Театр одного актёра

      У Гонарда с матерью было негласное правило — комнаты не запирать, а то мало ли, что может произойти. Вдруг кто-то упадёт, не сможет встать (чем старше становилась мама, тем выше была вероятность такого события), понадобится помощь, а комнату не открыть? Можно, конечно, вызвать слесарей, но когда они ещё приедут… Свою же комнату Гонард не запирал частично из солидарности, частично из-за того, что причин особых не было — мама и так всегда стучала, прежде чем зайти.       А ещё из-за того, что это навевало неприятные воспоминания.       Они тогда жили в квартире, совсем не похожей на шикарные апартаменты в ЛилиМу Тауэрс — вдвоём они едва там помещались, и маме приходилось спать в гостиной. Гонарду было даже немного стыдно, что целую комнату (хоть и самую меньшую из двух) мама отвела ему одному, но женщина была непреклонна — подростку необходимо личное пространство, свой безопасный уголок, так все психологи пишут. Гонард не спорил — он очень скоро понял, что и в этой, незнамо какой по счёту, школе он не приживётся, что соседи косо на них смотрят, а мать на новой работе откровенно загоняют. Ему действительно нужен был свой уголок — чтобы было где поорать в подушку и врезать кулаком в стену, так, чтобы аж штукатурка осыпалась. При матери он бы в жизни не стал подобное вытворять — а в одиночестве и не такое можно, только потише, чтобы мама не слышала и не волновалась. Про удар можно будет потом соврать, что уронил гирю, например.       Дом тот был жутко старым и трещал по швам. Облезлым было всё — обои в квартире, оставшаяся от предыдущих хозяев люстра, циновка на кухне и белая дверь комнаты Гонарда, на которую тот кривовато приклеил постер с Гоку из «Драгон Болла». Замок на двери тоже был в ужасном состоянии — он часто заедал и требовал с каждым разом всё больших усилий при повороте. Благо, Гонард сам с каждым прожитым годом становился сильнее, и с замком они находились, можно сказать, в состоянии перманентного спарринга. Так вот, однажды замок победил.       Гонард в то вечер был дома один — маму вызывали работать в ночную смену, она оставила сыну парочку дельных указаний и ужин в холодильнике, но предупредила, что будет дома не скоро. И всё равно Гонард не удержался, запер дверь перед тем, как расплакаться, уткнувшись в футон — это было уже скорее привычкой, чем необходимостью. Последними словами он крыл школу, одноклассников, соседей, себя, своего отца и снова себя, потому что мама была ни в чём не виновата — это она тут страдала из-за него, работала на износ, а он не мог принести домой даже хороших оценок, не то что денег. На кастинге, ради которого пришлось сегодня пропустить последние уроки, его опять окунули в грязь и посоветовали «с такой рожей» пойти лучше попробоваться в музей на роль питекантропа — это было бы даже забавно, если бы парень не возлагал на этот кастинг столько надежд. В такие минуты казалось, что больше кастингов в его жизни не будет — вообще ничего хорошего больше не будет, это конец, финиш, и даже еда уже не утешит… Кстати, о еде, надо посмотреть, что там на ужин, раз уж, вроде как, выплакался.       Вытерев красное от слёз лицо простынёй и обильно высморкавшись, Гонард подошёл к двери и привычным жестом провернул замок — а тот не сдвинулся с места. Повернул ещё раз. Подёргал ручку. Забарабанил кулаками в дверь. Попытался выбить плечом, как в фильмах — только плечо зря отбил. Гонард потом и сам не смог объяснить, почему его грудь вдруг сковал такой дикий страх быть запертым — это была его комната, ему ничего не угрожало, и он не умер бы от голода до прихода мамы. Возможно, он просто испугался, что боги наказывают его — ведь, пока он истерил, у него промелькнула мысль о том, как хорошо было бы остаться в этих четырёх стенах навсегда и больше не позориться. Став реальностью, однако, эта мысль перестала быть столь привлекательна.       Этот неприятный инцидент, стоит сказать, пошёл Гонарду скорее на пользу — с тех пор он никогда больше не позволял себе впадать в отчаяние и дверь в свою комнату не запирал.