Сгусток событий

Соня проснулась неожиданно рано, едва начало светать, словно кто-то толкнул её в бок. Приведя себя в порядок, она тихонько прокралась в большую комнату и, онемев, застыла на пороге. Федя и Сева, трогательно прижавшись друг к другу, полностью одетые в обнимку лежали на диване. Голова певца покоилась на плече таксиста, руки Феди бережно обвивали тонкую фигуру Старозубова. Парочка мирно посапывала в предрассветных сумерках. Сказать, что Соня была удивлена — ничего не сказать. Она никак не ожидала ничего подобного и теперь обалдело таращилась на спящих мужчин, нежно обнимающих друг друга. Тем не менее это выглядело так мило, от Феди с Севой веяло такой нежностью, что Соня растрогалась. И моментально ей стало неудобно — не от того, что она буквально застукала, как оказалось, влюблённых, а потому, что поняла, с чем было связано напряжение между Севой и Федей — они оба просто-напросто приревновали друг друга к ней, а она, такая-сякая, торчала тут и мешала им объясниться, чуть не поссорила окончательно. Нет, определённо, нужно уходить… Проснувшись несколько часов спустя в Севиных объятиях и потратив ещё некоторое время на то, чтобы понежиться на не особо удобном, впрочем, диване, целуясь с обретённым возлюбленным, Федя обнаружил на кухне записку, написанную чётким «учительским» почерком: « Дорогие Федя и Сева. Простите, что я ухожу, не попрощавшись. Я безумно благодарна вам обоим за всё, что вы для меня сделали. Не волнуйтесь за меня, пожалуйста, со мной всё будет хорошо. Надеюсь, мне удастся когда-нибудь снова с вами встретиться. Будьте счастливы. Ваша Соня»

***

Лёша чувствовал себя по-настоящему счастливым. Нежась в уже расстеленной мягкой белоснежной постели, пахнущей французскими духами, глядя в окно, за которым раскинулась тёмно-синий катамарановский вечер, вдыхая запах Ольгиных волос. Сама Ольга полулежала, прижавшись спиной к его груди, запрокинув голову на Лёшино плечо. — Мы с ума сошли, — шептала она, дотягиваясь губами до его подбородка. Лёша улыбнулся, целуя округлое, не покрытое покрывалом плечо. — Почему? Ты всё ещё… из-за возраста? Оль… — О Господи, — выдохнула Оля, смеясь, ловя его губы губами, — Что твой отец скажет? — Какая разница? — Лёша удивлённо отстранился, — Ничего. Какая ему разница… Ольга вновь вздохнула. — Ладно, не буду больше… как Ирина говорит, мозги тебе сверлить. Ты же останешься? — А можно? — Я тебя никуда не отпущу… Подкрепив обещание долгим тягучим поцелуем, Ольга слегка отстранилась и, поколебавшись, спросила: — Лёш… Этот человек, с которым встречался Григорий… Альберт Зурабович, — она ощутила, как напрягся Лёша, но всё равно продолжила, — У тебя с ним какие-то проблемы? Что он от тебя хотел? Алексей осторожно отстранил Олю, сел на кровати, несколько раз с силой провёл ладонями по своим и без того взъерошенным волосам. Оле стало немного не по себе, но, раз начала, надо идти до конца. Она чувствовала, что дело серьёзное, что этому мальчику, в которого она неудержимо влюблялась, нужна помощь… Она села рядом с ним, обняла за плечи. — Лёш… Что-то случилось? Я могу помочь? Он молчал, глядя перед собой. — Если это не моё дело… Но… Я же вижу, это серьёзно… — Оль, не надо… Я… Знаешь, я пойду… Лёша стремительно поднялся и начал одеваться. Ольга, непонимающе хлопая глазами, наблюдала за ним с кровати. — Лёш, прости… Я тебя обидела? Я… что-то не то сказала? Лёша! Она не выдержала и вскочила, подбежала к нему, обхватила ладонями лицо, которое Лёха норовил спрятать и с ужасом заметила намокшие ресницы. — Ну прости, прости… Не уходи, пожалуйста… — Оль, я не могу… Ты не виновата… Мне не надо было, наверное, приходить… Ольга замерла посреди комнаты, прижимая покрывало к груди. Хлопнула входная дверь, на лестнице раздались быстрые шаги. Судорожно вытирая позорно намокшие глаза рукавом пиджака, Лёша нёсся по улицам, чувствуя себя хуже некуда — трусливым, гадким, грязным. И как он только осмелился прийти к Ольге, к этому ангелу, к этой королеве, самой прекрасной женщине из всех, кого он знал, после того, что позволил сделать с собой… Это всё равно, что саму её подложить под эту мразь… Это даже хуже… Алик был прав — он, Лёша — грязная шлюха, пользованная подстилка… И он осмелился прикоснуться к Ольге, к её белоснежной коже, целовать её, заниматься с ней любовью… Лёша ненавидел себя, даже больше, чем Альберта. Подавив слабость достать из кармана пистолет, Лёша выудил телефон — до загородного дома «Рукавов» можно было добраться только на такси.

***

Даша вольготно растянулась на изрядно измятой постели, перевернулась на живот и положила подбородок Грише на плечо. Стрельников, глядящий в потолок, казался ей подозрительно печальным. Деликатно прикоснувшись к его плечу губами, Дарья привлекла внимание серо-стальных глаз, судя по туману в которых, их обладатель витал мыслями где-то далеко. — Всё хорошо? Гриша улыбнулся, вернул поцелуй и вежливо кивнул. Даша перекатилась на бок, облокотившись на подушку. — Неправда… Я же вижу — как повинность отрабатываешь, хоть и нравится. — Почему? Всё в порядке… — Не нравлюсь совсем? Гриша вскинул брови, провёл пальцами по Дашкиному румяному личику. — Нравишься, почему… — Да ладно, я вижу… Я что, тебя у кого-то ворую? Гриша улыбнулся — выражение ему понравилось. — Тебя что-то гложет, — продолжила Даша, — Как будто чувствуешь себя виноватым перед кем-то за то, что спишь со мной. Слушай, — быстро добавила она, в ответ на его напряжённое молчание, — Если я лезу не в своё дело, скажи мне заткнуться… Ты влюблён в Ирку? Вопрос Гришу удивил, поэтому ответил он не сразу. Перевернулся на спину, задумался. — Почему ты так решила? — с улыбкой спросил он; странно, но Дашкины слова не отзывались в душе никакими неприятными ощущениями, да и вообще с Дарьей, как оказалось, можно не только веселиться в постели, но и поговорить по душам, — Знаешь, нет… — Знаешь, верю, — в тон заявила Даша, — Иначе ты не стал бы отвечать. Мне показалось… А ты любил когда-нибудь? Любил… Жену, да? Гриша медленно повернул голову, сверкнув на Дашку своими красивыми глазами. — Всё, заткнуться? — с готовностью уточнила та. Гриша хмыкнул. — Мне иногда действительно необходимо поговорить… о таком, — решил он, — В Натку я был скорее… влюблён. Даша притихла — она умела слушать. -…с самого детства, со школы. Я, наверное, сам виноват, что не смог её полюбить… Привык, принимал, как должное, не заметил, как стал отдаляться… Мой брат её любил, — добавил он помолчав, — По-настоящему… Я так не смог. — Но однажды смог? — скорее утвердительно, очень тихо спросила Даша, — Другую? — Другую… Уточнять она не стала. — Ты не думай, что я с тобой сплю, потому что ты здесь самый главный, — сообщила она, немного помолчав, — Ты мне правда очень понравился. Я надеялась, что действительно влюблюсь… Я никогда не влюблялась, — весело пояснила она, — А так хочется! — Извини. — Да ты ни при чём, — отмахнулась Дарья, — Это со мной, наверное, что-то не так… — Время не пришло, — предположил Гриша. Даша хихикнула. — Ну да, — саркастически согласилась она, — Тридцать два года ждала, ещё подожду. Странно… Мне показалось, вы с Иркой… — Марк, — лаконично пояснил Стрельников. — Ну да, ну да… Как будто тебя это остановило бы… — Ну хорошо, — Грише отчего-то было неимоверно легко разговаривать с Дашей о самых интимных, самых сокровенных вещах, — Она мне нравилась… когда-то… Но… Знаешь, до встречи с Ирой я не верил, что существует дружба между мужчиной и женщиной. — Значит, и со мной ты сможешь дружить? — Даша хитро прищурилась, — После того, что мы с тобой тут обсудили, мы сможем только дружить. — Хорошая ты девчонка, — Гриша ласково провёл рукой по её волосам, Даша довольно мурлыкнула. — Только давай так, — добавила она, потеревшись лицом о его плечо, — Во-первых, не будем больше спать по дружбе — так и быть, переживу, хотя это было круто. И во-вторых, не будем всё это драматизировать… Я продолжу искать… А ты… Тебе точно не надо поговорить о ней? Ну, о той, которую любил? — Даш, извини… — Всё, всё, поняла, прости! — Дарья звонко чмокнула его в щёку, — Да, ещё… Я сейчас никуда не поеду, переночую у тебя, по-дружески, да? Гриша расхохотался, притянул Дашку к себе, поцеловал в макушку. — Спи, друг. Ему было неимоверно легко — и в то же время изнутри кололо то, что, как ему казалось, похоронено навсегда.

***

— Ты же снова не исчезнешь… блин… как тогда? Настя и Яшка за вечер успели не только дважды подряд насладиться друг другом, но и проголодаться, найти на кухне несколько картофелин, успевших зацвести глазками, и полбанки солёных огурцов и сварганить из этого приличный ужин под оставшиеся полбутылки коньяка. Теперь парочка снова забралась под одеяло и после непродолжительной, но жаркой постельной битвы кемарила в обнимку. — Не волнуйся, не исчезну, — Настя чмокнула кавалера в губы и в нос, — Номер мой у тебя есть, где ты живёшь, я знаю… После того, что ты мне тут сегодня устроил, грех не повторить… Наутро Настя действительно не стала уходить по-английски, быстро собравшись, толкнула Шершня в бок. — Меня на работу вызвали срочно, — бодро проорала она любовнику в ухо, — Я там тебе яичницу намутила… Только она подгорела немножко, ничего? Давай, я позвоню… Сонный Яшка притянул её, целуя, не открывая глаз, и снова завернулся в одеяло. На столе белела записка с номером телефона квартиры Насти и Даши.

***

Придумать продать серёжки — дело нехитрое, придумать, где именно их можно продать — уже сложнее. В паре ювелирных магазинов, на которые набрела Софья, не занимались скупкой украшений. В захудалом ломбарде злая тётка потребовала паспорт, которого у Сони с собой не было. Позорно сбежав оттуда, девушка, шугаясь проезжающих мимо машин и особенно — милицейского УАЗика, добрела наконец до крупного рынка. Вид разномастных палаток, ларьков и крошечных магазинов приободрил Соню. В огромной пёстрой толпе можно было легко затеряться, зажав серьги в кулачке, воровать у Соньки больше было нечего, поэтому сновавших тут и там цыганок и прочих попрошаек она не боялась, а кроме того, в этом месте наверняка можно найти человека, занимающегося скупкой, не требующего при этом документов. Удача улыбнулась Софье почти сразу. Спрятанный в углу одной из линий рынка грязно-белый ларёк завлекал покупателей самодельной витриной, с разложенными на ней яркими пластмассовыми серьгами и браслетами и блестящими стеклянными бусами. Заглянув в ларёк, Соня увидела грузного лысого мужчину в потрёпанном спортивном костюме. — Здравствуйте. Не подскажете, где здесь скупка? — Что у тебя? Ржавчина? — буркнул мужик. — Что? — Соня непонимающе захлопала глазами. Мужик хмыкнул. — Золотишко, говорю? Я принимаю, — он ткнул в небольшую подушечку в углу, на которой красовались несколько обручальных колец, одно — с крупным красным камнем, пара порванных цепочек, три пары безвкусных серёжек, две разномастные серьги без пар и большущая, явно очень старая брошь, — Какая проба? Соня помялась, зашла в киоск и разжала кулачок. Серёжки тускло сверкнули камнями. Мужик приподнялся со своего стула, подошёл ближе. Соне стоило определённых усилий, чтобы не попятиться. Продавец сдвинул брови, поднёс руку Сони ближе к своим глазам, внимательно разглядывая камушки. — Стекляшки? — недоверчиво прогудел он, глядя на Соню, сморщившуюся от неприятного прикосновения, исподлобья. — Нет… Бриллианты, в белом золоте. Мужчина глухо расхохотался. — Брешешь! — выплюнул он, — Ещё скажи — английской королевы цацки. Рубль, так и быть, дам. За твои красивые глазки. — Это правда бриллианты, — повторила Соня. — А ну дай, — мужик взял одну серёжку, с нажимом провёл по оконному стеклу — и обалдело уставился на чёткую белую полосу, оставленную камнем. — Ни хера се… Где спёрла? — отмер мужик, забирая вторую серьгу и тщательно разглядывая камни сквозь потёртую лупу. — Нигде! Это мои! — оскорбилась Соня. Мужик закряхтел. — Рассказывай! Твои… Чё, на дозу не хватает? Или родакам на бутылку? Не бреши, что бабкины, новые совсем, модные… С однокашницы сняла? Или сумку у фифы какой сорвала? Соня от возмущения даже не сразу смогла вклиниться в этот монолог. — Да вы что!.. Да я… Я не воровка! Я в жизни чужого не брала!.. — Да не ссы, — заржал мужик, — В первый раз всегда стрёмно. Пообтешешься ещё, смотри, чтоб за руку не схватили только. — Отдайте, — мрачно попросила Соня, вытянув руку за серьгами. — Сказал — рубль, за красивые глазки, и ещё один за труды накину, так и быть, — продавец, не глядя на Соню, сунул серьги в карман спортивок, — Дуй давай отсюда. Соня ошарашенно посмотрела на две замусоленные бумажки, небрежно брошенные мужчиной на столешницу. — Отдайте, это мои серьги, — тупо повторила она дрожащим голосом, — Я в другом месте продам. — Чё ты продашь? Никто у тебя краденое не купит, — отрезал мужик, — Шуруй, сказал, а то ментам тебя сдам! У Сони брызнули из глаз слёзы. — Как вы можете, — всхлипывая, выдавила она, не трогаясь с места, — Это моё… Это подарок… Отдайте, пожалуйста!.. — Оглохла, что ли? — мужчина набычился и, видя, что Соня не собирается уходить, схватил её грубо за плечи и вытолкнул из ларька. Та заскулила и мигом получила весомый подзатыльник. — Проваливай, — буркнул вслед продавец, — Чтоб не видел тебя тут больше. — Я на Вас жаловаться буду, — пискнула Соня, от шока даже не вытирающая слёз, обильно и безвольно стекавших по её щекам, — В милицию… — Я тебя щас!.. А ну вон пошла! — рявкнул мужик, — В милицию… Кто тебе поверит? Соня внезапно поняла, что он прав. Она никто и звать её никак. И жаловаться ей некому. Рыночная толпа не обращала на происходящее ни малейшего внимания. Был бы у неё хоть кто-то, кто мог за неё вступиться… Роман бы от этого урода мокрого места не оставил. От мысли о муже Соне стало совсем худо. Нет, Роман не станет за неё заступаться, он сейчас, наверное, в ярости ищет саму Соню, и, если найдёт… — Ты ещё здесь? Ментов звать? — донеслось из ларька. — Я никуда не уйду, — Соня не узнала свой голос, — Верните мои серёжки. — Ах ты сука, — взбешённый хозяин ларька с треском вывалился наружу и схватил не успевшую отпрянуть Софью за шкирку, — Ментов не боишься, может, так поймёшь? Не дожидаясь удара, Соня заверещала, кажется, на весь рынок и прикрыла голову руками. — Чего буянишь, уважаемый? — Э… э… Доброго денёчка, — надтреснуто поздоровался продавец, не отпуская Софью, но ощутимо ослабевая хваткой, — Да… вот… Шпана всякая шляется… Не то угашенная, не то пьяная… Проваливай, убогая! — шикнул он Соне в самое ухо. Та наконец открыла зажмуренные со страху глаза — перед ларьком маячили трое смуглых мужиков в цветных рубахах, двое высоких и стройных, один — прямо-таки необъятных размеров. При них была бесформенная чёрная спортивная сумка. «Крыша… Это его крыша, — сообразила Соня, — Цыгане». От Романа она знала, что одна из действующих в городе группировок имеет прямое отношение к табору, кажется, раскинувшемуся где-то у черты Катамарановска. — Он забрал мои серьги, — вылетело у Сони, — Я продать пришла, а он отобрал… Пусть отдаст. — Да врёт она! — горячо запротестовал продавец, — Откуда у неё может быть что-то… такое… В ментовку хотел сдать, буянит тут… Вали отсюда! — злобно зашипел он. — Я не вру, — Соня вся сжалась от страха, но выхода не было — без серёжек и денег, которые за них можно было бы выручить ей не было пути никуда, — Они у него в кармане… — Врёшь, сука обдолбанная, — зарычал продавец, с размаха ударяя Соню по шее ребром ладони. Софья вскрикнула, покачнулась, чудом устояв на ногах, и почувствовала чью-то крепкую руку на плече. Один из цыган, высокий, худой, крепко удерживал её за плечо, внимательно всматриваясь в Сонино заплаканное лицо. Глаза у цыгана были огромные, неестественно зелёного цвета, окружённые длинными прямыми ресницами. — Выверни карманы, гаджо, — приказал он негромко, так, что у Сони не осталось сомнений по поводу того, кто у них главный — вовсе не здоровый тип, как она подумала сначала. Продавец завертелся на месте, затравленно глядя на цыган. — Вы что… Вы же ей не верите? — промямлил он, стремительно теряя краски лица. — Карманы, — ровно повторил главный цыган, не отрываясь от лица Сони, замершей, как кролик перед удавом. Тихонько скуля и матерясь сквозь зубы, продавец вытащил на свет божий Сонины «гвоздики». Здоровый цыган передал их главному. — И когда же ты планировал за них отчитаться? — ровно спросил тот, зачем-то прикладывая одну серьгу к уху дрожащей Сони. — Я бы сказал! — заорал продавец, — Сразу! Я же… — Ты уже сказал, что серёжек у неё не было, — отрезал цыган будничным тоном, от которого кровь стыла в жилах, — А потом что? Переобулся бы? Или прикарманить хотел? Нехорошо врать, гаджо. Почему не заплатил чаюри? — Так… Это… — бледного продавца не слушался язык, — Она ж… спёрла их… Куда ей деньги?.. Я дал деньги… ей… — Сколько он тебе предложил? — ласково спросил цыган у Сони. Та с трудом сглотнула. — Два рубля, — прошелестела она, — Отпустите, пожалуйста, мне больно. Цыган нахмурился, словно что-то припоминая, и вдруг, приблизив лицо к девушке, произнёс: — Софья?.. Сонька едва не потеряла сознание. Она тоже вдруг узнала этого цыгана — он действительно был главарём ОПГ, или, как там у них — барон, кажется?.. Соня видела его единожды и мельком — на дне рождения Романа. Цыган сидел с краю стола в компании своих соотечественников и нескольких парней в ярких олимпийках. А он, значит, жену виновника торжества запомнил. Да настолько запомнил, что узнал без косметики и вечернего платья, остриженную, зарёванную, в простом спортивном костюме… Ну, раз он знакомый Романа — дело худо. Если цыган с Малиновским в хороших отношениях, барон просто выдаст Соньку мужу, а если наоборот в контрах, то, скорее всего, станет шантажировать ею, а значит, Соня доставит мужу новые неприятности и новый повод её ненавидеть… Цыган тем временем, не подозревая, какую бурю вызвал в душе Сони, бросил через плечо пару фраз на своём языке, и его подельники затолкали упирающегося продавца в ларёк. — Ты ведь Софья Малиновская, верно? — уточнил он, внимательно разглядывая побелевшую Соньку, — Возьми, это твоё. — Спасибо, — пискнула та, пряча злополучные серьги в карман олимпийки. — Что с тобой случилось? — цыган не отстранялся и не спешил снимать руку, унизанную кольцами и браслетами с Сониного плеча, — Почему ты в таком виде? Где твой муж? — Отпустите, пожалуйста, — взмолилась Соня, пытаясь вывернуться из цепких пальцев цыгана, — Мне нужно идти… Из ларька не спеша вылезли двое соплеменников барона. За их спинами маячил продавец — с подбитым глазом, струйкой крови, стекающей с уголка губ, с расквашенным носом. Цыгане обменялись с главным несколькими фразами на своём языке, после чего барон решительно взял упирающуюся Соньку за руку и повёл прочь. — Отпустите, — ныла Софья на одной ноте, — Куда Вы меня ведёте? Ну отпустите, пожалуйста… — Не отпущу, пока не расскажешь, что случилось, — ровно ответил цыган, ловко лавируя между многочисленных посетителей рынка, — Почему ты продавала серьги? — Деньги нужны, — буркнула Соня, поняв, что вырваться не удастся. Цыган удивлённо присвистнул. — Не знал, что Романэ разорился, — иронично заметил он. Соне понадобилась пара секунд, чтобы понять, что Романэ — это её муж. — Он не разорился, — мрачно сказала она, уворачиваясь от несущейся мимо девицы в форменном фартуке и одним ботинком в руке, — Я от него ушла… Вы ведь… дружите? — она бросила взгляд на невозмутимого спутника, — Не говорите ему, пожалуйста, что видели меня. — Выходит, не ушла, а сбежала, — пропел цыган, подтаскивая Соню к тёмно-зелёной машине, стоявшей у самого входа на рынок, — Поссорились? — Знаете… Не Ваше дело, — осмелела Соня и тут же прибавила, — Извините. Цыган смерил её странным взглядом. Наконец Соня могла как следует его рассмотреть. Он был очень высоким, с неё ростом, немного сутулился, каштановые волосы уже сильно тронула седина, несмотря на то, что сам барон был довольно молод — лет эдак на двенадцать старше Сони и на столько же моложе её мужа. Зелёные глаза, очерченные густыми ресницами, казались нарисованными и смотрели внимательно, изучающе. — Ты права, — произнёс он наконец, — Но я вижу, что тебе нужна помощь. Романэ мне… не чужой, а значит и ты тоже. Поехали. — Куда? — Соня даже не заметила, как цыган отпустил её руку, сам уселся на водительское сидение и галантно приоткрыл дверь у пассажирского. — Не волнуйся, — ровно добавил он, — Если не хочешь, чтобы муж знал, где ты — он не узнает. Садись. В голосе цыгана было нечто такое, что убедило Соню покорно усесться на пассажирское сидение — не из-за страха, не повинуясь грубой силе. Она невыразимо ясно услышала желание помочь ей, и не потому, что Малиновский был бы благодарен — не то за поимку, не то за заботу о жене — а именно оттого, что она… не чужая, своя, жена… друга? Коллеги? Партнёра? Цыган завёл мотор, «семёрка» споро, дребезжа всеми частями, покатилась по дороге. — Лошало. — Что? — встрепенулась вынырнувшая из спутанных мыслей Соня. — Моё имя. Можно Лало.