Свой среди чужих

      Кацуки машинально пятится назад, пытаясь переварить произошедшее, но мысли все равно не хотят слушаться, а наоборот - путаются в клубок, который становится все больше и больше. Парню хочется броситься вслед за Наоки, найти ее и от всей души ударить по темной макушке, чтоб выбить оттуда всю дурь, но тело напрочь отказывается двигаться. Он пойдет за ней как только сделает пару раз вдох-выдох, лишь для того, чтоб сконцентрироваться, перевести дух и подождать, когда мышцы вернут привычную им силу.       Пусть. Даже если тело будет ныть. Даже если ногу будет сводить судорога, не позволяющая бежать с привычной скоростью. Даже если он уже наверняка не нагонит девчонку.       И это лишь потому что где-то может бродить злодей, с которым Наоки не сможет справиться, от которого может пострадать, потому что обычно девчонки его возраста не бегают по ночам в одиночку, вооруженные отравой с ног до головы и имеющие причуду, которая помогает быстро скрываться. А еще девчонки его возраста не угрожают расправой, не появляются из ниоткуда, не дерутся так, будто занимались этим всю свою жизнь.       Девчонки его возраста пекутся о мальчишках, о том, лучше они выглядят в синем платье или в красном. Они волнуются о сдаче экзаменов, нормативов, бегут домой после учебы для того, чтобы помочь маме с приготовлением ужина, а вечером идут на свидание с каким-нибудь милым парнем.       Голову моментально заполняет белый шум, который силой отводит Кацуки, стараясь расставить все по полочкам. Жмурится из-за вновь возникшего потока мыслей и теорий о девушке с белыми глазами, которая бесстрашно бродит по ночам, где ей вздумается, не боится крови и злодеев. Из недр воспоминаний всплывает одно, слишком туманное, чтобы он задумывался об этом раньше, предпочитая списать на галлюцинации.       "Посмотри, они... заняты... злодеем, наградой..., все успеют переругаться..., а на нас... плевать"       Взгляд красных глаз устремляется в темноту. В ту точку, где совсем недавно он видел тень самой Наоки. Сердце начинает стучать с бешеной скоростью, такой, что создается ощущение, как будто оно вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Кацуки усмехается собственным мыслям, даже не замечая дыма, исходящего из его ладоней.       На лице гримаса из смеси ярости, отторжения и обиды, а в голове одна единственная мысль - не упускать Абэ из виду.       Наоки прикусывает губу, стараясь усмирить разбушевавшиеся эмоции. Больше всего хочется со всех ног броситься обратно, подставить Кацуки плечо и помочь ему добраться до дома, потому что уходя все же видит, как дрожит парень, сохраняя баланс лишь благодаря опоре.       Нет. Нельзя. Сам виноват.       Девушка останавливается у светофора и, чуть запрокинув голову вверх, поднимает взгляд, чтобы не расплакаться на месте. В этот момент больше остальных ненавидит себя. В этом не виноват даже повернутый на драках Кацуки, не виновата Хотару, которую из-за собственных увлечений белоглазая видела рядом с собой все реже и реже, не виноват Томура, отправивший их в академию. Только она виновата в том, что поддалась своим собственным желаниям, хоть и скрывала их ото всех, дала волю давно запертым на самой темной глубине ее души чувствам. Злодеи не должны чувствовать подобного. Они не обременяют себя чувством долга и защитой близких ценой собственного счастья. Так должны делать только герои.

***

      На входе девушка перекидывается парой слов с Даби, у бара здоровается с Курогири, а после, игнорируя все преследующие ее взгляды, поднимается в комнату на втором этаже, которая сейчас скорее всего открыта.       Томура сидит за компьютером, перечитывая недавно полученные файлы и сверяя их с теми данными, что у него уже имеются. Слишком увлеченный, молодой человек даже не поднимает глаза на вошедшую и по какой-то причине в последнее время робко жмущуюся в дверях девушку, лишь взмахом руки приглашая ближе к себе. - Я принесла, - Абэ говорит тихо, не желая мешать Томуре. Находит в сумке баночку и ставит её в угол стола, замирая буквально на пару секунд.       Волосы Шигараки светлые, голубые, в некоторых местах образовавшие небольшие колтуны. Наоки проходится взглядом по морщинистой коже в области век, еле как цепляет красные глаза, шустро бегающие по тексту на экране, а после белые глаза касаются сухих и потрескавшихся губ, сжатых в тонкую линию. В голову моментально ударяет воспоминание недавнего поцелуя с будущим героем, девушка прикусывает губу, стараясь отвадить навязчивые мысли. - Я знал, что рано или поздно тебе понравится меня разглядывать, - губ молодого человека касается улыбка, после чего он поднимает на неё глаза, заставляя Абэ смутиться. Почти сразу же взгляд возвращается на монитор - Вот черт! Эти бездари опять что-то напутали.       Наоки лишь сейчас осознает происходящее. Она так пристально рассматривала Шигараки, надеясь за что-то зацепиться. За что-то вроде ежиком стоящих волос или взгляда, в котором бушевала настоящая буря эмоций. В которых девушка отчетливо улавливала желание, страсть и безоговорочную уверенность. Но ничего не было. Совсем.       Зачем я это делаю?       Наоки всеми силами старалась заткнуть внутренний голос, который во всю выл, заставляя поддаться желанию съежиться в комочек и провалиться сквозь землю. Это просто сон - дурной, дикий, невозможно долгий. Это помутнение - из-за подростковых гормонов, долгой жизни в замкнутости. Это происходит с кем-то другим, не с ней. Это просто не может быть правдой. - У меня был долгий день, - голос Шигараки хриплый и осипший, далеко не такой, как у комом стоящего в горле героя, которой сейчас занимает все мысли. - Хочу отдохнуть. Я устал.       Парень пересекает комнату и падает на не заправленную кровать, не отрывая взгляда от Наоки, которая сейчас почему-то не идёт к нему. Раньше такого не было. Томура ещё раз обводит миниатюрную фигурку в плаще, хмурясь. - Чего ты стоишь? - голос требует немедленных действий, и Наоки просто не может этому сопротивляться.       Абэ моментально выходит из ступора, осторожно ступая по комнате, чтоб ненароком не задеть брошенный на полу джойстик или еще что-нибудь. Злить Томуру не хочется, а уж подрывать его доверие тем более. Поэтому Наоки снимает с плеч очередной темный плащ и, оставляя предмет гардероба на полу, осторожно подходит прямо к кровати.       Недели две назад она бы без раздумий опустилась на колени, послушно положив голову на колени молодого человека, но не сейчас. Изнутри что-то отчаянно бьется о грудную клетку, намереваясь выбраться наружу. Что-то склизкое, липкое, очень сильное и невозможно тяжелое, но Наоки не может понять, что это. Лишь тяжело сглатывает собственные желания, опуская тяжелый вздох.       Шигараки обводит ее скучающим взглядом и резко садится, хватаясь за руку Абэ тремя пальцами и потянув девушку на себя, чтобы наконец пришла в себя. Наоки, теряя контроль над собственным телом, падает на чужую кровать, все же возвращаясь в сознание. Сегодня Томура явно не в настроении с ней сюсюкаться. - Извини, - негромко говорит куда-то в одеяло, поднимая голову. - Я хотела поговорить о задании, которое ты дал Хотару, - стыдливо опускает глаза, боясь даже вести этот диалог.       Томура был страшен в гневе, и Наоки это отлично знала. Заявиться к нему в таком настроении с разговором, который мог вывести его из себя, было себе дороже, но отступать было уже поздно. Однако, Шигараки лишь усмехается, движениями ладоней подталкивая девушку к тому, чтобы она наконец положила свою голову на его колени. - Ах, ты об этом, - моментально сияет, начиная перебирать волосы девушки и ожидая, как она вновь закроет глаза и начнет ровно дышать, как было раньше. - Ты так неуверенно выглядела, когда пришла сегодня ко мне, я то уж думал, что произошло что-то плохое. - Ты потребовал, чтобы она несколько раз ранила его, - Абэ переворачивает голову, смотря наверх, ровно в беснующие багровые глаза Лидера, такие темные, что девушке кажется, будто она может в них провалиться. - Я передала ей сказанное, но, Томура, ты уверен в этом? В том, что она сможет хотя бы приблизиться к нему, чтобы нанести удар?       Сердце гулко ухает, когда Наоки думает о том, насколько тяжелую работу велено сделать ее подруге и, что еще хуже, которую велел ей выполнить Шигараки, так что у белоглазой изначально не было вариантов как-то отвадить выполнение или перекинуть его на себя.       Для Хотару это же просто невозможно. Младшая не сможет покалечить его, а даже если удастся нанести один удар благодаря собственной скорости и натренированной изворотливости, второй сделать ей точно не дадут. Всемогущий слишком силен для юной злодейки, пусть и пережившей тяжелую жизнь на улице и в стенах стоящего на окраине города нищего детского дома. - Я знаю, что она не сможет сделать этого, он ей не по силам, - Шигараки отвечает сразу же, опуская взгляд на белые удивленные глаза. Сразу же объясняет, продолжая успокаивающе перебирать девичьи локоны. - Я просто хочу знать, что она готова на это. Простой уверенности будет достаточно.       Наоки глубоко в себе давит темную скребущуюся боль, перемешанную с обидой и непониманием. Длинные пальцы такого близкого ей Шигараки продолжают оставлять практически невесомые касания, заставляя Абэ постепенно успокоить чувства и расставить происходящее в голове по полочкам. Он ведь просто недоволен Хотару, потому что она начала забывать, кому именно принадлежит, верно? Он же просто хочет быть уверенным в преданности подопечных?       Молодой человек позволяет себе расслабиться, когда спина касается скрипящей кровати, но руку от Абэ не убирает, чтобы окончательно успокоить девушку, которая за подругой готова без раздумий броситься и в огонь, и в воду. Осознание безрассудности Наоки заставляет кривую ухмылку заползти на губы Шигараки.       Томура никогда не посвящал ее во все свои планы, не рассказывал о детстве, которое предпочел совсем забыть, не говорил о том, какие карты лежат в его руках, но так удачно и так сильно привязавшаяся к нему Наоки и не требовала этого, она была довольна лишь от его взглядов в ее сторону и была готова расплавиться в его холодных руках, не касающихся ее всеми пятью пальцами. Абэ хватало пары хвалебных слов и открытой двери в его комнату, которая не запиралась из-за внезапно приходящей девушке с белыми глазами и тяжело вздыхавшей после выполненных заданий.       Наоки никогда не лгала ему, рассказывала о том, что ее тревожило и с удовольствием принимала похвалу в виде поглаживаний по голове. Она позволяла взять свою дрожащую душу в охапку и загрести себе, нет, даже не так - она сама преподносила свою искаженную обидой и ненавистью душу в раскрытых ладонях. Она давала ему все, и была бы не против, возьми Шигараки еще больше. А еще рука Абэ никогда не дрожала, и Томура был уверен, что она будет оставаться твердой ровно столько, сколько ему захочется.       Шигараки был уверен в том, что она без раздумий предоставит ему все, чего он захочет. Молодой человек с темными, наполненными чистой злобой, красными глазами, знал, что маленькая Абэ, которую он когда-то нашел на улице и в которой сам вырастил злодея, сделает все для него. И он не ошибался. Ей не нравилось быть в должниках, а ему она была должна больше, чем кому-либо другому.       Томуре нравилось, что ее истерики было легко сводить на "нет". Нужно было лишь подозвать к себе и погладить, как уличное животное, и сказать пару слов о важности Абэ. Молодой человек удивлялся, в каком-нибудь людном месте ловя краем уха разговоры о том, как тяжело найти партнера, который будет с ними до конца, нужно ведь просто выйти в ночь и протянуть руку какому-нибудь худому и израненному ребенку. - Я поняла, - Абэ всегда коротко и послушно принимала все его слова, и Шигараки в ней это очень нравилось. Девушка забралась в постель и вытянулась, оставляя ноги на весу.       Внутри Наоки где-то на поверхности бултыхалось желание ощутить свою нужность сильнее, чем это было ранее. Желание еще раз услышать слова, которые заставляли сжавшуюся комочком душу немного раскрываться, подобно распускающемуся цветку, и пускать приятные вибрации по телу. Кто-то именно сейчас должен был напомнить ей о том, кто она такая.       Да. Все правильно, Кацуки, она в нужном месте в нужное время, на своем собственном посту, который никто другой занять не сможет. Наоки будет оставаться здесь, в пыльной комнате прокуренного бара столько, сколько ей позволят. Рядом с Шигараки она чувствует уверенность в завтрашнем дне, в своей позиции и своем мнении. А - лучше того - знает, что ее чувства не чужды, не мерзки, не неправильны, и их полностью разделяют.       Прятаться от самой себя бесполезно, и Наоки об этом знает, но почему-то все равно тянет руку к Шигараки, хотя все, что она так старательно толкает как можно глубже внутрь себя, вопит во весь голос, что на его месте должен быть другой.       Но Наоки знает, что Томура позволит ей многое, и, хуже того, возьмет в несколько раз больше, чем она предложит.       Поэтому тянется к чужим губам.       Шигараки усмехается после невесомого касания, смотря в белые и наполненные непролитыми слезами глаза Абэ, а после хватает Наоки за запястье, сжимая до боли и меняет положение, одним движением подминая девушку под себя и нависая сверху.       Томура знал, что это когда-то произойдет, он даже читал несколько постов в интернете и комментарии под ними, чтобы быть готовым в нужный момент. Особенно отчетливо Шигараки почувствовал приближение момента, когда щеки Абэ порозовели, пока он прижимал ее к двери. Томуре думалось, что подростковые гормоны, пережитое чувство никчемности, ненужности и всегда находящийся рядом молодой человек, протянувший ей руку и вытянувший на свет, рано или поздно сделают в глазах Абэ из него идеальную кандидатуру на пост ее возлюбленного. Шигараки улыбался, когда видел смущение на лице Абэ, лежащей под ним и не испытывающей никаких бабочек в животе. Был лишь стыд и неловкость.       Наоки думалось, что она делает все правильно, что по правильному произойти должно было именно так. Прокуренный бар далеко от центра города, разыскиваемый злодей, тенью нависающий над ней, даже ухмылка и читающееся чувство победы в его глазах - все было так, как должно было произойти. До появления одной колючей макушки, в последнее время уж слишком часто маячившей у нее перед глазами.       В поцелуях, которые Наоки отдавала Шигараки, пока тот вдавливал ее в матрац, не было того, что она чувствовала ранее. Не было скручивающегося узла внизу живота, бешено стучащего сердца, по спине не пробегал холодок, а по телу не разливался жар от теплых ладоней. Было лишь скребущее чувство слабости, царапающего изнутри ее органы, собственной никчемности и желания почувствовать себя важной и нужной. Настоящую себя - слабую, нерешительную и готовую послушно трястись в чьих-то сильных руках.       Щелчок должен был произойти, когда Наоки послушно открыла рот, впуская язык Шигараки. Он должен был произойти, когда молодой человек очерчивал мокрым языком зубы девушки. Должен был прозвенеть колокол, когда Томура вылизывал ее рот, прикусывал губы, пуская кровь, или отрывался, оставляя между ними тонкую ниточку слюны, после вдоха снова припадая к девушке, продолжая до боли сжимать запястья и ставя колену между ее ног. Но почему-то в голове Абэ раз за разом друг на друга наслаивалась одна и та же мысль.       Все это было неправильно.       Наоки не знала о любви, не знала о романтических чувствах и не знала о бабочках в животе. Она знала о чувстве долга, об обязанностях и о преданности. Абэ знала что, как только Шигараки закончит поцелуй, он не предложит ей встречаться, не уснет с ней в обнимку и не скажет, что любит ее. Они никогда не будут ходить на свидания, дарить друг другу подарки на годовщину и выкладывать совместные фото. Но установка того, что именно так было правильно все равно никуда не уходила. Она будет стоять рядом с Шигараки на собраниях, будет получать от него более высокооплачиваемые заказы и жизненно необходимую ей похвалу.       Но сердце продолжало предательски до боли сжиматься, даже когда такой близкий ей Томура шептал какие-то хвалебные слова и говорил о том, что она никогда его не разочаровывает и четко выполняет указания, казалось, что Абэ должно было стать спокойнее. Но ничего не происходило. Никакие слова и касания не могли заставить Наоки трепетать и с силой тянуться с ответными действиями, как это происходило с будущим героем. Абэ из последних сил сдерживает стон, больше похожий на вопль, и в уголках белых глаз снова собираются так давно рвущиеся наружу слезы.