисовывается грустная улыбка. И немного скептицизма. Улыбка так натянута, что аж больно смотреть. Тэхён нуждается в огромном куполе безопасности и любви, которая вытащит его из этого состояния вечного уныния. Всепоглощающего чувства вины. — Прекрати вести себя так! — громко и по самым перепонкам. Тэхён машинально глаза прикрывает, в попытке не разрыдаться прямо в эту секунду. Потому что ему тоже страшно. Больно. Некуда податься. — Хватит, Тэхён, твою мать, мы тут не в игры играем! — Хосок слетает с петель собственного самоконтроля. Понимает или не очень. Но оказывается прямо перед Тэхёном в считанные секунды очень близко, тыча ему в грудь пальцами, совсем разозлившись на чужое бездействие, словно Сокджин — это шутки и забава. Толкает кулаки Тэхёну в грудь, пока тот, как тряпичная кукла, отшатывается назад, хотя между ним и стеной по сути и не осталось расстояния, но все равно ударяется лопатками резко. Тэхён не отдергивает от себя руки лучшего друга, позволяя выместить всю скопившуюся боль, обиды, невзаимность и страхи. Принимает все эмоции, как данность. Хосок заслужил выпустить пар. Поэтому ничего и не предпринимает, следующим же моментом ударяясь уже затылком. Неприятно. Хосок сжимает кулаки на его домашнем свитере, пытаясь прийти в себя. Агония злости слишком им овладела. Пора остановиться, парень. Из-за угла возникает Чонгук, у которого округляется глаза, а после не теряя ни секунды, он подлетает буквально к ним, чтобы оттащить Хосока, который тяжело дышит от злости. Раздуваются ноздри, глаза горят опасным блеском: вот-вот рванет. Грубо руки с ворота Тэхёна убирает, толкая своей Хосока подальше. — Ты в своем уме, черт возьми! — встав перед Тэхёном надежной стеной, Чонгук сжимает руки в кулаки, готовый накинуться на Хосока в любую секунду. Заводиться сам с полувзгляда на человека, который чуть ли руку не поднял на его любимого. — Пошел вон, — тихо, но четко. В глазах сверкают недобрые молнии. Хосок его не боится. Лишь смотрит в глаза с вызовом. Хосок отводит глаза, а затем виновато опускает взгляд. Чонгук ощущает на своем плече тёплую ладонь, которую узнает среди миллионов других рук. — Успокойся, — прямо возле уха. — Я в порядке, ребёнок, — всё так же прямо за спиной. — Я не уйду, — решительно, и снова в глаза смотрит, не отводит. Выжигает. Чонгук стискивает зубы от злости. Ему хочется втащить по лицу этого человека, но чужие руки сзади обхватывает его локти, словно блокируют любую попытку сделать ошибку. — Чонгук, — Тэхён выходит из-за спины своего мальчика, вставая перед ним. Заглядывает в глаза, ища там свою тихую гавань. Чонгук следит за зрачками, утопая в плену этих карамельных глаз. Его руки расслабляются, зубы перестают терзать мягкие губы, на которые Тэхён то и дело бросает быстрые взгляды. Хосок стоит и наблюдает за ними со стороны. Внутри сжимается сердце, но нельзя. Нельзя ревновать. Тэхён не его человек. — Вот так, — гладит по щекам двумя руками, неотрывно смотря в омут чёрных глаз. Чонгук так покорно прикрывает веки и забывает обо всём на свете, стоит Тэхёну его коротко поцеловать в губы прямо в чужом присутствии. Хосок пытается не взвыть от боли, которая прошибает все его внутренности отрицанием. Отворачивается, пытаясь мысленно исчезнуть. Ведь всегда мечтал получить такой трепетный поцелуй от Тэхёна тот долгий год, который они с ним провели вместе. Судьба распорядилась иначе. Так бывает. Затем Тэхён обращает свое внимание на Хосока, который всё ещё стоит на своем месте, тупо разглядывая паркетный пол. Лишь бы не на них. — Прости меня, — подняв взгляд, Хосок смотрит на них двоих. — Простите оба, — сожаление в голосе дрожью проходится. Тэхён это слышит. Чонгук наблюдает тоже. — Ты голоден? Почему Тэхён всегда задает этот вопрос, когда случается ссора между ними? Неужели едой можно искупить свою вину? Хотя вины Тэхёна нет. Единственный тупица — это Чон Хосок. Вот и ответ. — Нет, — голос не теплеет. — И прошу, — снова куда-то собираясь уходить, Хосок стопорится на месте, не зная как лучше поступить. Лучше для себя? Или для Тэхёна? Чертова дилемма. — Отвечай на мои звонки и сообщения. — строго и угрюмо. Тэхён чувствует укол вины. Прошлой ночью ему с Чонгуком было не до телефона. Но это большая редкость, чтобы он Хосока не оповещал о чем-то. А сейчас ситуация в край критичная. — Не уходи, пожалуйста, — слышится за спиной просящее. Тэхёну плохо от мысли, что Хосок из-за него такого дурака чувствует себя паршиво. — Останься, Хосок, — звучит почти что надломленно. И громко в груди трескается сердце. — Соберите чемоданы, Тэхён, — Хосок даже не собирается его слушать. Убедился, что с другом все в порядке, никто не умер — можно уходить с чистой совестью. И он в конце концов не гребаная нянька. Его там Юнги ждёт. Эта мысль греет душу. Если она у него всё ещё есть, конечно. Тэхён Хосока не провожает и больше не зовёт. Понимает, что тот, как упертый баран слушать не станет. Особенно в таком состоянии. Он ведь тоже живой человек со своими чувствами и эмоциями. Нужно отпустить. Молиться, в бога не веря, что Сокджин ему не опасность. Это кружит голову, заставляя паниковать Тэхёна до дрожи в груди. Он не переживет, если с его близкими людьми что-то произойдет по его вине. Слишком непосильная ноша. Чонгук переводит на Тэхёна недоуменный взгляд. — Я что-то пропустил? — поворачивается всем корпусом к Тэхёну, который совсем побледнел. — Это для твоей защиты, ребёнок, — поворачиваясь лицом к Чонгуку, Тэхён снова заглядывает в глаза, в которых поселился океан беспокойств. Видеть такое — бьет по его восприятию. Вина изнутри сжирает всё живое, что в нём осталось. — Хосок организовал нам укрытие в Штатах. — Я поеду с тобой, — обнимая за талию, Чонгук устраивает голову на плече. — Хоть куда, лишь бы с тобой. Буду рядом, защищу, слышишь? Этот ублюдок… он ничего, слышишь… ничего тебе не сделает, — и крепче жмется, заставляя Тэхёна закусить губы от подступающих жгущих слез. — Я готов всё отдать ради тебя, Тэхён, слышишь? — слышит… — даже жизнь свою. На последних словах прошибает болью неверием. — Никогда, — поднимая голову со своего плеча, Тэхён строго смотрит в глаза и выглядит жутко уставшим. У Чонгука подкашиваются ноги от такого вымученного вида мужчины, — никогда не обесценивай свою жизнь, даже ради меня, ты понял? — так строго, что Чонгук теряется, но внутри бунтует, что Тэхён совсем не понимает, что он готов ради него сделать, если того потребуют обстоятельства. — Тогда и ты перестань обесценивать свою! — громче. Бьет по ушам. Тэхён снова прикрывает веки, словно ему физически больно воспринимать громкие звуки. — Ты — мой мир, Чонгук, — доходчиво и очень четко, чтобы глаза в глаза. Тэхён в такие моменты очень строг и требователен. — И чтобы ни случилось, ты должен… — осекается, — …обязан прожить свою жизнь достойно и счастливо, ты меня понял? — заглядывает в глаза пристально, ломая в Чонгуке всю его внутреннюю силу одними лишь словами. — Даже без меня, — чуть тише. Но взгляд не отводит. — Мне не нужно без тебя, — двигаясь ближе, почти со слезами на блестящих глаз, Чонгук пытается отогнать от себя наваждение от слов родного человека, который как будто специально проверяет его нервы на прочность. — Мне без тебя никак, ты забыл? — и так тихо плачет, обжигая глаза и щеки Тэхёна солью из душевных морей, что разлились за края выстраданного сердца юноши, словно мужчина готовит к какому-то страшному исходу, о котором ему почему-то забыли рассказать и поделится тайнами угаданной жизни. — Я же люблю… люблю тебя, мой свет… Тэхён, ты… ты… ты всё для меня, слышишь? — соленые тропы по щекам, пока Тэхён сам изливается океаном, обжигая свои глаза, — я никто без тебя… никто… — Тшш, — ловя губами слёзы, Тэхён снова старается успокоить свое чудо. — Ты — всё. Ты — весь мир, Чонгук, понял? — тихо и ласково. Так только к детям обращаются. — Запомни мои слова. — А ты — мои, — поднимая заплаканные глаза, Чонгук снова их прикрывает, мажет по губам, слегка промахиваюсь, но Тэхён отлично ловит их своими, целуя океаны любви, слизывая с любимых губ мальчишки, которому двадцать пять лет всего лишь, а жизнь прожил будто за три века вперёд за всё человечество этого мира. — Нам нужно собрать вещи, — смиренно и устало проговаривает, крепче к себе Чонгука прижимая. — Когда самолет? И куда мы летим, хён? — вопросительно вскинув брови, Чонгук рассматривает лицо мужчины, у которого меж бровей пролегла хмурость от собственной жизни, которая кажется ему непосильной ношей. Если бы не Чонгук, Тэхён давно уже был бы под холодной землей. — В Сан-Франциско, — проведя по щеке мальчика тыльной стороной ладони, Тэхён ловит своей карамелью ночные звезды в глазах, что разглядели в нём когда-то душу, теперь оторваться не в силах, разгадав все скрытые тайны. — Самолет завтра ночью. — Я даже не хочу брать с собой одежду, — тянет уголки губ, улыбаясь своему мужчине с неподдельной ласковой во взгляде, в каждом жесте и мимике. — Готов все купить там же, — не то чтобы Чонгук в предвкушении их не запланированного отпуска, но внутри всё тепло разливается, что они смогут отвлечься с Тэхёном хотя бы на время от всего этого ада. — Всё будет хорошо, родной, — обращаясь к Тэхёну, которого данный факт путешествия совсем не радует. Было бы чему. — Этот Сокд… — осекается, не хочется произносить имя страшного человека в их доме, — ты будешь в безопасности, слышишь? Поверь мне, мой свет, — льнёт котенком, щекоча ресницами кожу Тэхёна. — Верю, — прижимая своего мальчика ближе к сердцу, Тэхён оставляет лёгкие поцелуи на волосах, что пропахли его же шампунем. Хотя, у них всё одно на двоих. В их отношениях уже давно позабылись границы «моё и твоё». Уже как шесть лет есть только «мы» и «наше». — Я люблю тебя, Тэхён, — и каждый раз признания острием вонзаются в сердце, словно как первый. Чонгук залечивает раны одними лишь словами о любви, пока Тэхён отчаянно пытается принять их, как истину. Но по итогу всегда отрицает, выталкивая их из груди, как ложь. — Я знаю, — шепотом и горячим дыханием возле уха. Потому что находит в следующую же секунду губы, целуя нежно и запредельно трепетно. Хосок остаётся на ночь у гостеприимного Юнги, который сразу же встретил его крепкими объятиями у порога собственной квартиры. Хосок обомлел в руках парня, словно ждал этих прикосновений всю свою жизнь. — Ты второй гость, — признается тихо, но в глаза смотрит, лежа рядом с Хосоком полубоком. — Первый — Чонгук? — тоже устроившись набок, Хосок подкладывает руку под щеку, чтобы как можно удобнее было смотреть на милое создание в лице Мин Юнги, у которого волосы разбросались по подушке в хаотичном беспорядке. — Ты такой смышленый, — пододвигаясь ближе к мужчине так, чтобы рассмотреть в прекрасном обзоре его ресницы и линию губ, Юнги снова это делает. Забывается в любовании. Как так быстро произошло смещение фокусов? Неужели первая любовь, который Чонгук, уже забылась и стоит из памяти боль? Нет. Юнги старается и пытается жить дальше, не зацикливаясь на прошлом. Если это так вообще можно назвать. Чонгук всегда будет в его сердце, как не крути, а оторвать его из груди никогда уже не получится. Ведь каждый наш выбор, промах и ошибки — делает нас нами. Тогда смысл тонуть в беспечной тоске по человеку, который тебя все равно не полюбит? Так это что же получается. Значит, человека можно заметить человеком? Прямо взял одного, а вместо него поставил другого, как какой-то предмет роскоши, который можно просто взять и поменять? Юнги действительно не знает ответа на этот вопрос. Всё катастрофически запутано. — А ты милый, — говорит, как чувствует. Стесняется? Боится? А вдруг не поймут. Но Хосок не боится и не стесняется. Уже перерос тот возраст, когда по юношеству краснел щеками от трепетных чувств внутри. Теперь его жесткий и холодный характер согревается рядом с Юнги, у которого глаза полумесяцы, бледно-молочная кожа, красивые губы, музыкальные пальцы, цепляющая улыбка с проглядывающимися деснами. Есть у них одно очень до сплетения в груди общее — одиночество. И пальцами цепляет волосы Юнги, который совсем недавно перекрасил их из тускло-морского до пшенично-русого. — Золотой мальчик, — заправляет за ухо пряди, пока Юнги из-под опущенных ресниц наблюдает за его действиями. Прохладные пальцы приятно остужают пылающие щёки. Он это чувствует, даже говорить не надо, чтобы знать наверняка. — Золотой? — заторможенно спрашивает, потому что каждый чертов раз теряется от такого заботливого и ласкового Хосока, который всё ещё принц эгоцентризма, богатенький мудак, высокомерная зазноба. Но Юнги понимает, что, кажется, так по-дурацки и совсем-совсем несерьезно падает в него. Именно падает. Потому что в английском языке есть выражение «fall in love», что переводится как «влюбиться». В но в случае Юнги, он готов поспорить даже с самим собой, что в Хосока он точно не влюбился. Юнги в Хосока упал, как в океан задержанной годами любви. — Твои волосы, — кивая на его голову, Хосок снова возвращает свой взгляд на Юнги, у которого сердце сейчас разорвет грудную клетку в порывах признаться Хосоку в своих негодующих чувствах. — Почти золотые, — и улыбка тёплая. Юнги ощущает её иначе. Что-то спрятано в ней таинственное. — Мне нравится. И прошлый тускло-морской мне тоже нравился. — Обманщик, — сам невольно улыбаясь, Юнги подползает ещё ближе к Хосоку, у которого в глазах столько усталости собралось, что хочется забрать себе все без остатка. Но разве он божество, чтобы уметь такое? — Тебе грустно, — звучит уже где-то возле губ. Констатирует факт. Хосок машинально глаза прикрывает. — А ты что, мысли читаешь? — усмехаясь, вплетается в волосы на затылке длинными пальцами, к себе ближе притягивая. — Или я что-то пропустил? Юнги не выдерживает первым. Как обычно? Цепляет губы своими губами, чтобы завлечь в спокойный поцелуй, в котором не прослеживается страсти. Хочется тепла и трепета. Хосок лениво отвечает на все порывы Юнги, что так нежно касается лица и шеи мужчины, который лежит сейчас рядом с ним на его кровати, в его доме. И совершенно плевать, что таунхаус этот был спроектирован им и Тэхёном. По факту это квартира принадлежит Юнги. Руки Хосока устраиваются на талии Юнги, у которого горит под ребрами так сильно, щипает что-то за сердце. Юнги хочется сдаться, поддаться, признаться, что да. Сдаётся. — Ты нравишься, — и снова поцелуй, снова в губы. — Нравишься мне, — в попытках урвать немного свободы и воздуха, Юнги все же открывает свою душу, собственноручно давая Хосоку оружие прямо в его раскрытые ладони. Остаётся молиться, чтобы не всадил пулю прямо в сердце, оставив после истекать кровью разбитых чувств. — Ты мне тоже, — руки на талии, ноги переплетаются с чужими бледно-молочными, домашняя кофта Юнги задирается на пояснице, пока чужие пальцы так искусно орудуют ими по его хорошо откликающемуся телу. — Нравишься, — поцелуй за ухом. Юнги покрывается мурашками. Дело доходит до возбуждения внизу живота. Ужасно это признавать, но Юнги ни с кем не спал два года. Все те два года, пока безнадежно был (есть) в Чонгука влюблён. Так бывает, когда любишь и ждешь своего человека. — Хосок, — так загнано прямо возле его уха, дышит сбивчивее, потому что Хосок губами исследует его шею, оставляя мокрые следы поцелуев. Затем спускается руками прямо к внутренней стороне бедра. Все в Юнги предательски отзывается. — Я… — Ты только скажи, что не хочешь, — целуя в уголок губ и смотря прямо в глаза, Хосок спрашивает. Для него это оказалось важным — чужое желание. — И я остановлюсь, слышишь? Юнги облизывает губы, а после резко сталкивается губами с другими, завлекая уже в совсем не невинный ленивый поцелуй, что был до. Языком проникает сразу же, заплетаясь с чужим. Совсем не волнует, что за стенкой живёт Чонгук с его Тэхёном, которые могут услышать неприличные звуки. Хосок тоже давно ни с кем не спал. У него такой характер. Мало кому может доверить свое тело. Поэтому и приходилось спасаться только руками в ночной дрочке, пока под веками вырисовывался образ Тэхёна. Да, возможно, звучит ужасно и отвратительно, но Хосок был влюблён. Любил. Он до сих пор… Юнги не хочет, чтобы Хосок представлял вместо него другого человека. Только не Тэхёна. Так, хватит забивать себе голову, парень. — Мне нравится твоё тело, — между перерывами в поцелуях, Хосоку словно развязали язык на откровения. — Я худенький, — тоже признается. — Это должно как-то поменять моё мнение? — остановившись, Хосок заглядывает в глаза немного требовательно. Немного много. Строгость во взгляде. — И откуда ты такой взялся? — притягивая к себе за шею, Юнги снова тонет в губах, касаниях, дыхании. А когда вся страсть спадает полустонами возле уха, липким потом по телу, общей слюной на языке, трясущимися ногами и сбившимся дыханием, Юнги понимает, что так хорошо и плохо одновременно ему не было уже очень и очень давно. Нежными касаниями по коже, Юнги прикрывает веки, наслаждаясь каждой подаренной лаской. Но в реальность возвращаться не хочется. Хочется тонуть и задыхаться в поцелуях, искусанных губах, багровым пятнам под ключицей, запахом кожи, запутавшихся в простынях конечностях, прикосновениях везде и всюду, потому что смущению и стыду больше не осталось места в груди. Юнги просто и по человечески хочется. Любви. — Всё хорошо? — приводя дыхания в порядок, Хосок наслаждается недавно полученным оргазмом. В области паха до сих пор стягиваются узлы после возбуждения. — Когда я случайно испортил твою дорогущую рубашку, — гладя кончиками пальцев лицо Хосока почти невесомо, Юнги любуется слегка опухшими губами, — не думал, что мы с тобой займемся сексом через несколько месяцев. Должно ли это коробить изнутри Юнги? Он ведь взрослый мальчик. И вправе спать с кем хочет и когда захочет. — Я тоже в шоке, — улыбается Хосок, перехватывая ладонь Юнги, чтобы оставить на ней дорожку поцелуев. — Думал, ты озлобленный депрессивный подросток, — и ухмылка такая, которую хочется расцеловать сразу, чтобы стереть их с губ. — Мне двадцать шесть, — задирает выше подбородок и хмыкает, а после Юнги плотно жмется к Хосоку, зарываясь лицом в изгиб шеи. Сильно обнимает, устраивая руки на его талии. В сплетениях рёбер и на каком-то микроуровне чувствует, что Хосок улыбается. — О, — поглаживая по спине, Хосок в долгу не остаётся, тоже сжимая Юнги в своих объятиях. — Так ты у нас большой мальчик, — и так хорошо на душе у одного Мин Юнги: двадцать шесть лет, одиночка. — Ну а тебе сколько, богатенький зазноба? — выныривая из чужой шеи, Юнги заглядывает в глаза Хосока, который свои, кажется, не отводил. — А тебе скажи, — ухмыляется. Юнги нравится, что быстрая разрядка в виде секса так благотворно на них повлияла. А затем он наигранно бьет кулаком по плечу, получая на это лишь тихий смешок. — Ну и иди тогда, — укрываясь по самую грудь, Юнги устраивает голову на груди Хосока, у которого так очаровательно порозовели щеки. — Тридцать один, — спокойно говорит, перебирая взмокшие волосы Юнги, который прикрыл веки. Ну, точно котенок. — Дядя, — прилетает тихое в ответ. Хосок лишь улыбается. Потому что действительно так. Совсем уже взрослый. — Зато твой, — чуть тише. У Юнги внутри что-то невольно вздрагивает. Твой. Расцветают сады, и звёзды зажигаются на собственном небе. — Повтори, — губы дрожат то ли от просящейся улыбки, то ли он неверия от услышанного. — Что именно? — дразнит, ведь заведомо знает ответ. Юнги заглядывает в глаза пристально, а после уводит свой задумчивый взгляд. — Твой. Снова. Так непривычно. Красивые губы растягиваются в добродушной улыбке. У Юнги цветы в груди расцветать не перестают. Это чувство сродни тому, когда ранее мертвую землю исцелили, подарив ей снова жизнь. — Прекрати так говорить, пока я окончательно тебе не поверил, Хосок, — зачем-то закрывая лицо ладонями, Юнги снова прячется в себе, боясь, что Хосок сейчас снова так шутит над ним и его чувствами. Обороняется. Хотя давно уже нужно было перестать это делать. Пришло время доверять. — Так перестань в себе сомневаться, Юнги, — голос напротив звучит весьма серьезно, но не строго. В этом тоне совсем не спрятаны тёплые цвета убедительности, в которых так до невозможности сильно нуждается один Мин Юнги, который действительно перестал доверять этому миру. Юнги на эту фразу лишь губу нижнюю закусывает в раздумьях, а после тянется к мужчине, чтобы заключить в надежные объятия, что нужны им обоим сейчас, как смысл дышать. Хосок принимает все ласки и нужду в душевном признании парня, у которого такие мягкие волосы и такое же сердце, хоть о последнем Юнги не догадывается. Или очень искусно отрицает сей факт. — Спасибо, что появился в моей серой жизни, — оставляя на волосах быстрый поцелуй, Юнги жмется ещё плотнее, чтобы как можно ближе к чужому сердцу. Хочется войти в него и остаться там надолго. Если можно. Какие там у судьбы планы… уже не так интересно, на самом-то деле. Юнги так заебался думать о том, что случится завтра или не случится вовсе. Ему хочется жить в эту самую секунду, впитывая в себя каждый вздох и выдох, каждый взмах ресниц и тепло уже дорогого тела. Поэтому он плотнее прикрывает веки, чтобы раствориться в себе, своих чувствах, разогнать сомнения и кожей ощутить, что он жив прямо здесь и прямо сейчас. Рядом с Хосоком, который замечательный очень.

******

Чонгук не брал с собой много одежды. Всего один большой чемодан на них двоих с Тэхёном. — Мне нравится эта перспектива, — закатывая чемодан в коридор, Чонгук облокачивается плечом о холодную стену, чтобы поднять глаза и встретиться взглядом с Тэхёном, у которого руки сложены на груди. Что-то в карамели его красивых глаз не дает покоя Чонгуку. Да и вообще внутри не покидает ощущение чего-то мерзко тянущего и громогласного для такого спокойного утра. — Накупишь себе новой классной летней одежды, — голос такой же у мужчины серый и пустой, как чувства Чонгука, который он вслух озвучивать никак не хочет. Незачем, ведь так? — И будешь самым красивым корейским мальчиком в Америке, — пытаясь натянуть на губы улыбку, Тэхён совсем не понимает как загруженно он выглядит в глазах своего любимого человека. — Тэхён? — Чонгук в своем стиле. Не выдерживает первым. Ведь нельзя просто взять и раздавить в груди гадкие чувства, не подкрепленные фактами или действиями. — Хочешь мне что-нибудь сказать? Что тебя беспокоит, мой свет? — а свет в глазах Тэхёна меркнет. У Чонгука сердце не на месте от тусклости карамели в глазах самого лучшего для него человека. Как быть? Ведь он тоже внутри сам не свой. Хоть и нет причин волноваться. Быть может, сами себя накрутили? Все-таки этот маньяк гуляет сейчас где-то на свободе. Может, он уже успел порешать судьбы ни в чем не повинных людей, пытаясь выместить накопившуюся злость? От этой страшной мысли бросает в дрожь. — Иди сюда, — разводя руки в стороны, приглашает в свои объятия, Тэхён ждёт пока его мальчик отлипнет плечом от стены, а внутри него разрастается мерзкое чувство беспомощности. Только вот моральных сил не хватает, чтобы вырвать себя из этого беспочвенного страха. Чонгук обнимает мужчину со всей силой своей любви, крепче к себе прижимая, словно Тэхён может исчезнуть прямо сейчас у него на глазах. Произойди в реальности такое, Чонгук знает: исчез бы вместе с ним в эту же секунду, не желая дальше жить без своей души. — Я люблю тебя, Тэхён, — ведя руками по лопаткам мужчины в успокаивающих касаниях, Чонгук максимально старается быть поддержкой и дарить только спокойствие, которого им обоим до ужаса не хватает. — Ты смысл моей жизни, — уже шепотом, но громким раскатом грома прямо в груди Тэхёна, который и так это знает. — Мой мальчик, — прижимает к себе, обнимает крепче, Чонгук это ощущает каждым биением родного сердца, которое музыкой сливается в уставшее дыхание их двоих. — Обещаю, что у нас всё будет хорошо, слышишь? — Я верю тебе, Тэхён, — проводя носом по щеке, Чонгук ластится, чтобы Тэхён тоже поверил в свои же слова. Чонгук ему будет верить всегда, в каждое слово. Но сейчас не его вера так важна. Не его. Они прощаются с их любимым пристанищем быстро, не давая грусти растечься по всем внутренностям страданиями. Насколько придётся улететь в США — никто из них даже предположить не способен. У вселенной ведь всегда свои планы. И кто они такие, чтобы заглядывать в будущее. — Мне нужно попрощаться с Юнги, — смотря прямо в глаза, Чонгук честно признается чего ему хочется. Тэхён не ревнует больше. Одобрительны кивает, понимая. Ведь Юнги так долго был рядом с Чонгуком. Стал ему безмолвной поддержкой. Чимин и Намджун тоже уже оповещены, только вот обоих по иронии судьбы нет в стране. Значит, так и должно быть. Самые близкие люди иногда бывают дальше всех. Главное сейчас не это. Для Чонгука важен только Тэхён. — Иди, — подталкивая Чонгука к двери соседа, Тэхён аккуратно забирает ручку от чемодана себе. — Я подожду тебя в машине, — подходит и целует Чонгука прямо в лоб. А после быстро скрывается в дверях лифта. Рука нерешительно поднимается вверх, нажимая на звонок. На улице уже вечереет из-за зимней погоды. Чонгук так ненавидит зиму и холод. Сейчас он ощущает в груди стужу не хуже погоды, что ожидает его прямо за стенами родного таунхауса. Сосед не заставляет себя долго ждать, через пару минут оказываясь уже у открытой двери. Чонгук не сразу вырывает себя из терзающих мыслей. — О, — в глазах удивление, но такое же тепло, в котором Чонгуку сейчас необходимо согреться в этот холодный вечер. — Привет, — в руках у Юнги кухонное полотенце, а на щеке маленькое пятно от муки. Видимо, снова что-то печет. Чонгук невольно засматривается на белое пятнышко, от чего Юнги прослеживает его взгляд, но не понимает в чем же все-таки дело. — Чонгук? — Я пришел попрощаться, — пожимая плечами, Чонгук не знает как ему следует себя вести в подобных ситуациях. Хотел казаться непринуждённым, но как выглядит на самом деле понятия не имеет. Ведь впервые прощается на неопределенный срок с прекрасным другом, которого только недавно совсем обрел. От этого знания становится в разы тяжелее в груди. Жизнь такая интересная штука. Никогда не знаешь под каким углом она к тебе повернется. У Юнги после услышанных слов что-то стремительно быстро обрывается, как со скалы собственное сердце. Только вот поймать его он, увы, не успевает. То с треском грохается куда-то о реальность, которую ему сильно принимать не хочется. Изнутри идёт полное отторжение правды, которую ему пытается донести самый любимый человек. На рефлексах у Юнги собираются соленое море в уголках узеньких глаз. Чонгук прослеживает за трепещущими ресницами друга. — В смысле попрощаться? — а задает вопрос так, словно глупый совсем и ничего не понял минутами ранее. — Ты… — запинается, глаза не прячет, ища в других ответы на свои нескончаемые вопросы, — …Чонгук… ты уезжаешь? Навсегда? — от последнего вопроса в горле совсем уж саднить начинает. Юнги изо всех сил контролирует подступающую горечь, что угрожает вырваться, как из прорванной дамбы. Но нельзя. Он же мужчина в конце концов. — Я не знаю? — Чонгук тут не врет. Это правда. Откуда ему знать когда. Видеть мир насквозь он ещё не научился. — Мне захотелось тебя увидеть. И ты имеешь права знать, — стоит у порога дома человека, который два бесконечных года был с ним рядом не смотря ни на что. — Ты дорог мне, Юнги, — губы Чонгука трогает тёплая улыбка, и это является причиной ещё одной трещины меж рёбер, которую Юнги так старательно пытался склеить. — Чонгук… — дыхание спирает, а слёзы соленными тропами стекают по алым щекам. Всё-таки не выдержал. У Чонгука больно сжимается сердце от разбитости Юнги. Он тянется руками к другу, чтобы прижать к себе сильно и надежно. Гладит своими длинными пальцами, зарываясь в волосы на загривке, а после устраивает свободную ладонь между лопатками, получая возле уха грустные всхлипы. У него у самого слёзы обжигают глаза. Черт возьми, так расчувствовался. Юнги взаимно обнимает, льнет котенком, словно ищет в темноте свое спасение. Руками окольцовывает талию. Ему так повезло, что он одного с ним роста. Чонгук обнимает его долго и крепко. Пока Юнги не перестаёт плакать и зарываться лицом в его шею. Тэхён, наверное, уже заждался его там, выкурив уже не одну сигарету. — Мне нужно ехать в аэропорт, — отстраняясь от Юнги, Чонгук смотрит в заплаканные и до невозможности грустные глаза соседа, у которого они безумно добрые, а сердце — самое большое, которое он встречал после Тэхёна. — Время, — показывая на часы на запястье Юнги, Чонгук после переводит взгляд снова на его лицо, тянется подушечками пальцев, чтобы вытереть подсыхающие слёзы. Юнги на этот жест лишь глаза прикрывает, принимая заботу. — Я уже скучаю по тебе, Чонгук, — открывая глаза, признается, разрывая свое сердце снова и снова. Совсем расклеился, как бумажный змей. Юнги оказался до безумия ранимым. — Время быстро пройдёт, — мягко улыбнувшись, Чонгук отстраняется на шаг назад. Чтобы было не так больно прощаться. — Ты даже не заметишь. — Куда улетаете? — Юнги догадался, что Чонгук будет с Тэхёном. — Сан-Франциско, — рассматривая лицо друга, Чонгук хочет поскорее сбежать. Он никогда не любил прощаться. Это невыносимо переживать через себя. Прощаться — всегда больно. Особенно с любимыми. — Присылай мне подарки, понял? — хмуря брови, Юнги после улыбается сквозь слёзы. Снова как дурак перед сильным Чонгуком, который не сильный вовсе прямо сейчас. — Есть, сэр, — дарит такую же тёплую улыбку. — А ты обязательно стань самым счастливым, хён, — с абсолютной серьёзностью в голосе просит. Для Юнги услышать от Чонгука «хён» означает только одно — только друзья. И ему это нравится. Уже не убивает болью, как раньше. Словно приходит долгожданное облегчение. — И кстати, — кладя руки в карманы пуховика, Чонгук снова улыбается, — новый цвет тебе очень идёт, — подмигнув, Чонгук кулаком проходится по плечу, как со старым добрым другом, с которым уже будто сто лет знаком. А после вкладывает в руку Юнги собственноручно сплетенный браслет из бисера, где находит слово «sunshine». Снова силится не разреветься. Как же больно, черт возьми. Но он ведь Чонгука не на войну отправляет. Тогда почему внутри всё так мучает? — Спасибо, — отзеркаливая эмоции чужие, Юнги тоже ему улыбается. — Рад, что тебе нравится. — а браслет в руке зажимает крепко, словно это последнее и самое ценное, что может ему оставить Чонгук после своего отъезда. — Мне пора, — мнясь на пороге, Чонгук мысленно представляет лицо Тэхёна, который уже заждался его. — Надеюсь, ты теперь счастлив, Чонгук, — спокойно говорит сосед, хотя в груди что-то болезненно сжимается. — Я счастлив. На ответ Юнги кивает сам себе. Для него это важнее всего — чужое спокойствие. — Безопасной и счастливой дороги, Чонгук, — подходит ближе и обнимает коротко, быстро отстранившись. Лучше подальше от себя держать такого дорогого сердцу человека. Дабы не кинуться в ноги. — Спасибо, хён, — похлопав по плечу несколько раз, Чонгук свои чувства больше не разбрасывает, беря себя в руки. — Береги себя. — Ты тоже себя береги. Обменявшись напоследок теплыми взглядами, они прощаются, точно не зная когда увидятся вновь.

******

Выехав на проезжую часть в направлении аэропорта, Тэхён сильнее сжимает руки на руле, что не остаётся не замеченным от чужих пытливых глаз цвета темного янтаря. Чонгук смотрит на Тэхёна пристально и изучающе, словно это как-то поможет растворить все внутренние страхи, что под кожу слишком глубоко пробрались всей своей жестокостью. Чонгук нервно выдыхает. Ему так сильно хочется курить, поэтому он спускает окошко до самого предела зимним холодным вечером. Тэхён сразу ёжится от свежего воздуха, одаривая своего мальчика обеспокоенным взглядом. — Чонгук? — в голосе беспокойство закралось. Как тут не нервничать, когда ты наверняка не знаешь. Вдруг Сокджин поджидает их прямо сейчас где-нибудь возле аэропорта? Или едет за ними? Это уже собственные заёбы не дают вдохнуть спокойно и полной грудью. Не Чонгук один тут страдает внутренними приступами мыслей. — Хочешь поговорить? — Мне страшно. Бросает так, словно его воздуха лишили. Так сложно. Что слова даются с натяжкой, веся при этом целую тонну призрачных предположений. Тэхён пока не отвечает. Только за руку Чонгука хватает, чтобы переплести свободной рукой их пальцы. — Мне тоже, но прошу мне довериться, — у Тэхёна голос ни разу не дрогнул, в отличии от Чонгука, который затягивается сигаретой снова и снова, пуская серые облака дыма в открытое окно. Его лицо обдает ледяной воздух, который должен отрезвить его пьяные мысли, но черт бы его побрал. Не помогает. Ничего. Он пальцы мужчины сильнее сжимает, пока Тэхён ведёт машину не быстро, сфокусировавшись на пустынной дороге. Даже как-то неприятно от пустоты этой, которая как будто в себе ничего хорошего не таит. От этой жуткой мысли тошнит и сводит челюсти сильнее. Дрожь проходится по холодным пальцам, заставляя Тэхёна ещё сильнее сжать пальцы своего мальчика в порыве мысленно успокоить. Чонгук докуривает сигарету, выбрасывая окурок через окно, не позаботившись о всех правилах приличия и уважения к природе. Она уж как-нибудь стерпит такого дурака, как он. Когда до аэропорта остаётся около получаса езды, Тэхён отвлекается совсем немного на оповещение от Хосока. Подсветившаяся панель от экрана телефона обращает на себя внимание и Чонгука тоже. Тэхён берет смартфон в руки, слегка снижая для безопасности скорость, чтобы после смахнуть рукой блокировку и нажать на сообщение. Хосок: Сокджин в аэропорту. Он был замечен там моими людьми. Тэхён, срочно разворачивайся. Чонгук ведь совсем не в курсе, что Хосок уже давно с Тэхёном успел попрощаться, пока он спал. Сам поехал в аэропорт с толпой нанятых качков, которые как псы сторожевые чуть ли не обнюхивать весь аэропорт поехали. Тэхён посчитал не нужным сообщать. Чтобы ещё больше не вгонять в страх, который по всем правилам игры должен был быть иллюзорным. Но что-то пошло не так. Ведь у каждой игры есть свои нюансы, которые могут нарушить идеальный план на спасение. У Тэхёна моментально холодеют руки. Пальцы как вне себя сильнее цепляются за руль, губы стиснуты крепко. Желваки гуляют нервозно. Даже если посмотреть на него в профиль, Чонгук видит, ощущает, чувствует. Каждой клеточкой кожи. Что-то случилось. Потому что Тэхён резко сворачивают машину на обочину, гравий громко раскидывается в разные стороны, пыль поднимается вверх, заслоняя картину мира. Чонгук взволнованно глядит на мужчину, который панически сильно и громко начинает дышать. Страшно. — Тэхён? — зовёт, пока его голос ломается с каждой секундой. — Что случилось, милый? — Чонгук правда старается сохранить последние капли спокойствия, пока те крепкой нитью беспокойства душат ему горло, спирая весь воздух в груди. — Тэ… Пальцы заламывает ребёнок в нервном проявлении, Тэхён это видит боковым зрением, а внутри скребутся когти, царапая итак дырявую душу. Сердце заливается огнём, оглушая уши шумом, в котором теряешься самопроизвольно без попыток спастись. Дыхание учащается стремительно быстро. У Чонгука. — Объясни мне… — в полутонах находит в себе силы закончить. Дрожью обливает лёгкие — такое не скроешь. — Сокджин здесь? Рядом? Ответ не следует. Чонгук поворачивается к мужчине уже всем корпусом, кладя ладони нежно, но требовательно, чтобы обратить на себя внимание. Знает, что у Тэхёна очередной приступ паники. Он должен знать как ему помочь. Должен… — Знаю, что ты боишься. Я… Скажи, что тебе написал Хосок, умоляю… Любимый? — снова пальцы пытается словно сломать. Снова запинается, подбирая слова или перебирая самые нужные, чтобы быть услышанным. — Посмотри на меня, мой свет? — умоляет сквозь море соленое в глазах своих юных. Слёзы — те жгучие, что полыхают пожаром в груди фейерверками оранжевых всполыхов. — Мы со всем справимся, я обещаю, слышишь? — Тэхёна натурально трясет. Он трясет головой, отрицательно махая ей из стороны в сторону, как помешанный. Чонгук пугается такого состояния и ничем, черт возьми, не может помочь. Его мужчина выглядит сейчас таким, словно вот-вот сорвется в истерике громкой. Чонгук плачет уже несдержанно, пытаясь заглянуть в глаза любимого, который так сильно их прячет за спутавшейся челкой. У Тэхёна рёбра ломаются от переизбытка чувств и озвученной просьбы, которые душат, сдерживая ком в горле, и он грозится оглушить его же самого неистовым криком истошным. — Тэхён… — снова попытки достучаться. — Посмотри на меня, пожалуйста? — всхлипы и слёзы жгучие. Чонгук глотает их, как яд настоящий. — Я же без тебя жизни не вижу, Тэхён… умоляю… Я без тебя тоже. — Ты можешь сделать всё, что хочешь, Тэхён, но… — лёгкий хрип пускает болевые волны по чужой груди. Они бьются о скалы невозмутимости будто, но так ли очевидно в чертах побледневшего лица? — …только не молчи вот так, слышишь?  Слышит. Ведь Чонгук смысл всей его жизни. Чонгук смотрит на человека, по которому сердце вдребезги — разлетается в щепки: искрится языками пламени, забирая себе все надежды и терпение остаться в себе. Смотрит, выискивая любую мелочь, что станет путём к настоящим чувствам в другом человеке. Готов взять его ладони в свои, чтобы вмиг научиться гадать и читать линии жизни, чтобы найти там ту самую, что сулит остаться им двоим вместе, может, вовсе и не навсегда. На время? Плевать. Но лучше так, чем ничего и никогда. Чем впорознь. Без Тэхёна — не надо. Ни жить. Ни дышать. Ни быть. Тэхён боится посмотреть в глаза, потому что снова утонет в этом море янтарном. Столько раз пытался выплыть из вод этих глубоких сухим, но каждый раз, понимал, что тонул. Я без тебя иду ко дну. Чонгук требовательно свой взгляд не отводит. Глаза жжёт от морей солёных, побледневшие губы дрожат и пальцы тоже в немом крике отчаяния. Сердце рвёт прямо по вышитым строчкам швов, которые Тэхён когда-то оставил. Сносит крышу: адекватность восприятия жизни граничит с пропастью у самых ног — шаг вперёд и бездна внутри тебя разовьётся. В машине слишком тесно и душно. Тэхёну нечем дышать. Он пытается всеми мыслями и практиками подавить подступающую к вискам всеобъемлющую панику, сильнее хватаясь за панель авто. Часто-часто моргает, смахивая кончиками пальцев с ресниц выступившую влагу неаккуратно и нервно. Внимательный Чонгук замечает чужие метания и реагирует быстро, обращая внимание мужчины на себя. Свою боль можно задвинуть подальше: заглушить, затоптать, поверить, что она лишь фантом. Её не существует. Больнее видеть любимого таким. — Мне нужен свежий воздух, — дыханием сбивчивым, Тэхён наконец прерывает пресловутую тишину одностороннюю, дарит предпоследние силы словам, которые в этом мире ничего не стоят. Чонгук впитывает в себя каждый вздох любимого человека, как последний сумасшедший смотря на Тэхёна так, словно он целый мир. Словно? Это чистая правда. Тайна всех веков. Чонгук порывается пойти за ним, прикрыв веки от оглушающего хлопка двери. Но возвращается на водительское сиденье неуверенно, успев на него пересесть в попытках вернуть любимого. Окольцовывает руль двумя руками и опускает голову на них, объяснимая дрожь проходится по всему телу, облизывая страхом конечности. Душа разрывается по-настоящему больно: он это чувствует своей плотью, не имеющей физических увечий. Вопрос почему он остался в машине не дает покоя. Так тошнит от самого себя. Бежал бы со всех ног, но что-то будто силой пригвоздило к сидению. Тэхён бежит от машины куда-то вдаль: местность похожа на пустошь. Убегает настолько далеко, насколько могут позволить его ватные ноги. Несколько раз спотыкается, а затем снова берёт себя в руки, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме. По сценарию плохих фильмов по назначенному времени должен выпрыгнуть монстр из-за угла, которого не существует здесь по умолчанию. Оборачивается всего несколько раз, а после опускает корпус вниз, устроив руки на коленках и часто дышит, жадно хватая ртом свежий ночной воздух. Клубками пара разбивает холод зимы, которым тяжело надышаться вдоволь. Режет лёгкие. Вокруг практически нет проезжающих машин. Город не спит, просто они с Чонгуком отъехали за его пределы, чтобы поехать в аэропорт. Судьба не дает так просто им решить все проблемы. Смешно, что аж тошно. Тэхён смотрит по сторонам, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, что может отвлечь сознание от тех рассекающих душу мучений, которые хоть как-то пережить возможно? А излечить? И снова поворачивается лицом к машине, дрожащими руками ища по карманам сигареты, которых, чёрт возьми, не оказывается ни в одном из. Хочется кричать. Разбить себе лоб, удариться, напиться в ничто, забыть своё имя и как появился на этот свет, лишь бы больше не болело… Он перед Чонгуком бесконечно виноват. Телефон раздражающе выбрирует в заднем кармане джинс. Это совсем Тэхёна не отрезвляет на самом-то деле. Так невыносимо сильно. Сожалеет. Аварийный сигнал машины мигает в ночной тишине и только так возвращает в жестокую реальность, от которой никуда не убежать. Вот такая судьба — сука. Она не даст вам быть счастливыми. Тэхён проверял тысячи раз, постоянно приходя к одному и тому же сценарию жизни, где даже любовь не в силах спасти любящие души. Слёзы жгут и дерут горло, застревая в груди невысказанной бурей. Голова кружится и начинает тошнить по расписанию. Тело просто хочет вывернуть всю душу до последней капли, чтобы почувствовать, что ещё умеет жить. Чонгук припорковавшись недалеко от того места, куда Тэхён ушел, глазами старательно пытается отыскать его в ночной тьме, которая не освещается неяркой луной. В этой местности много фонарей, но они не работают все. Сожаления о том, что они сюда вообще приехали — раздирает грудную клетку. Волнуется, переживает, мысли беснуются, веря в любые глупости, что рисует сознание. Всё в голове путается, туманится, но правды не видно. Нервно выдыхает и не отводит взгляда от тёмного пустынного поля, в котором уже пять минут назад скрылся Тэхён. У Чонгука не железные нервы и психика сейчас нестабильна. Как избежать эмоционального срыва он, конечно же, не знает. Именно эти эмоции дают ему чувство реальности. Чувства, что он живой, и всё происходящее в данный момент — совсем не фальш. Поэтому их нельзя подавлять. Тогда он точно потеряется и никогда больше не сможет найтись и найти пути назад. Пути домой. К Тэхёну. Который выдыхает шумно воздух, сильно и грубо растирая своё лицо руками, дабы прийти в себя и поймать свою заблудшую душу. Поднимает голову к полотну из звёздной пыли, где царицей прославлена луна. Небо сегодня чистое и безоблачное. А повернувшись назад и случайно зацепив взглядом грузовик, который стремительно мчится в сторону машины, где сейчас сидит Чонгук совершено один, цепенеет всем телом. Эта картина происходит будто в замедленной съёмке. И хорошо приглядевшись, можно узреть детальную раскадровку, где Тэхён с пустынного поля пытается бежать быстрее к машине, умоляя Вселенную остановить время, поставить на паузу секунды, чтобы спасти. Какой у этого фильма конец? Чонгук кусает губы сильнее, стиснув челюсти плотно от переживаний. Всё-таки принимает решение пойти и поискать Тэхёна: не может сидеть, сложа руки. Плохое предчувствие душит. Места себе найти не может. А когда ещё раз поднимает глаза, чтобы высмотреть в окне Тэхёна, сталкивается взглядом с яркостью светодиодных фар, бьющие слишком ярко по роговице. И не только по ней. Чонгук не ослеплён этим светом, но осознание того, что до столкновения осталось меньше минуты, даёт ему острое чувство потери этого драгоценного времени, которое можно было провести сейчас, сжимая в своих крепких объятиях любимого человека. Тэхёна. А затем… Слышен громкий звук удара. Он бешеным стуком отдаётся эхом в ушах оглушая. Не успев выпрыгнуть из машины вовремя и слишком поздно опомнившись, шокированный и лишённый чувства самосохранения, Чонгук в панике цепляется за ручку двери, чтобы распахнуть её, и в тот же момент всем живым, что осталось внутри, ощущает остроту глубокой боли: она слишком внезапно ворвалась во всё тело, словно рёбра ломая; это ощущение ярко врезающееся в каждый сантиметр кожи с левой стороны от себя невероятно огромно по масштабам восприятия травм, а после… После машину на всех неведомых скоростях несёт вперёд без особого участия Чонгука, чьи глаза плотно прикрыты от неожиданного страха увидеть, куда понесли его волны судьбы. Сколько по времени происходит переворот машины и в какое количество раз она бьётся о землю, Чонгук не понимает. Чувство такое, что не жив уже вовсе. Но понимает, что слишком сильно и больно бьётся головой о лобовое окно, которое сразу же трескается, превращая стекло в паутинные трещины так же, как и ощущения липкой крови по всему лицу и шее, что слишком отвратительно впитывается в кожу. Такое ощущение, что она везде и всюду. Словно Чонгук моментально в ней потонул. Зудящая боль слишком невыносимо окутала и взяла в плен его сознание и тело, которое он теперь точно и абсолютно искренне не знает, как спасти. И стоит ли теперь так терзаться о несбывшемся? Его не накрывает ужас понимания, но чертовски дерёт кожу в каких-то ничтожных секундах происходящего. Он ладонями прикрывает лицо, но это не спасает его целиком и полностью. Грузовик выталкивает машину и отбрасывает её далеко от себя, оставляя от машины почти одни только поломки, которые вряд ли теперь когда-нибудь починишь. В глазах ещё не разгорается пламя, пока Тэхён бежит к Чонгуку изо всех сил; дыхание сбилось, а лёгкие горят агонией, но нельзя, чёрт возьми, останавливаться. Нельзя! Лучше жизни лишиться, чем позволить остановиться прямо сейчас. Дорога не становится короче, а сердцебиение стремится ввысь — к самым звёздам. Душа скулит, ведь чувствует будто неизбежное. Тэхён теряет рассудок и связь с реальностью, которая поглощает в себя как в зыбучие пески. Сходит с ума и невероятно сильно хочет кричать, разодрав глотку. Нечем дышать. — Прости… Заглушеннные крики режут все внутренности разом. Тэхён физически чувствует вкус крови несрастающихся ран. — Прости… умоляю. — Чонгук!  Крики до адресата не доходят. Быть может, доходят сквозь толщу неиссякаемой боли в ушах. Чонгук не здесь. Не добежал. Спасти не сумел? Не понял, что себя потерял. Водитель грузовика скрылся с места преступления, забыл про свой транспорт, оставив его по середине пустынной дороги, на которой два умирающих человека, металл и осколки чужих жизней, где нет ни единой души. Ни единой подмоги. Оставив Тэхёна одного погибать. Не одного. Они с Чонгуком вместе. Умирают. Замылиная картина без фокуса и чёткости. Проморгаться не получается. Слишком жжёт в глазах и пахнет гарью. Слишком много битого стекла и ползучего перелива моторного масла на асфальте. И плывёт перед глазами вся эта жуткая планета. Тэхён крепче сжимает руки, превращая их в кулаки. Ногтями до искр перед глазами впивается в мягкую кожу. Ещё немного… Буквально два метра от очага возгорания. Мужчина спотыкается, раздирая ладони и колени в кровь, несколько раз пытается подняться на дрожащих ногах, но все старания тщетны; ползёт к раздробленной машине душевным инвалидом, лишь бы спасти не себя. Не себя, как в бреду повторяя. Замок от двери заклинил, а он вышибает её со всей дури ногами, пинает железо, которое с грохотом валится на землю. Машина перевернулась вверх дном, а Чонгук… Он… Тэхёна сейчас разорвёт в клочья от этой картины. — Ты… эй? Чонгук, мой мальчик… — слезы мешают нормально видеть, смотреть, впитывать боль самым откровенным ядом, — …ты только держись, родной, слышишь? Не слышат. И дрожащими руками пытается схватиться за любое живое место, где нет увечий, чтобы не сломать и не задеть хрупкие кости. У Чонгука лицо такое умиротворённое, а на губах словно улыбка мерещится, от чего Тэхён готов умереть прямо сейчас, лишь бы подарить свой последний вздох любимому человеку. Головой мотает из стороны в сторону в кошмарном неверии и отрицании, как умалишенный. Дрожащими пальцами хватает за запястье аккуратно и старается нащупать еле заметный пульс. Он же готов ради Чонгука жизнь отдать свою, глупый. Только совсем, совсем об этом не говорил, не признавался ему. Дурак. Это же надо было так опоздать. Ловит взглядом вытекающий вокруг машины бензин и торопится как можно быстрее поднять на руки ослабшее тело. Засматривается на лицо, обводя глазами кровавые ссадины по всей коже и давится слезами, громко всхлипывая. Лоб, щеки, губы и шея, пальцы. Всё в крови… Солёное море не даёт нормально видеть, жестоко и будто обжигая прямо заживо. Тэхён, тебе надо держаться. Ради вас двоих. Это он так мысленно даёт себе пощёчину. А хочется, чтобы перестал дышать прямо в эту секунду. Соберись. Ну же! Ещё один осторожный манёвр: аккуратно обхватывает руками тело, ведь рёбра явно могли быть сломаны — и Чонгук на руках абсолютно обездвиженный. Полуживой полумертвый. Никаких лишних движений и зажимов, чтобы не сделать хуже. Тэхён далеко не врач, но понять такую очевидность ещё в адеквате. Опускает ухо к губам, чтобы услышать дыхание, которое еле прослеживается. Время ещё есть. Есть… Страшно. Так безумно. До потери рассудка. Тэхён сидит на коленях и не знает как подняться. Несколько раз встаёт и падает. С пятой попытки удаётся встать крепче и зафиксировать равновесие. А после трясущимися ногами шагает вперёд, тогда как должен сорваться на бег. Физических сил очень мало. Но он крепче стиснув зубы, набирает в лёгкие побольше воздуха, ведь ощущает подступающий огонь позади себя. Часто дышит, правильно разгоняя кислород как учил делать его врач. Машина начинает гореть. Тэхён слышит опасные потрескивания. И снова этот огонь. Это их стихия, данная Небесами? Срывается на бег, хоть и очень медленно, нельзя терять ни секунды — в противном случае придётся потерять любовь. Себя. Свою душу. Тэхён больше никогда. Никогда в жизни этого не допустит. Не позволит подобному исходу случиться. Ещё несколько метров от полыхающего языка пламени и обжигающего жара позади: Тэхён смотрит на непроницаемое выражение лица своего мальчика, которое ни о чём не говорит да и подсказки подарить не сможет. Тэхён такой дурак. Вселенский идиот. И та миллисекунда, которую он теряет на лишние мысли и сокрушения о себе, глупом, толкает и отбрасывает силой давления случившегося взрыва. Тэхён крепче сжимает в руках Чонгука, чтобы укрыть от всех возможных осколков и летит прямо лицом в асфальт, неудачно перевернувшись клубочком, даже не постарался прикрыться ладонями. Лишь бы Чонгук больше не пострадал. Но, чёрт возьми, при полёте теряет и роняет Чонгука, который оказывается в метре от него. Шёпотом просит прощения за этот удар плечом об асфальт, потому что не сумел предугадать, что удержать не сумеет. Успевает лишь подставить руку под голову любимому мальчику и стискивает зубы от боли из-за железного привкуса крови во рту. Вытаскивает почти не уцелевший телефон из заднего кармана джинс, чтобы дрожащими разодранными пальцами разблокировать разбитый экран, отправить Хосоку местоположение и короткое сообщение, на которое хватает сил: Спаси его. У Тэхёна планомерно сносит крышу. Он не уверен, что сможет её починить. Без Чонгука — не надо и незачем. Без него мир — пародия на жизнь. Подползая ближе к Чонгуку из последних сил, Тэхён ложится рядом на холодную землю, опустив голову на его грудь еле весомо, чтобы услышать тихое сердцебиение, кончиками пальцев ощутить еле различимый пульс, а после вновь отодвинуться. Смиренно прикрыв глаза, переплетает их ослабшие пальцы в замо́к. Тело сдаётся, приглашая во тьму бессознания. Прежде чем упасть в темноту, Тэхён ещё один раз, напоследок, смотрит на лицо самого драгоценного человека в своей жизни. Врата бездны открываются. История повторяется вновь.