Театр одного актёра

      Несчастные случаи на съёмках у них случались не так часто — но почему-то всегда с Гонардом. Сам он вовсе не считал себя хрупким и на ссадины и ушибы реагировал стоически, но тогда жизнь, будто желая его пронять, выкидывала такой какой-нибудь финт, что Мицуки кричит, Майки матерится, а Гуано вызывает скорую.       Вот, например, сегодня — ничто же не предвещало беды! Это был уже третий дубль (первые два раза Гуано, видите ли, свет не нравился), и Гонарду казалось, что этот трюк он мог бы выполнить с закрытыми глазами — прыгнуть на платформу, схватить Лили за руку, прижать к себе (так, чтобы не слишком долго потом от неё выслушивать, какой он грубый мужлан) и развернуться к камере, продемонстрировав ухмылку, пропитанную триумфом. Ему предлагали переложить ответственность на дублёра, но, сами посудите, разве же это сложно — просто прыгнуть из точки А в точку Б, не убив при этом ни себя, ни коллегу?       В сказках есть такое правило — всё самое знаменательное происходит на третий раз. Вот и тут они с Лили очень некрасиво оступились в самый ответственный момент (кто из них был виноват, уже и не скажешь), и вместо того, чтобы покрасоваться перед камерой а-ля маньяк и жертва, оба полетели с платформы, как балласт с воздушного шара. Гонарду особо ничего в этой ситуации не оставалось, кроме как смягчить собой падение коллеги — он поступил, как галантный кавалер, которым она его никогда не считала, и был горд своим поступком вплоть до того момента, пока не услышал хруст. Лили этот звук тоже напряг — поднявшись с Гонарда и отряхнувшись, она начала изучать свой костюм, пытаясь понять, что в нём могло сломаться. Гонард же, в свою очередь, успел лишь приподняться на одной руке, прежде чем вторую, левую, пронзила такая дикая боль, что в глазах заплясали мушки, а к горлу подкатил комок рвоты. Он не был уверен в том, закричал ли он — вроде как нет — но вокруг пары актёров быстро собралась небольшая толпа, а потом кто-то помог Гонарду встать и вывел на улицу, где уже ждала машина. Гуано семенил за ними следом, повторяя что-то вроде «горюшко ты моё, что ж ты себя на моих съёмках вечно калечишь», а Гонард ему не отвечал, ему трудно было думать и больно дышать.       Рентгеном позднее, врачи его успокоили — перелом был несерьёзным и обещал зажить если не к съёмкам следующей серии, то к концу сезона так точно. Сниматься в гипсе Гонарду было не впервой — Гуано отлично умел вписывать такие вещи в сюжет — так что в больнице он оставаться отказался, и уже вечером как ни в чём не бывало пил дома чай и отвечал на письма фанатов (спасибо, что пострадала левая рука, а не правая). Майки только что ушёл — они отлично посидели, обсуждая случившееся днём уже чуть ли не со смехом — а Гуано и Мицуки, которым их сегодняшний график позволил заглянуть к нему лишь на минутку, оставили море гостинцев и приятных пожеланий. Давненько Гонард не чувствовал себя столь любимым — он был почти смущён. Запивать это чувство горячим мятным чаем оказалось невыразимо приятно.       В дверь позвонили, а через несколько секунд до слуха Гонарда донёсся щелчок замка и приглушённый разговор — мама впустила гостя, значит, кто-то знакомый. У двери его комнаты замерли тихие шаги, в дверь уверенно постучали три раза. Гонард, сбитый с толку поздним визитом, отложил ручку и подошёл к двери — а, открыв её, едва не получил в лицо тортом, который, к счастью, был в прозрачной пластиковой коробке. Лили, красная, как рак, смотрела на него снизу вверх и казалась чуть ли не разозлённой — не то на него, не то на себя. Гонард, всё столь же растерянный, принял коробку из её рук.       — Прости за сегодня, — выдохнула Лили, отводя взгляд. — Я не хотела ломать тебе руку. Вот тебе тортик, лопай на здоровье. Подумаешь что-то не то — сломаю ещё и челюсть, так и знай.       С этими словами Лили повернулась на каблуках и быстрым шагом двинулась к выходу из квартиры, но Гонард успел поймать краем глаза тень улыбки на её смущённом лице — и улыбнулся в ответ.