Сгусток событий

— Алё, Ирина? Это Рита… Как — какая Рита? Ну, Маргарита, из милиции! Ну Вы же сами просили… Карпенко, с утра закопавшаяся в бумажках, одним глазом поглядывавшая на пейджер, разрывающийся от сообщений Насти, которая неизвестно, для чего решила держать Иру в курсе разворачивающихся в телецентре событий, где весь день брали интервью у ажиотированного Багдасарова, долго не могла взять в толк, что за Маргарита из милиции и кого из своих подопечных она умудрилась упустить настолько, что ей уже названивают «из милиции». — Ну насчёт Григория Константиновича! — проныла Ритка, уже потихоньку закипая от того, что бравого неуловимого главаря то вынь да положь — то никому не надо. — Маргарита! — ахнула внезапно «проснувшаяся» Карпенко, — Вы его нашли? Где он? — Доброе утро, — едко буркнула Рита, вертя в пальцах едва найденную в горах архивных документов визитку, которую адвокат Ирина Николаевна оставила, уходя в прошлый раз, — Нет, не нашла пока. И вам с Лёшей тоже пока не надо суетиться. Я вот что подумала. Он же сейчас у этой Алисы… — У какой Алисы? — Ирина вновь отвлеклась на пейджер — Настя сообщала, что Даша предлагает вызвать санитаров, и интересовалась, на чью сторону вставать — Дашкину разумную, Багдасаровскую лихую или журналистскую — униженную и оскорблённую. — Ну Вы чего? — снова заканючила Ритка, — Алиса, ну его эта… Которую он искал. Из-за которой всё… — Стой! — рявкнула Ирина, отшвыривая надоедливый пейджер вместе с Настюхиными глупостями (а всё, что касалось Марка, Ирина с недавних пор считала глупостями), — Я помню… Он что, нашёл её?! В смысле… Она в Катамарановске? Он с ней? — Ну… Он приходил — её искал. А она до этого приходила — паспорт восстанавливать. Вы не знали, да?.. Ох… Дяде не говорите только. — Хорошо, хорошо, Рита, только не тяните резину! — Жилина вздохнула. — Ну короче я Григорию Константиновичу сказала, где её найти можно, и он ушёл. И не приходил больше. Так что вот… Да, они съехали из… Оттуда, где она жила, короче. Только не спрашивайте, где! Там всё так запуталось, прямо как в сериале… — То есть Гриша сейчас с этой Алисой? — Ирина пыталась переварить информацию, которую вывалила на неё Рита, — Ты уверена? — Да уверена, уверена, — с неудовольствием подтвердила Рита, — Мне друг сказал. Алиса у него жила, потом этот ваш пришёл… Григорий Константинович. Они помирились, и он её увёл. А куда — неизвестно. Так вот! Я чего звоню-то! Паспорт-то! — Что- паспорт? — не поняла Ирина и вдруг заорала, — Рита! Ты умничка! Когда она придёт?! — В следующую пятницу. Только, это… — Нет, не волнуйся, ни дяде, ни кому-то другому не скажем, — заверила Ирина, — Спасибо огромное! — Да не за что… — С меня причитается. — Ой, я Вас умоляю… Сбросив звонок, Ирина моментально связалась с Лёшей и обрисовала тому ситуацию. Лёха вяло поугукал, но согласился не предпринимать никаких активных телодвижений на предмет поисков отца. — В пятницу скатаемся к милиции, — тараторила Ирина, накручивая телефонный провод на палец, — Наверное, придётся весь день продежурить, мы ведь не знаем, когда именно она за паспортом явится. Потом проследим за ней, главное — не спугнуть… Потом… Ну, поговорим с ними, обоими… Вытянув столь же вялое Лёхино согласие, Карпенко положила трубку и забарабанила по столу пальцами. Лёшино поведение в последнее время её пугало и огорчало. Естественно, Ирина сердилась и на Лёху, и на Толяна с Михой, общалась с ними холодно, но не считала, что вправе читать им нотации. Сейчас у всех в приоритете было найти Гришу, убедиться, что с ним всё в порядке, выпросить у него прощение, всё-таки Лёша был его сыном… Почти родным. Роднее родного. И то, что сейчас происходило с Лёхой, буквально разрывало Ирине, старательно прикидывающейся раздражённой и злой, сердце. Лёша почти ничего не ел, почти не выходил из комнаты, почти ни с кем не разговаривал, разве что с Ольгой, которая, каждый вечер приезжала в дом «Железных рукавов» и шла к Лёше в комнату. Сперва тот её не пускал, но Ольга была настойчива. После встреч с ней Лёша выглядел почти нормально и даже соглашался поесть. Сама Ольга потом жаловалась Карпенко: — Ир, мне страшно. Боюсь его оставлять одного. Молчит, не шевелится, не говорит… Вообще меня к себе не подпускал сначала, я так долго не могла добиться — чем я его обидела… А потом… — Рассказал? — глухо уточнила Ирина, нервно подёргивая ногой и подливая подруге чай с чабрецом. Ольга прерывисто вздохнула. — Рассказал… Сначала я его успокаивала… Говорила, что всё, что случилось до нашей встречи… что я не имею права осуждать его… что он может поделиться со мной всем, что хочет… Он тогда сказал, что Гриша тоже советовал ему… ну, поговорить со мной. Когда они ещё… когда он… Ох!.. …Лёша, мерно вздрагивая, лежал, устроив растрёпанную голову на коленях у Оли, подтянув колени к груди. В глаза точно насыпали песка, голова раскалывалась, во рту было сухо, в душе погано. И от того, что из-за него отец ушёл — навсегда, неизвестно куда. Он, Лёха сделал больно самому родному человеку на свете и теперь даже не имеет возможности попросить у отца прощения. И от того, что чувствовал сейчас, изливая душу перед Олей. Жгучий стыд. Грязь. Чувствовал себя грязным. Недостойным её. Недостойным ничего. Ольга ничего такого не чувствовала. Она чувствовала только дикий ужас, но, разумеется, старательно это скрывала. — Бедный мой, — шептала она, подобно булгаковской Маргарите, — Бедный мальчик… Как же ты натерпелся… Родной мой, ты ни в чём не виноват. Ни в чём, ни в чём… Не думай об этом, забудь! Я с тобой, я рядом, мы всё переживём… — Я убью его, — глухо произнёс Лёша поразительно твёрдым голосом, — Я должен его убить. — Лёша, нет… — Ты не понимаешь, — он приподнялся — на Ольгу взглянули сухие горящие глаза, — Папа сказал — такое смывается только кровью. Сам он больше не захочет убивать для меня… после того, что я сделал. Я должен сам. — Лёш, пожалуйста, — взмолилась Ольга, — Я прошу, не надо. Я не хочу, чтобы ты становился убийцей из-за… из-за него, из-за такого… — Может, ты ещё попросишь простить его? — зло выплюнул Лёха, не успев прикусить язык, и тут же решил, что ему всё равно, — Уходи. — Нет. — Уходи! … — Ушла? — уточнила Ирина. — Ушла, — Оля вздохнула и вновь потянулась к чашке, — А на следующий день вернулась. И опять всё сначала. — Я знаю этого человека, — вдруг сообщила Ирина, совершенно подавленная и какая-то разбитая, — Я с ним не знакома, зато знаком Малиновский. Ещё с института. Они уже тогда дружили… Надо же, я бы ни за что не сказала, что у него такие… наклонности. — Садистские? Ир, — Оля отставила опустевшую чашку, — Ты ведь понимаешь, я рассказала тебе только потому, что знаю — дальше этой комнаты это не уйдёт. — Естественно, — Карпенко чуть скривилась, — Что ты теперь думаешь? — А ты? Считаешь, насчёт «убьёт» — это он серьёзно? — Он из комнаты выйти не может, — легкомысленно отмахнулась Ирина, — Какое там «убить»! — Но потом… — Потом мы Гришу найдём, — сурово оборвала Ольгу Карпенко, — И попросим сыну мозги вправить. — Гриша тоже хотел убить этого… — медленно напомнила Оля, — Передумал… — Вот и Лёша передумает, — отрезала Ира, — Не забивай себе этим голову. Сама Ирина абсолютно против воли забивала себе голову столькими проблемами — и своими, и чужими — что впору было на стенку лезть. Во-первых, Гриша. Спасибо Рите, подсказавшей, что Стрельников с Алисой, а та в следующую пятницу явится за восстановленным паспортом. Во-вторых, Лёшин, Толин и Мишин косяк перед их главарём. Ирина ни в коем случае не оправдывала, но ребята за столько времени перестали быть чужими… Сложно… И Алису жалко, и Гришу, и… и ребят, которые посыпали головы пеплом на Ириных глазах уже который день. В-третьих, это откровение Лёши… У Карпенко голова шла кругом. Друг Малиновского, по виду — максимально адекватный человек, всегда державший пылкого и несдержанного Романа в узде, дававший дельные советы… Уму непостижимо! Все эти чужие проблемы дружно наслаивались на то, что Ирку ломало без Марка. За это она сама себя ненавидела… Нет, презирала. И раздражала. Карпенко привыкла жить разумом, а не чувствами и всегда чётко разделяла то, что ей действительно нужно и то, чего ей просто хочется. Марк попадал во вторую категорию, и ради их общего блага Ирина твёрдо решила порвать с ним. Во-первых, Багдасаров явно охладел к любовнице, привык, для него важнее всего была его работа, политика, власть, карьера. Так к чему принуждать его продолжать тянуть эту псевдоромантическую лямку? А во-вторых, Ирине гордость не позволяла терпеть чьё-либо пренебрежение. К тому же Марк, так рьяно кинувшийся оказывать знаки внимания Ольге, явно не тосковал по Ирине. Его явно задевало то, что это не он придумал расстаться, то есть Ира его вроде как бросила, а Багдасаров тоже был человеком гордым. Вот и получалось, что всем вроде как хорошо, а вроде и плохо… Марка тоже ломало, но несколько иначе. Он, хоть убей, не мог взять в толк, почему Ирина ушла. Всё ведь было так хорошо! Хотя… нет, не всё. Почти за полгода Марк так и не смог вытянуть из Ирины подтверждения того, что она к нему чувствует. Сам Багдасаров нечасто, но довольно регулярно и абсолютно искренне твердил Ирине о том, как сильно он её любит. Ответного признания так и не дождался. Это не злило, не бесило, зато вызывало недоумение, огорчение. Да, Багдасаров не понимал, что ещё ему сделать, чтобы она сказала… Это было для него важно. Иногда в голову политика закрадывалась мысль — а что, если Ирина до сих пор так и не сумела его полюбить? Тогда что всё это было? Марк вполне допускал мысль о своей неотразимости, иначе как объяснить, что Карпенко спустя несколько дней после знакомства оказалась в его постели? И это несмотря на то, что Багдасаров был тогда не президентом, не мэром и даже не рядовым чиновником, а подследственным, которому грозило пятнадцать лет с конфискацией за тяжкое преступление. Не самый лакомый кусок для роскошной женщины и известного адвоката. Однако… Вот и получалось, что Ириной овладела страсть, которая за несколько месяцев успела выветриться. А Багдасаров, очевидно, по Иркиным меркам, так и не смог эту страсть ничем более основательным подкрепить. Получается, как любовник Марк хорош, а вот как человек — не очень. И чего ей не хватало?! А Ирине не хватало собственной веры в то, что это всё серьёзно. В марковское «люблю» она никогда не верила — и сама не знала, почему. Потому что! Потому что так не бывает, наверное. Или бывает, но не с ней. Или потому, что это невозможно было проверить. А раз всё несерьёзно — значит, надо заканчивать. Рано или поздно. По её меркам, у них с Марком было уже поздно, поэтому и было так болезненно. Вроде всё логично. Вот только болезненно-сосущего чувства внутри это не купировало. Но Карпенко искренне верила, что это временно, что поболит и перестанет, что она всё себе надумала, и вообще потакать своим капризам — стыдно. Ишь, болит… Плюс ко всему Ирина не знала, как теперь общаться с Малиновским, а ехала она именно к нему. Роман уломал Карпенко по старой дружбе помочь ему с разводом. Малину не интересовали Иринины отмазки в стиле «я по уголовному праву, а не по семейному». Ирина была так загружена собственными проблемами, что даже не смогла как следует посочувствовать старому другу. Зато, уже подъезжая, твёрдо решила ни словом не обмолвиться с Романом об Альберте. — Я всё это оформлю и либо привезу на неделе, либо сам заедешь, — бубнила Карпенко, перебирая тоненькую стопку документов и делая пометки в блокноте, — Заявление подал? — Угу, — мрачно подтвердил Малина, непривычно кислый и какой-то тихий, — Давно. Там же ещё время на, сука, примирение дали… А какое тут примирение, если я её не видел ещё… Ирина, которую Роман уже ввёл в курс дела на предмет того, почему они с Софьей разводятся, сочувственно покивала. — Так чего ты тянешь? — Боюсь, — откровенно признался Малиновский, поднимая на Ирину глаза. Таким потерянным, потухшим яркого и шумного Романа Ира никогда не видела, — Не знаю, как она на меня посмотрит… Что скажет… Она, небось, давно уже с этим замутила… С цыганом… Ирина покрутила пальцем у виска. — Ты, Ром, озабоченный какой-то. Думаешь, ей после всего вот этого, больше думать не о чем? Она пятый раз за год новую жизнь начинает, какой цыган?.. Соня и впрямь о цыгане, то есть о Лало, не думала. Точнее, думала, но не в том ключе, о котором разглагольствовал Малина. Ей не давало покоя острое чувство благодарности. Поборов сопротивление бабушки Лошало, которую он называл мами, и его сестёр, Гили и Ружаны, Соня взвалила на себя немалую часть работы по дому, но ей было мало. — Ты ничем мне не обязана, — втолковывал ей Лало, возвращаясь вечером домой со своих «стрелок», сходок, и бог весть, чем он там ещё занимался, — И не думай, что у меня в мыслях, что я собираюсь потом стребовать «должок» с тебя или твоего мужа. Отдыхай спокойно. Так было и в этот вечер. С одним лишь отличием. Помимо традиционных увещеваний Лало добавил: — В понедельник будут готовы все документы. Романэ умеет договариваться — ваш брак будет расторгнут в этот же день. Соня вздрогнула и сжалась в комок на диване. — С утра я отвезу тебя в ЗАГС, — делая вид, что ничего не происходит, продолжал Лошало, — Туда же приедет твой муж, наверняка, с юристом. После нужно будет подписать какие-то бумаги… — С юристом? — эхом отозвалась Софья, которую ни с того ни с сего заколотила мелкая дрожь, — Ты… Как ты думаешь, он может… ну… Через юриста потребовать… отсудить… ну… потребовать, чтобы я вернула ему… ну, всё, что он на меня потратил за эти полтора года? Лало поднял на неё подозрительный взгляд. — Я не думаю, что Романэ на такое способен, — медленно произнёс он, — Он, конечно, человек… сложный, у него разные методы, иногда… суровые, но… С чего ты взяла, что он так тебя ненавидит? — Не знаю, — прошелестела Соня, — Мне кажется, я столько ему проблем доставила… — Неужели не было ничего хорошего? — Лало мягко улыбнулся и приблизился к дивану. Соня зачем-то поднялась. Она была на полголовы выше него. — Было. Лошало взял обе ладони Сони в свои. — Он иногда был такой хороший, — как-то жалобно и доверчиво продолжила она, — Мне иногда казалось, что он… что я… что я ему даже нравлюсь… Так ведь не может быть, да? — Почему? Как ты можешь не нравится? Вопрос, произнесённый тихим вкрадчивым голосом, вогнал Соню в ступор. — Ты красивая, храбрая, умная девушка, просто Романэ не этого от тебя ждал. — Не этого? А чего? Лало тяжело вздохнул. — Романэ очень сильно разочарован в женщинах… Не то, чтобы… Ну да ты ведь понимаешь, что до тебя он не жил монахом? От такого мужчины как Роман Малиновский женщинам всегда нужно было только одно — деньги, статус. Всерьёз связывать с ним жизнь ни одна не хотела… Я чувствую себя сплетником, — внезапно усмехнулся он. Ярко-зелёные глаза лукаво смотрели прямо на Соню, которой уже было немного неловко. — Он думал, что я тоже такая, — пробормотала она, — Он думал, что я тоже… не хотела. — Он не злится на тебя. Ему… совестно от того, как он с тобой себя вёл. Соня дико посмотрела на цыгана. У неё в голове не укладывалось — Малиновский — и вдруг — совестно. — В любом случае, ты уже в понедельник сможешь начать новую жизнь, — подытожил Лошало, чуть сжимая её ладони в своих, — Если хочешь, можешь жить здесь, сколько понадобится. В этом доме ты всегда будешь желанной гостьей. — Почему ты это делаешь для меня? В глазах цыгана мелькнула смесь растерянности и тревоги. — Странно не помочь, когда это ничего не стоит, — произнёс он куда-то в сторону. Соня старательно отловила его взгляд снова. — У тебя всё в порядке? Может, я… — В полном, — быстро заверил Лало, так быстро, что Соня моментально поняла — врёт. — Спасибо. Чуть помедлив, она наклонилась и легонько коснулась губами его щеки. Лало вздрогнул. Пару секунд они в смятении таращились друг на друга, наконец цыган произнёс: — Я боюсь, что… твой брак может надолго отбить у тебя охоту доверять кому-то… Особенно мужчинам. Тем более — охоту к каким-либо отношениям… Почему-то это звучало как вопрос. — Не знаю. Лошало пришлось запрокинуть голову, чтобы дотянуться. Соня голову низко опустила — будто ждала. Ни до Малиновского, ни после — Соня ни с кем не целовалась. Поэтому сейчас было странно и… страшновато. Поцелуй длился, кажется, вечность, поэтому подумать и оценить время было. Почему-то, когда её целовал муж (бывший, почти бывший), Соне и в голову не приходило анализировать — фейерверк в голове места для анализа попросту не оставлял. Сейчас фейерверка не было. Было нежно. Лало до сих пор держал её за руки, деликатно не решаясь стискивать Соню в объятиях. Было сладко. Соне иногда казалось, что весь дом пахнет вишнёвым табаком для кальяна, который так любил по вечерам раскуривать баро. Софью дым нисколько не напрягал — Малиновский частенько дымил, хотя всё чаще на балконе, но бывало и в доме. Однако его табак был крепким, маслянистым, тоже довольно приятным, наверное, оттого, что был качественным, дорогим — не «Беломор», который бегали смолить на лестницу Сонькины бывшие однокурсницы. Табак Лало был именно сладким, очень ароматным. Вот и губы цыгана на вкус оказались совершенно такие же, вишнёвые, с лёгкой приятной горчинкой. Было странно. Абсолютное ощущение, что Соня целует чужого человека. Нет, очень хорошего, доброго, замечательного — но всё-таки чужого. Роман в аналогичной ситуации парадоксально воспринимался целующей его Соней как родной. И это она только сейчас осознала. Целуя Лало. Вот уж действительно, всё познаётся в сравнении. Всё ли?.. Лошало мягко отстранился, хотя Сониных рук по-прежнему не выпустил. — Ты целуешь другого, Софья. Это прозвучало так странно, так сочувственно, без тени упрёка, что Соня, не задумываясь, ответила: — Ты тоже. Если бы в комнате было чуть светлее, если бы майские сумерки не сгустились так скоро, она заметила бы, как цыган побледнел. Соня и не предполагала, насколько была права.

***

К полуночи сон пропал начисто. Жила выполз на кухню вслед за Машей, которая всё-таки отыскала чёртов халат и зачем-то снова в него завернулась, плюхнулся на табуретку, сверля взглядом торчавший на плите чайник, под которым только-только вспыхнул синий цветок газа, и, поразмыслив секунду, решительно привлёк Машу к себе, усаживая боком себе на колени. Та удивлённо пискнула. Сам Жила при этом пустым задумчивым, почти невидящим взглядом продолжал сверлить чайник. Синий цветок терял очертания и расплывался. — Серёж… Ты чего? — нерешительно спросила Машка, чуть ёрзая. Понятно, что на коленях ни у кого не сидела лет эдак с пяти. Жила чуть рассеянно, но всё равно по-хозяйски провёл широкой ладонью по Машкиному боку до округлого бедра, вернул ладонь выше, на подрагивающее плечико, прикрытое хреновым халатом, а вторую ладонь положил на то же бедро, только чуть выше колена. Обвил всю Машу руками, прижал к себе. — Чё?.. Приласкать свою женщину хочу. Маша уткнулась ему в шею. Фраза ей понравилась. В ней всё было… как надо. Всё правильно. По-настоящему. Она тоже хотела. Чайник закипал восхитительно медленно. — Не хочу, чтобы утро наступало, — шёпот Маши щекотал шею до мурашек, — Оно наступит — и ты уйдёшь… — Хочешь, вечером опять приду? — Хочу. Маша подняла голову и посмотрела ему в лицо. Жила скосил глаза. Отчего-то смотреть на Машку было тяжело. Сергею вдруг стало страшно. Слишком ясно она на него смотрела, слишком чётко всё было написано на её лице. — Маш, — сурово, с досадой начал он, — Только не начинай… не говори… Не говори! — он вдруг так сильно, так по-настоящему испугался, что прижал ладонь к Машиным губам. Сильно. Он знал, что она заметила этот страх. Не могла не заметить… Не могла не сказать… Она, конечно, сказала. Иначе, по-другому, не так, как ожидал Жила. — Я буду ждать тебя. Эти четыре слова по ощущениям опрокинули его в болото. Только этого не хватало… Мало он в своей не такой уж и длинной жизни разрушил… Ещё одной жизни не хватало… — Нет! Маша даже тон не повысила. Зато паузу выдержала — будь здоров! — Я буду ждать. Жила понял — надо идти ва-банк. Иначе никак. Иначе и вправду… будет… А так нельзя. — А ты хоть знаешь, за что мне срок дали? — грубо бросил он, вновь отводя взгляд, впрочем, не снимая Машу с колен. — Расскажи. — Ну слушай, — с показной охотой, чтоб напугать покрепче. Чтоб знала, с кем связалась, — Откинулся я, значит, четыре года назад… За разбой сидел, три года дали. По глупости подставился. Вышел — меня кореш один пристроил в банду к одному… Ну ты не знаешь, был тут такой… фраер… Неплохой мужик. Пришили его пару лет назад… Неважно. Ну я в первый же день и прое…ся. Отправили к одному коммерсу на хату, разнюхать кое-чего, а коммерс дома оказался, ну я его и пришил с перепугу. Потом в тот же день в гайца шмальнул, думал, он меня со жмуром запалит… Повезло… Я этого лейтенантика в лес закапывать повёз, поленился, листьями присыпал, бросил. А он, слышь, живой оказался… Откачали потом… Только он меня всё равно запомнил, гнида. Ну, а пока я по лесам разъезжал, наших повязали. Я сунулся, шмалять начал, много ментов продырявил… И ни одного насмерть, позорище… Последним, знаешь, в кого шмальнул? Маша, бледная и накрепко стиснувшая зубы, отрицательно покачала головой. — А группой захвата брательник мой руководил, — мрачно сообщил Жила, — Ты его видела. Он тогда ещё в майорах, что ль, бегал… Ну вот, я в него шмальнул, он в меня. Обоих откачали. Меня — на нары, ему — звёздочку, за ликвидацию банды. Поняла, кого в койку затащила? Так что давай, пойду я… — Нет. Машка ни с того ни с сего вцепилась в Сергея, и спихнуть её с колен возможным не представлялось. Разве что совсем уж грубо. Но у Жилы рука не поднялась. — Как можно быть таким невезучим? — глухо спросила Маша, — Ты ведь… Ну вот ты говоришь — с перепугу, случайно… Ты хоть раз делал это хладнокровно, нарочно? Тот гаишник не в счёт. Сергей молчал, смотрел на начавший потрескивать чайник. — Молчишь? Вот именно. Зачем тебе всё это? А я знаю, какой ты настоящий. Когда бросился меня спасать — вот когда ты был настоящий. А я тебе никто… была… Когда братьев наших задержал, чтобы они не пострадали, пусть и так… Когда о дочке говоришь — вот какой ты! Живой, заботливый, любящий, смелый. Ты для своих всё-всё сделаешь, в лепёшку расшибёшься, под пулю подставишься, вот ты какой! Я же вижу! Просто тебе не везёт. Но это ничего. Я всё равно буду тебя ждать. Сергею оставалось только сказать, что он переспал с ней только от недотраха после зоны, но знал, что Маша не поверит. Или… Пока он размышлял, пялясь на чайник, Маша так храбро и неожиданно накинулась на него с поцелуем — кстати, уже довольно приличным, что все гадкие мысли тут же выветрились из его головы. — Машка… Ты чего творишь-то?.. Его трясло, как подростка впервые целующегося за гаражами, впервые тискающего тощенькую, не успевшую оформиться одноклассницу. Жар опалял щёки, губы, всё тело… Чёртов халат. — Мань, — осипшим голосом произнёс Жила, у которого в носу и глазах немилосердно щипало, — Семь лет, Мань… Забей. Найди себе мужика нормального… — Я нашла. От поцелуя в шею закатывались глаза. На плите укоризненно посвистывал чайник.