Everything or Nothing

      И это забавно, как вы можете закончить именно там, где начали, но каким-то образом оказаться за миллион километров от этого.       Или, ещё лучше, при разнице, которую может изменить всего один год вашей жизни.       Потому что, спустя один двадцатичасовой полёт на самолёте и много отходняка от смены часовых поясов позже, Дазай оказывается в баре.       Университетское заведение, расположенное недалеко от центра города в Осло — то, что наполнено голосами толпы, смехом, запахом дешёвого пива, принимая какую-то инди-рок-группу, о которой он никогда не слышал, играющей так громко из динамиков, что Дазай чувствует эхо в своих ногах.       Та сцена, которую вы ожидаете увидеть в фильме, одна и та же сюжетная линия, которую крутят снова и снова.       Парень видит девушку в переполненном помещении, начинает играть идеальная песня, они встречаются в середине и бум, магия.       Но жизнь Дазая никогда не была точно похожей на кино.       Он смотрит туда, где закрывает их счёт, и видит мальчика, стоящего возле одного из бильярдных столов, допивающего своё пиво. Низкий, стройный, его густые, медные волнистые волосы собраны в беспорядочный пучок и убраны с лица. Тёмно-зелёная фланелевая рубашка, рваные серые джинсы и мягкие кожаные ботинки.       И он улыбается.       Не какому-то другому парню, не в этот раз, а прямо ему.       Когда Дазай впервые начал смотреть на Чую — по-настоящему смотреть на него, — он начал считать веснушки на носу того, прикидывая, как много он сможет сосчитать, прежде чем рыжий заметит, что он смотрит. Теперь он с каждым разом насчитывает всё больше, и ему начинает казаться, что он никогда не достигнет их конца.       Дазай кладёт чек, пересекает комнату, наблюдая, как улыбка Чуи становится всё шире, когда он подходит ближе.       — Рассчитался? — Чуе практически приходится кричать, чтобы его услышали сквозь музыку.       Дазай протягивает руку, осторожно заправляя выбившуюся прядь волос за ухо своего возлюбленного.       — Ага, — он тоже повышает громкость голоса, наклоняясь ближе, чтобы Чуя мог слышать. — Не хочешь выйти? Здесь довольно шумновато.       Чуя протягивает руку, ловит его собственную, переплетая их пальцы вместе.       — Звучит неплохо.       Вот так они, спотыкаясь, выходят через боковую дверь и оказываются в переулке снаружи, музыка эхом отдаётся за ними, пока дверь не закрывается, запечатывая звуки барабана и смех внутри.       — Хочешь вернуться в отель? — начинает Чуя, потирая руки с лёгкой дрожью. Сейчас всё ещё лето, но это также Норвегия.       Дазай не отвечает сразу, задумчиво подняв голову к небу.       — ...Осаму?       А затем Чуя поймал себя на мысли, что находится в том же положении, что и раньше.       В переулке возле бара, внезапно прижатый спиной к кирпичной стене. И он может смутно вспомнить, как выглядел Дазай тогда, но это не имеет ничего общего с тем, как тот выглядит сейчас.       Растрёпанные волосы, тёмные глаза, медленная игривая улыбка, от которой у Чуи слабеют колени...       И с чужими руками на стене по обе стороны от головы Чуи, подросток чувствует себя почти окутанным им.       Он ожидает, что Дазай поцелует его, отпустит какую-нибудь смущающую шутку — что угодно, но...       Но он этого не делает.       — ...Что такое?       Есть тысяча вещей, которые Чуя ожидал бы услышать от него, тысяча вещей, которые Дазай хочет сказать, так долго хотел, но он никогда не был храбрым.       Но в какой-то момент, если вы достаточно потеряете, достаточно пострадаете, достаточно изменитесь, даже то, чего вы так боялись, то, что вы никогда не думали, что сможете сделать...       Внезапно это всё становится лёгким.       — Выходи за меня.       Чуя фыркает, предполагая, что это какая-то шутка, но взгляд Дазая серьёзный, и выражение его лица не меняется.       — Я... Что?       Дазай не против повторить.       — Я говорю, — он наклоняется, их дыхание смешивается в морозном ночном воздухе, — Выходи за меня.       — Я... — бормочет Чуя, его лицо краснеет, сердце колотится в груди — слава богу, что есть кардиостимулятор, потому что иначе он подумал бы, что это приступ, — ты хочешь, чтобы я, я—       Смех рокочет в груди Дазая.       — Да, ты.       — ...вышел за тебя?       — Я спрашивал не с иронией, дорогой.       Глаза Чуи огромные, и он никак не может связать слова воедино.       — Я... мы... нам по девятнадцать лет!       Голова Дазая медленно наклоняется в сторону.       — Ты думаешь, что будешь чувствовать другое, когда тебе будет двадцать пять?       Ну, нет...       Сердце Чуи подпрыгивает.       Нет, не будет.       — Это... у тебя просто... вчера был очень травматический опыт, и... тебе не следует принимать никаких важных решений—       Поцелуй, который дарит ему Дазай, медленный, глубокий, тот вид расплавляющих разум объятий, которые делают Чую таким слабым, вздыхая напротив чужого рта, его руки скользят вокруг шеи Дазая, пока их губы двигаются вместе.       Когда Дазай отстраняется, он прижимает их лбы друг к другу, позволяя их дыханию выровняться, прежде чем он снова заговорит.       — Я знал, что ты так скажешь, но я уже давно об этом думаю.       Чуя практически задыхается от этого, его пальцы сжимаются на спине пальто того.       — И если ты мне не веришь, — настаивает Дазай, перемещая одну руку со стены на лицо Чуи, поглаживая его по щеке. — Я спрошу тебя ещё раз утром.       Чуя чувствует, что готов упасть, потому что это нечестно.       — И на следующий день.       Дазай продолжает, его большой палец скользит по челюсти Чуи, по его нижней губе, мягкая плоть опускается под прикосновением, дрожа от эмоций.       — Я буду спрашивать каждый божий день.       — Я—       — И мне всё равно, где мы находимся. Или что мы делаем, — Дазай однобоко улыбается, как Чуя всегда любил, даже когда делал вид, что нет. — Учишься ли ты играть на тубе ради моей карьеры исполнителя польки... — это вызывает сдавленный смех, — или поддерживаю ли я тебя в твоей следующей подпольной бутербродной группировке—       — За-заткнись—       — Для меня это не имеет значения, потому что если ты рядом, я дома.       Ох.       Чуя смотрит на него, приоткрыв губы, широко раскрыв глаза... И когда он снова смотрит на Дазая, он просто знает.       — Да.       Затем они снова целуются, цепляясь, яростно, запутавшись друг в друге, и когда пьяная группа студентов, спотыкаясь, проходит мимо, Дазай не отскакивает.       Он держит его намного крепче.       Когда они наконец отрываются друг от друга, Чуя готов снова предложить вернуться в отель, на этот раз с совсем другими намерениями, но —       — По-моему... мы проезжали мимо церкви по дороге сюда.       — Т-ты имеешь в виду... прямо сейчас? — запинается Чуя, пытаясь разобраться в происходящем.       Улыбка Дазая перехватывает дыхание, и впервые за столько лет он улыбается не только глазами.       — Романтический конец фильма, помнишь?       И в этом есть что-то киношное — бежать по улицам города, которого ты никогда не видел до этого дня, рука об руку с парнем, в которого ты влюблён, останавливаясь, чтобы неистово целовать друг друга под нишами и в переулках.       До этого дня Чуя никогда не задумывался о браке. Честно говоря, он бы сказал вам, что никогда не думал, что доживёт до этого.       Если бы у него было время, чтобы представить себе это, он не думает, что мог бы предположить, что это произойдёт в полночь, в Норвегии, едва в состоянии держать свои руки подальше друг от друга достаточно долго, чтобы бедный священник мог закончить речь...       Но он не хотел бы ничего менять, ни за что.       — У вас двоих есть какие-нибудь клятвы?       Они оба делают паузу, глядя друг на друга.       — ...Я обещаю смотреть столько фильмов Миядзаки, сколько ты захочешь?       — О, я думаю, ты можешь пообещать что-нибудь получше.       — Что?!       — Пообещай больше никогда не называть меня хоббитом!        — Чего? Ни за что!       — Я не прошу многого, придурок!       — Я могу опустить прозвище с тряпичной куклой, но это моё последнее предложение!       — А если я откажусь? — священник не говорит ни слова по-японски, но он понимает, что подростки, похоже, торгуются.       — А что ты мне пообещаешь, а?       — Всегда мириться с твоим херовым поведением, окей?       — То есть как сейчас?       Но, в конце концов, их настоящие клятвы несколько более сентиментальны.       Любить друг друга. Полностью. Безусловно.       Это самое простое обещание, которое Дазай Осаму когда-либо сдержит.

__________________________

      В Токио, недалеко от района Икебукуро, находится кладбище. Пышные, ухоженные деревья раскинуты над головой — весна приносит цветение сакуры, а с осенью под ногами появляются листья десятка разных цветов.       Есть одно место, на первый взгляд безобидное, которое всегда любили местные кошки — потому что на нём почему-то всегда оказывается солнечное пятно.       Оно всегда тщательно подметено, цветы никогда не увядают, и каждое воскресенье приходит молодой студент университета, чтобы принести ещё.       Он опускается на колени, произносит небольшую молитву, а после устраивается с книгой. Его дедушка всегда говорил ему, что он может сделать больше, быть больше, и что если ему не нравится конец его истории — тогда, возможно, он должен попытаться написать свой собственный.       Ода Сакуноскэ время от времени задаётся вопросом, понравилась бы ему эта версия.       Когда он наконец отправляется в путь, то всегда оставляет две вещи: открытку и фотографию, которые пополняют растущую коллекцию.       На первой — самой старой и самой потёртой — художник изобразил маленькую деревушку, залив и горы, выступающие на заднем плане, с надписью "Норвегия" большими жирными буквами.       | Оджи-сан,       Оказывается, северные сияния на самом деле не переоценивают. И они отлично подходят для медового месяца! Я знаю, что папа с ума сойдёт, но не то чтобы я могу устроить тебе сердечный приступ, да?       Кроме того, если чиби решит бросить меня и забрать всё до последней копейки, думаю, ты согласишься, что я, вероятно, заслужил это.       ...Мне бы очень хотелось, чтобы ты мог побывать здесь.

— Осаму

      И приложена фотография — на ней они вдвоем, закутанные в снежное снаряжение, и Дазай прижимает большой, неприятный поцелуй к щеке Чуи, такой, что вы можете почти услышать через фотографию, и Чуя явно пытается оттолкнуть его, но он улыбается так широко, что это просто из вредности.       Северное сияние так ярко сияет над головой, но золотое кольцо на пальце рыжего, кажется, привлекает больше внимания.       Рядом ещё одна открытка, на этот раз из Швейцарии, с изображением городка, расположенного в Альпах, с видом на озеро.       | Оджи-сан,       Опять же, я снова говорю тебе первым, потому что уже слишком поздно, чтобы заставить тебя упасть замертво от шока, но знал ли ты, что татуировки охренеть как больно делать?       Кстати, папа воспринял новость о "побеге возлюбленных" довольно спокойно. Вероятно, потому, что был в довольно хорошем настроении. Элис родилась 25 августа, и она так прекрасна, ты бы обожал её.       Или... наверное, обожаешь. Ведь никто никогда не исчезает по-настоящему, верно?

— Осаму

      На фотографии, помещённой вместе с ней, видно, как оба мальчика победоносно (и измученно) стоят на вершине пешеходной тропы, Альпы выступают на заднем плане, а Ми-чан позирует на вершине скалы, задрав хвост вверх, одетая в упряжи.       И бинты Дазая и близко не доходят до запястья, а на обнажённом участке кожи, который открыт, виднеется линия сердцебиения чёрными чернилами.       Далее следует открытка из Квинсленда, Австралия — голубые воды, золотые пляжи и пальмы.       | Оджи-сан,       Сёрфинг — это не так весело, как кажется, но у Чуи вроде как получилось, сидя на вершине доски, и он был взволнован, так что я думаю, что это того стоит.       Я всё ещё звоню тебе иногда. Не нарочно, я просто... начинаю набирать твой номер, потому что хочу что-то рассказать, и забываю. Твой ящик голосовой почты полон, кстати, тебе бы разобраться с этим.       Чуя говорит, что это нормально, но... я всё ещё постоянно скучаю по тебе.

— Осаму

      На этой фотографии Дазай в блёклой гавайской рубашке — той, что несколько лет назад устроила его отцу небольшой нервный срыв в лондонском стейк-хаусе, — держит бенгальский огонь, а рядом Чуя, одетый в открытую красную рубашку и белые плавки, несколько угрожающе держа водяной пистолет.       Затём идёт открытка с надписью "Санта-Моника", с колесом обозрения, дощатым настилом и закатом на заднем плане.       | Нацумэ-сан,       Ваш внук — абсолютная угроза за рулём, вы знали об этом? Честно говоря, ему повезло, что он не имеет законного права водить машину, иначе я бы никогда не позволил ему сделать это снова—       Или, может, это к худшему, потому что он, вероятно, убьёт нас обоих?       Как бы то ни было, на этот раз я пишу вам, потому что мне нужно сделать признание, но я хочу предварить его тем фактом, что это была НЕ моя вина, потому что никто не сказал мне, что она не была стерилизована, и она хотела потусоваться с другими кошками в лагере, и—       Нет простого способа сказать это.       Ми-чан в положении.       Наверное, мы теперь оба дедушки, верно? В любом случае, у неё есть лучшая медицинская помощь, и она определённо будет стерилизована после этого.

— Чуя (P.S. у Осаму всё хорошо, обещаю.)

      На этой фотографии они оба прислонены к красному Harley-Davidson, Чуя сидит на сиденье, его муж обнимает его сзади, на них обоих надеты одинаковые очки-авиаторы, а за ними виднеется шоссе Тихоокеанского побережья.       (И Ми-чан, на которой аккуратно пристёгнуты защитные очки для езды.)       Самая последняя открытка из Нью-Йорка, со Статуей Свободы и Эмпайр-Стейт-Билдинг на заднем плане.       | Оджи-сан,       Мы возвращаемся домой через несколько недель — прошло уже пять месяцев, и оба наших отца говорят, что мы должны провести настоящую церемонию, но если ты спросишь меня, я не думаю, что мы сможем превзойти ту, которая у нас уже была.       Мне трудно поверить, что прошло почти семь месяцев без тебя. И я знаю, что ты, наверное, скажешь что-нибудь тупое о том, как летит время, когда тебе весело или что-то такое, но...       Это тяжело. Бывают дни, когда я всё порчу. Но я стараюсь.       В большинстве случаев я очень счастлив. Думаю, это заставило бы тебя гордиться.       Я надеюсь на это, во всяком случае.       С Новым годом, оджи-сан.

— Осаму

      На прилагаемой фотографии они изображены в центре Таймс-сквер, в больших блестящих очках "2022", с конфетти, струящимся позади. И поцелуй, который они разделяют — это такая близость, которую можно почувствовать даже через поблёклую, слегка помятую фотографию.       Они все аккуратно выложены у подножия могилы — потому что по какой-то причине ветер, кажется, никогда не беспокоит их.       Солнечный свет мягко струится сквозь листву, кошки дремлют под ним, а река мирно течёт на заднем плане.       Это спокойное место — то, где можно наконец отдохнуть.       Надпись на могильной плите гласит:

«Слова предназначены не для того, чтобы сотрясать воздух, они способны привести в движение куда более значительные вещи.»

— Нацумэ Сосэки.

__________________________

      Чуя Накахара начал 2021 год с разбитым сердцем, влюблённый в своего лучшего друга, неуверенный в том, что у него будет ещё один год.       Чуя Дазай начинает 2022 год с изменения перспективы.       — Чт... Что это за песня, которую они играли? — мямлит Чуя, спотыкаясь в коридоре — не пьяный, правда, но очень навеселе от выпитого шампанского. — Что-то о... старых товарищах или что-то в этом духе?       — "Auld Lang Syne",— объясняет Дазай, покрасневший и разгорячённый, нащупывая свою ключ-карточку.       (п.п. старое доброе время)       — "Old Young Time"? — Чуя посмеивается, практически врезаясь в дверь только для того, чтобы в конечном итоге прижаться к ней, вздыхая от удовольствия, когда губы Дазая прижимаются к его губам.       — По-моему это... шотландский? — ключ скользит по сенсору с тихим звуковым сигналом.       — М-м-м... — он берёт чужую нижнюю губу между зубами, посасывая, пока губы Дазая не раскрываются шире, пользуясь возможностью попробовать его на вкус. — Мне нравится.       — Ну конечно, — фыркает Дазай, пинком захлопывая за ними дверь, и они перемещаются к кровати.       — Я серьёзно! — пыхтит Чуя, не в состоянии звучать настолько расстроенным, когда он падает на матрас, слегка подпрыгивая от отдачи. И когда Дазай не оказывается немедленно на нём, целуя его, он дуется, глядя вверх, чтобы понять, в чём проблема. — Что?       Дазай смотрит на него сверху вниз, на то, как рыжие волосы разметались по матрасу под ним, глаза такие голубые, даже в тусклом свете городских огней, проникающих через окна.       Он тянется рукой вперёд, осторожно вытаскивая нитку конфетти из волос своего мужа, и когда он-таки наклоняется, чтобы поцеловать его, это так медленно, так мягко, что Чуя почти теряет чувство времени, все осознанные мысли, потому что это похоже на то, как будто Дазай выцеловывает воздух прямо из его лёгких.       Их одежда не задерживается надолго — не тогда, когда они оба так сильно натренировались в том, чтобы раздевать друг друга, — и, возможно, имя "Бейонсе" произносится между фырканьем смеха, но оно быстро прерывается стонами, когда определённый кое-кто оказывается привязанным к изголовью кровати.       Интенсивная физическая активность, м?       Но когда Дазай сверху него, внутри него — Чуя чувствует себя настоящим. Он чувствует себя желанным. Он чувствует себя живым.       И когда Чуя прижимается к нему, выдыхая его имя, умоляя о большем, даже когда он практически плачет от напряжения —       Впервые в жизни Дазай Осаму действительно чувствует себя "счастливчиком".       Когда они закончили — Чуя потный, у него всё ноет, он тщательно измучен, и пока Дазай протягивает руки, чтобы развязать его, втирая обратно немного кровообращения в чужие запястья, он полушёпотом произносит:       — С Новым годом, Чуя.       И Чуя, вместо того, чтобы сказать это в ответ, нечётко говорит:       — Люблю тебя, 'Саму.       Их обратный рейс в Токио через три дня.       Они не знают точно, что будут делать, когда вернутся туда, но там есть квартира, в которую они могут переехать, котята, для которых они могут найти дом, даже если Чуя настаивает, что они должны оставить одного.       Дазай не торопится выяснять это, но он знает, что бы они ни делали, это того стоит.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

      — Дазай-сэнсэй? — рыжий тормозит посреди вращения на кресле, его нога цепляется за стол, чтобы остановиться.       — Простите, не могли бы вы повторить вопрос?       Репортёр снова заглядывает в свой блокнот, едва не роняя ручку, когда листает свои заметки.       — Я... э-э, я спрашивала... прототипы ваших персонажей из реальной жизни... когда-нибудь чувствовали неловкость?       — О, ну... — Чуя бросает взгляд на плакаты, развешанные по стенам его кабинета. Реклама кинематографической работы "Dead Apple" наиболее заметна — это был один из их бестселлеров, — и Чуе немного слишком нравится дизайн Дазая, который он ему разработал. — Мой муж немного самодовольничает по этому поводу, а мой деверь всё ещё немного раздражён тем, что я его убил.       — А вписывать себя в историю?       — Ну, — Чуя фыркает, — Я не так уж много в ней участвую.       К большому огорчению фанатов, но эй.       — Большое спасибо, что уделили мне сегодня время! У меня остался всего один вопрос.       — Конечно, — Чуя кивает с облегчением, потому что это была чертовски долгая неделя, и он готов вернуться домой. — Что там?       — "Bungou Stray Dogs"... что вы хотите, чтобы люди узнали из этой истории?       Чуя делает паузу, оглядывая девушку, пока обдумывает вопрос.       — ...Полагаю, о личностном росте.       — О?       — Что независимо от того, что ты думаешь о себе, того, что ты сделал — ты можешь измениться. Даже если это трудно.       Она заканчивает записывать это как раз в тот момент, когда Чуя поднимается на ноги, протягивая ей руку для рукопожатия.       — Спасибо, что пришли сегодня.       — Спасибо, что согласились дать интервью, и поздравляю с наградой! — она вежливо кланяется, прежде чем уйти, и Чуя тянется за своей шляпой и пальто.       Сотрудники окликают его и говорят, чтобы он хорошо провёл выходные, когда он шагает по офисам, и он говорит молодым мангакам, чтобы они действительно возвращались домой в разумное время, но они почти никогда не слушают.       Чуя и Дазай много переезжали, когда только вышли замуж — одно из преимуществ быть молодыми и свободными, — но как только Чуя подписал контракт с журналом, они в конечном итоге поселились в Йокогаме на постоянно.       В основном потому, что Чуе нравится тот факт, что тут немного менее переполнено, чем в Токио, но также —       — Папочка!       Школьный округ великолепный.       Чуя почти падает, когда маленький мальчик сталкивается с его ногами, и протягивает руки, чтобы подхватить его. Шуджи, вероятно, достаточно взрослый, чтобы садиться на поезд домой самостоятельно, как делают другие дети, но...       Паранойя Рембо немного заразна, окей?!       — Как поживает мой милый малыш? — говорит Чуя, целуя сына в щёку, а тот в ответ крепко обнимает его.       — Устал, — бормочет он, вполне довольный тем, что отец несёт его на станцию. — Сегодня они заставили меня играть в кикбол.       — Кто?       — Мои друзья! — восклицает он, будто это какое-то великое предательство.       С самого рождения он был похож на маленького клона своего отца — копна волнистых тёмных волос и большие карие глаза, на которые Чуя никогда не мог заставить себя сердиться.       — Они заставили тебя?       — Да!       — Как подло.       — Я знаю!       Чуя держит Шуджи рядом с собой в поезде, одной рукой прижимая того к бедру, а другой держа рюкзак. Мальчик не говорит много, довольствуясь тем, что дремлет, и кроме того...       Взгляд Чуи задерживается на передней части отсека, где двери ведут в следующий вагон.       Отец Шуджи всегда был тихим во время поездок на поезде.       Чуя заставляет его идти самостоятельно, когда они достигают своей остановки — что приводит к небольшой серии жалоб, — но это всегда, кажется, исчезает, когда они достигают входной двери, и тот бежит, чтобы найти Дазая.       — Папа!       Чуя снимает пальто и вешает его у двери. Награды выстроились вдоль стен — некоторые из них с работы Чуи, другие с релизов альбомов. Осаму немного менее осторожен со своими наградами, используя Грэмми в качестве пресс-папье на своём столе.       Одна награда, однако, занимает более высокое почётное место, чем другие.       Его первая пластинка, ставшая платиновой, висит в рамке прямо у лестницы, с выгравированным внизу названием.

[ Всё или Ничего ]

      Чуя останавливается на мгновение, смотря на неё и слыша, как на заднем плане Шуджи разглагольствует о кикболе, а его отец приглушённо сочувственно восклицает в ответ.       Так много может измениться за год — ещё больше за пятнадцать.       Сейчас Чуе столько же лет, сколько было его матери, когда...       Его пальцы чуть сильнее прижимаются к стеклу.       С тех пор у него случались приступы, но с возрастом они становятся всё реже и реже. Мори говорит, что отчасти это связано с тем, что чем дольше пациенты с синдромом Чуи живут, тем меньше вероятность появления у них симптомов.       Но, по словам всех участвующих, степень выздоровления рыжего была впечатляющей.       Раздаётся слабое мурлыканье, и между его лодыжек трётся оранжевый полосатый кот, мяукая, пока Чуя не сдаётся, протягивая руку, чтобы почесать его за ушками.       Ми-чан не стало шесть лет назад, но у котёнка, которого они подарили Ацуши, появился свой собственный выводок три года назад. И Дазай настоял, чтобы они взяли мальчика, чтобы им больше не пришлось пристраивать очередных пятерых котят.       С тех пор Арахабаки (в народе ласково именуемый "Баки") живёт с ними.       — Привет, приятель, — Чуя опускается на корточки, протягивая руку, чтобы погладить его как следует, что кот охотно принимает. Это забавно, потому что рыжий никогда по-настоящему не считал себя кошатником раньше, но с тех пор, как Нацумэ...       Дазай говорит, что это смешно, даже суеверно, но...       Чуя всегда настаивает на том, чтобы в доме был кот или кошка.       И тут он чувствует знакомое тепло на затылке, лучи послеполуденного солнца проникают в окно, его сердце чуть-чуть подпрыгивает.       И рядом ощущается знакомое присутствие.       Чуя поворачивает голову, наблюдая, как солнечный свет струится в окно, Баки утыкается носом в его ладонь, и у него немного перехватывает дыхание.

// «Никто никогда не исчезает по-настоящему.» //

      И именно в такие моменты, когда он один — даже если Чуя никогда серьёзно не бывает один — он шепчет одни и те же слова, каждый раз.       — Спасибо.       — Эй, заюш! — он вздрагивает, когда муж зовет его из гостиной. — Требуются твои навыки в построении крепостей из подушек!       — ... — Чуя медленно, прерывисто выдыхает, выпрямляясь и следуя за чужим голосом. — Звучит довольно серьёзно!       Завтра Хэллоуин, и поскольку они проведут вечер, выпрашивая конфеты, муж Дазая любит проводить ночь перед этим, смотря фильмы ужасов.       Шуджи никогда не возражает. Честно говоря, у ребёнка стальные нервы, это странно... Но это потому что Чуя, даже будучи тридцатичетырёхлетним мужчиной, всё равно цепляется за него и кричит, как маленькая девочка. Каждый раз.       Они оказываются в небольшом гнезде из одеял, подушек и мягких игрушек Шуджи, сгруппировавшись перед экраном телевизора с попкорном, и это всегда заканчивается тем, что муж и сын Осаму отключаются напротив него.       Но он никогда не против.       Он относит их обоих в постель — сначала Шуджи, осторожно укладывая его и оставляя ночник включенным. Он удостоверяется, что у того есть плюшевый Тоторо в руках, просто чтобы мальчик не закатил истерику, когда проснётся утром и обнаружит, что его нет.       А затем он относит своего мужа в их комнату, отвечая на искажённые сном вопросы того так хорошо, как только может, и слегка будит его, чтобы почистить зубы перед сном, потому что знает, что Чуя разозлится, если он этого не сделает.       Когда они оказываются в постели, а Чуя лежит на нём, и они оба медленно засыпают, Дазай чувствует, как пальцы рыжего сжимают его рубашку, прямо над сердцем.       — Осаму?       — М-м?       Эти пальцы сжимают ещё сильнее, а Чуя прижимается ближе, закидывая одну ногу ему на талию.       — Я рад, что мы были соседями по комнате.       Дазай фыркает, испытывая нежность и смущённость от этого воспоминания, его пальцы путаются в волосах Чуи.       — Откуда это взялось?       Чуя слабо улыбается напротив его груди.       — Просто подумал об этом.       — ... — лицо Дазая прижимается к его волосам. — Я тоже рад.       Было время в жизни Дазая, когда он думал, что не способен быть в отношениях. Когда он отчаянно влюблялся в любовь всей своей жизни и продолжал фиксироваться на всех вещах, которые он не мог дать ему.       Песни о любви. Поцелуи под дождём. Бежать через весь аэропорт.       Он говорил себе, что это потому, что он недостаточно хорош, или потому, что просто не знал, как, но в любом случае он знал, что Чуя заслуживает большего.       Но дело было не в том, что он не мог сделать этих вещей, а в том, что Дазай считал, что он сам не заслуживает их.       Он просыпается утром один, что не является чем-то необычным — в субботу Чуя обычно выползает из постели рано, чтобы посмотреть раскадровки.       Но когда Дазай идёт на кухню, чтобы приготовить себе утренний чай, он обнаруживает, что Чуя уже там.       Сидит за кухонным столом, одна нога подтянута к груди, волосы собраны в беспорядочный пучок, ноги голые, и он одет в одну из рубашек Дазая.       Чуя поднимает взгляд от утренней газеты, в руках у него уже зажата кружка с чаем, и...       На пальце поблёскивает обручальное кольцо.       Жизнь не всегда справедлива. В одно время она отнимает у тебя слишком много времени. В другое — оставляет тебя сломленным, искажённым, говорящим себе всё то, чего ты не заслуживаешь, и...       Ты чувствуешь себя потерянным.       Но иногда, если тебе повезёт, и ты встретишь нужного человека...       — Утречка, Осаму.       ...он найдёт время, чтобы научить тебя любить себя.