Театр одного актёра

      Для того, чтобы уснуть, Гонарду хватало малого — достаточно было зарыться во что-нибудь тёплое и слушать монотонный, успокаивающий звук. Именно из-за этого он любил поспать во время длительных поездок — стук колёс и ритмичные покачивания неизменно убаюкивали. Иногда ему становилось сонливо от одного взгляда на поезда — настолько силён был ассоциативный ряд. Ещё сонливость навевал ему вид и запах сена, и на это тоже были свои причины.       Назвать то строение фермой, а его бывших хозяев — фермерами, язык бы не повернулся — это была скорее избёнка с пристроенным к ней хлевом, покосившаяся от долгих лет без какого-либо ухода. Таков был деревенский обычай: если семью изгоняли, их жилище считалось гиблым, и трогать его никто больше не смел. Из опустевших домов выносили самое ценное, забирали скот, иногда даже снимали особо красивые сёдзи, а брошенный дом так и оставался стоять неприкаянной сироткой посреди своих жилых собратьев. Даже деревенские мальчишки по ним не лазили, разве что кидались камнями в провалы окон. Именно за это Гонард и любил заброшенную ферму — он мог наконец-то побыть один.       Мальчик прекрасно понимал, что отец будет ругаться, если узнает, что тот нарушает деревенские запреты, но его это не пугало — отец и так постоянно кричал и замахивался на него здоровенной лапищей, чуть что. Мама в такие моменты уводила Гонарда в свою комнатушку и долго сидела с ним рядом, прижимая к себе, пока отец не успокоится. Гонард отчётливо помнил, как сильно билось мамино сердце сквозь тонкую ткань кимоно, как сильно пахло от неё страхом, печалью и чем-то ещё — возможно, медленно зреющей решимостью. Тогда он ещё не знал, какие мысли и планы вынашивала мама долгими бессонными ночами; его мир был неизменен и состоял из отцовских упрёков, скудной безвкусной еды, игр с самим собой и, если уж не повезло попасться деревенским мальчишкам, издёвок и тумаков — они были, все как один, крупнее и злее него, и у них было негласное разрешение родителей, не видевших причины жалеть «убогого». Единственным местом, где не кричал отец, не плакала мама и не бродили, как тени, рогатые дети с палками, был заброшенный хлев, где пахло гнилым сеном, где было мягко и тепло, а стены и крыша скрипели, напевая о чём-то своём.       Гонард проскальзывал в щель между стеной и покосившейся дверью (он был единственным из всех детей деревни, кто бы пролез), пробирался сначала на ощупь, потом, привыкнув к темноте, быстро и бесстрашно; темнота не пугала, она была другом, временно прячущим у себя ненужного деревне ребёнка. Сено быстро набивалось в рукава кимоно и за пазуху, щекотало нос, оставалось в волосах, но к этому никто приглядываться не будет — мало ли, где мальчишка извалялся. Гонард прокладывал себе дорогу, будто был кротом, роющим тоннель — его задачей было добраться до противоположной стены, где сено было навалено выше всего. Там, зарывшись в него почти с головой, мальчик рассеянно глядел на синее небо сквозь дырявую крышу, пока глаза не начинали слипаться, и постепенно падал куда-то глубоко, в тёплый, пахнущий сеном сон, где было одиноко и хорошо, где мама улыбалась, а отец и рогатые дети куда-то исчезли.       Просыпался он обычно уже к закату. Разминал затёкшие руки и ноги, потягиваясь, как кот, широко зевал, нехотя выбирался из тёплого плена сухой травы — нужно было идти домой, пока мама не начала переживать. Дома приходилось запихнуть в себя ужин — маленький Гонард этого терпеть не мог — и устроиться поскорее спать рядом с мамой. Сон по ночам обычно не шёл. Иногда Гонард доставал из своей заначки кусок мела и грыз его, иногда просто прислушивался к маминому дыханию, а иногда напрягал воображение, чтобы снова представить, что спит среди мягкого сена, никем не видимый, никем не гонимый. Была у него ещё одна фантазия, странная и волшебная — мечта о мире за пределами деревни, о котором шёпотом рассказывала мама, когда отца не было дома. Мире, где у детей нет палок и рогов, где мясо едят не сырым, где зимой дома может быть также тепло, как летом. Они убегут в этот мир вдвоём, обязательно. Гонард верил и засыпал.