Сгусток событий

Проводив Машу на работу и пообещав прийти вечером, Жила направился к Тончику. В последний день на свободе хотелось очень многое сделать и успеть, и Жила надеялся, что Тончика он застанет дома и того не придётся вытаскивать из Полининой постели. Главарь «Штанов» и вправду был дома. Он вообще старался в последнее время пореже ночевать у любовницы, несмотря на то, что они регулярно зажимались в её кабинете. Нет, так-то ему всё нравилось. Полинка была страстной, заботливой, правда, чересчур часто «включала» хозяйку, и Тончик старательно гнал от себя странное и неприятное ощущение того, что он Полину обслуживает. — Дядь Жил, — вопрошал он, усадив того гонять чаи — для пива было рановато, — Вот то, что я с хозяйкой сплю — это ж… ну… Да блин! — Чё, не нравится? — Нравится, — угрюмо буркнул Тончик, буравя стол взглядом, — Только я себя, сука, путаной чувствую… Жила покатился со смеху. — Чё смешного? — надулся Тончик, — Она, блин, даже в постели не забывает, что она начальница! Я задолбался! Я мужик или нет? — Ну, а так-то всё ништяк? Поплыла, как я сказал? — Поплыла, ясен пень, — довольно ухмыльнулся Тончик. — И чего не радуешься? Бабу уже приструнить не можешь? Чего она тебя загоняла? Или не в кайф уже? — Да, чё-то как-то… — Тебя, блин, не поймёшь, малой, — зевнул Жила, — Нормальная баба, молодая, красивая, чё тебе ещё надо? Или ты чё, до сих пор по своей крале сохнешь, которая тебя бросила? — Да не… Тончик густо покраснел, настолько густо, что Жила насторожился. Стрематься того, что вляпался по уши в стоящую девчонку, нормальному пацану не пристало, это Жила точно знал, хотя бы по себе. Такую, как Машка, он, может быть, всю жизнь ждал и понимал прекрасно, насколько ему повезло. В то, что Маша его дождётся, он не сомневался, как и в том, что, вернувшись, станет не только самым лучшим батей — для Ритки, но и самым лучшим мужем — для Машки. По крайней мере, постарается. — Чё ты тогда хернёй страдаешь? — справедливо осведомился он у Тончика, — Любишь одну, трахаешь другую… Давно бы уже сходил помирился… Она, небось… — Он. — Чё? Кто?.. Чё?! Жила застыл, глаза его расширились. В комнате было так тихо, что было слышно, как во дворе двое ребятишек не поделили какую-то игрушку. Тончик боялся поднять глаза. Он знал — не место и не время было для этого разговора, но, во-первых, он не мог больше молчать — ему казалось, что он обманывает своего старшего друга, заменившего ему отца, а во-вторых… Ему нужна была помощь… Жила отмер минуту спустя и разразился длинной безэмоциональной нецензурной тирадой. Вздохнул, закурил, роняя пепел прямо на пол. Спустя две затяжки он опять-таки нецензурно и очень коротко уточнил у Тончика, не шутит ли тот, и, если нет, то осознаёт ли Тончик степень того, насколько Жила удивлён его словами и насколько Тончик его разочаровал. Ответа не было. Жила, всё ещё имея крайне оторопелый, даже пришибленный вид, в несколько быстрых затяжек досмолил сигарету до фильтра и рассеянно раздавил окурок прямо о стол. — Чё ты творишь? — тихо, с мягким укором подал голос Тончик. Жилу аж подкинуло. — Я — чё творю? Это ты, б., что творишь?! Ни хера, ты мне подарочек подкинул!.. …! …! Ты ж… Ты ж… Б.!!! Чем громче орал Жила, тем ниже опускал голову Толя. Он вполне допускал, что дядя Жила в конце концов полезет драться. Если только захочет марать руки о Тончика… — Мать твою… — выдохнул наконец Жила и обмяк; выдержал двухсекундную паузу и свирепо взглянул на стриженый затылок парня, — Ты же блонду свою трахаешь? Или чё? — Ну трахаю, — угрюмо подтвердил Тончик, — Да ты не понимаешь… — Так объясни, б…!!! — взорвался Жила, борясь с желанием влепить Тончику оплеуху-другую. — У меня до него баб до фига было, ты же знаешь… После него вот, Полинка… Стоит у меня на баб! Не в этом дело… А мужиков у меня, кроме него, не было никогда. И не надо… — И не надо, — эхом повторил Жила, — Ну раз у тебя после… после него на бабу встал, так что тебе ещё надо? — Да ё-моё! Чё ты заладил — стоит-не стоит! Полинка хорошая… Очень… Ну блин… Не люблю я её! — А этого своего, значит, любишь? — со злобой выплюнул Жила. — Люблю, — храбро подтвердил Тончик, пылая ушами, — И не потому, что он мужик. Потому что… Потому что это он. Мне после него никого не надо, ни мужика, ни тёлку. — Ну так херли ты тут сопли на кулак наматываешь? — взорвался Жила, — Если уж с мужиком спишь, так хоть не веди себя, как пидорас! — Так я… это… — Нет, б., это разные вещи! Можно только с бабами спать, а по жизни таким пидором быть, что руку подать будет впадлу! А ты всегда таким ровным пацаном был! Да трахай ты, кого хочешь! Ты по жизни пидорасом не будь! Сидишь, ноешь!.. Жопу в кулак — и погнал к этому своему! А если нос воротить будет — скажи, я приду и глаз ему, пидору, на жопу натяну! И тебе заодно! Усёк?! Тончик обалдело кивнул, хлопая глазами, в которых немилосердно щипало. — Ну так чё расселся?! Тьфу, б.! За…ли! Тончик подорвался со стула и сгрёб Жилу в охапку. Несмотря на перекошенное от злости лицо Сергея, его взгляд потеплел. Помедлив секунду, он обнял парня в ответ. — Не ожидал от тебя такого, — глухо пробормотал Жила, — Ладно, хрен с тобой… Любишь, говоришь?.. Мужик хоть стоящий? Тончик молча кивнул. Жила тяжело вздохнул. — Тогда вали мириться, а пошлёт — не смей ныть, понял? Всеки ему! Бабе нельзя, а тут хоть какая-то маза… Ну или как знаешь… Вот ты, блин… — Дядь Жил… Сердишься на меня? — А ты, блин, как думаешь?! Всё, забейся… Взрослый пацан, сопли развесил, как тёлка… Хоть ты и этот… Тьфу! Один хрен — будь мужиком! — Буду. — Вернусь — проверю, — мрачно пообещал Жила, отстранившись. — Спасибо. Я не знал, как ты… как тебе… Что ты скажешь, короче… — Чё я, блин, скажу, — проворчал Жила, снова закуривая, — Что тут, б… скажешь? — Мне только это важно было, — гнул своё Тончик, — На остальных насрать, главное, чтобы ты… ну… не отвернулся от меня, короче… — А чё, твои все знают? — Жила чуть не выронил сигарету изо рта. — Ну… Друзья, там, пацаны догадываются… Вроде норм им… Ну… так… А на остальных насрать! — Ну и правильно… А я, слышь… Баба у меня тут одна появилась… Эта… Женщина… Хрен знает, оценишь, нет… — Блин, дядь Жил… — А, ну да, ты ж и с теми, и с теми… — Ты, блин, всю жизнь подкалывать меня будешь?! — А ты чё думал? — Жила самодовольно ухмыльнулся, — Да… Женщина моя… Короче… Зуб даю — откинусь — женюсь!..

***

Алисе всегда было мало подушки, поэтому каждое Гришино утро начиналось с ощущения приятной лёгкой тяжести на груди или в районе солнечного сплетения, куда Алиса каждую ночь укладывала свою растрёпанную головку. Спутанные короткие волосы приятно щекотали кожу. Гриша обычно нежно запускал в них пальцы, слегка массируя, и через несколько секунд раздавалось довольное мурлыканье и девушка поворачивала заспанное лицо, щурясь со сна. Почему-то Алиса никогда не засыпала лицом к Грише. Он не думал об этом и, конечно, не знал, что за секунду до того, как повернуться к нему, Алиса, уже распахнув глаза, старательно прятала страх и тревогу, щурилась, улыбалась — лишь бы он не заметил. Поговорит с ним духу пока не хватало. Но в это утро он наконец понял, что что-то не так. — Алис, — он прикрыл глаза, ощущая её губы на своей груди, — Подожди… Иди ко мне. Подтянув девушку повыше, он внимательно взглянул ей в лицо — так внимательно, что Алиса вздрогнула, глаза её забегали. Улыбаться больше не получалось. — Что случилось? — Ничего! Она так быстро это выпалила, что Гриша ни на миг не поверил. — Ты что-то от меня скрываешь? — мягко, без упрёка продолжил он, — Что-то произошло, и ты не хочешь мне об этом говорить? Алиса виновато повозилась и, снова подняв глаза, решилась наконец. — Любовь моя, — несмело начала она, вновь целуя Гришу чуть ниже ярёмной впадинки, — Ты… Ты снова кричал во сне… Стрельников прикрыл глаза, пытаясь спокойно осознать то, что она сказала. Он кричал во сне. Даже в детстве, когда снились кошмары, маленький Гриша максимум скрипел зубами, мечась по подушке, а наутро никому об этом не рассказывал, потому что признать сон кошмаром — значит сознаться, что он тебя напугал. А бояться стыдно. Это в Гришино голову с младых ногтей втолковывали, вбивали, вколачивали. Словами, увещеваниями, кулаками. Стоп! Что значит — опять?! — Тебе, наверное, снятся кошмары, — как бы извиняясь, продолжила Алиса, — И ты кричишь… Каждую ночь… Я просыпаюсь, пытаюсь разбудить тебя, а ты не просыпаешься… Мне в первый раз было так страшно… Потом я легла головой тебе на грудь, и ты постепенно успокоился… — Почему ты мне сразу не сказала? — Я… Я не думала… Что это повторится… Ты помнишь, что тебе снится? Стрельников сел на кровати, запустил руки в волосы, потряс головой. — Нет. Алиса примостилась рядышком, прижалась к его плечу, успокаивающе поглаживая. — Гриш, — неуверенно произнесла она, — Ты не думаешь… Может быть… Может, ты просто скучаешь? Стрельников бросил на неё чуть раздражённый взгляд — он понял, куда она клонит. Алиса взгляд мужественно выдержала и продолжила: — Ты тоскуешь по сыну, по друзьям, ведь так? Ты не знаешь, как они там, поэтому тебе кажется, что им нужна твоя помощь, а ты здесь и не знаешь об этом. Может быть… — Хватит, — может, слишком резко отрубил Гриша, — Я уже говорил — такое не прощается. Они меня предали — их для меня больше нет. И меня для них тоже. — Это ведь твой сын… — Я помню, — буркнул Гриша, которому стало неудобно за свою вспышку, — А вот он однажды об этом забыл. Когда возомнил, что может решать за меня. Когда оболгал передо мной мою любимую женщину. Когда едва не убил её… Неужели ты готова его простить? Их всех… — Гриш, — за всё это время, что Стрельников вскакивал с постели, нарезал круги по комнате и наконец вновь уселся на кровать, Алиса даже не поменяла позы, только неотрывно следила за ним с каким-то только женщинам присущим состраданием, — Послушай меня… У меня было столько времени, чтобы обдумать всё… Теперь, когда ты всё мне рассказал, я понимаю… могу понять, почему они так поступили, — она обвила Гришины плечи руками, — Вам грозила опасность, и они подумали, что я… могу помешать вам… буду обузой. Они пытались защитить тебя. — Они свои задницы спасали, — жёстко перебил Гриша, повернув голову, встречаясь с Алисой глазами. — И твою, — парировала Алиса в тон. Гриша не ответил, вновь опустил голову. Девушка прижалась сильнее. — Конечно, они поступили глупо, жестоко, неправильно, — зачастила она, — Но… Гриш, у тебя ведь были до меня… ну, романы? С другими девушками? Были, конечно. И, наверное, несерьёзно? Так ведь? Вот твои ребята и решили… — Что с тобой у нас тоже несерьёзно? — глухо отозвался Стрельников. — Ну откуда им было знать… Родной мой, я сейчас так счастлива… Мы с тобой вместе, всё позади… Зачем нам держать на них зло? Я уверена, они тоже скучают, им не хватает тебя. Они ведь даже понятия не имеют, где ты и что с тобой… — Предлагаешь мне всё забыть, сделать вид, что ничего не случилось и вернуться? — холодно осведомился Гриша, выворачиваясь из её объятий, — А потом что? Ждать, когда им снова взбредёт в головы предать меня? — Они наверняка всё уже поняли, — глядя исподлобья, прошептала Алиса, которая отчего-то чувствовала себя немножко виноватой, невесть на что покусившейся, — Ты мог бы хотя бы поговорить с ними… Почему ты не хочешь дать им ещё один шанс? — Потому что некоторые этого шанса не заслуживают, — рявкнул Стрельников, — Есть вещи, которые прощать нельзя! Алиса помолчал, комкая в руках край одеяла. Наконец медленно подняла глаза и тихо сказала — Но я ведь смогла тебя простить. Гриша замер, обмяк и закрыл глаза. Ему вдруг стало невыносимо стыдно. Секунду спустя он снова очутился в Алисиных объятиях. — Они тоже тебя любят, — жарко зашептал она, — Ты им нужен. Я не хочу на тебя давить, но… — А чего тогда ты хочешь? — бесцветным голосом спросил он, — Зачем ты мне всё это говоришь? — Я хочу, чтобы ты перестал кричать по ночам. — Я подумаю… Может быть… Алисино личико посветлело. Он потёрлась щекой о Гришино плечо, оставила пару лёгких поцелуев на шее и груди, вдруг перекинула ногу через его бёдра и, ощущая Гришино ладони на своей талии, нагнулась за настоящим поцелуем.

***

Суббота началась у Ритки мрачно и тоскливо. Накануне Жилина специально профилонила и не допечатала несколько документов, чтобы назавтра, в свой законный выходной, припереться с утра пораньше в участок, где обнаружила такого же смурного дядьку. Полковник даже не поинтересовался, зачем она здесь, когда племянница, вяло поздоровавшись, плюхнулась на свой стул и включила компуктер. И так всё было понятно. Сегодня должен был явиться с чистосердечным беглый осужденный Жилин. И он явился. Дисциплинированно, к одиннадцати утра. Но не один, а за руку с незнакомой Рите женщиной — примерно своей — и Митиной — ровесницей, очень симпатичной, с длинными распущенными русыми волосами и печальным взглядом. — Вот молодец, голубчик, — ласково и немного смущённо Жилин приподнялся со своего места, автоматически нервно перебирая не глядя бумажки на столе, — Как договаривались, пришёл… Здрасте, Мария Пална. Женщина грустно кивнула и сильнее стиснула ладонь Жилы. Рита насторожилась. Очевидно, женщина не только была знакома с полковником, но и состояла в определённых… хм… отношениях с её, Риткиным, батей. Ишь, вцепилась! Чего это? Жила тем временем ласково подмигнул дочке, небрежно бросил на свободный стул тощий вещмешок и осведомился: — Ну чё, когда там за мной конвой пригонит? — Ну зачем ты так… — стушевался Митя, — Конвой какой-то выдумал… Я ж это… не это тебе! Сам отвезу. Вы тут посидите, а я в бухгалтерию — и обратно… Когда полковник скрылся за поворотом, Жила, наконец выпустив из руки ладонь приставучей… как её… Марии Павловны и повернулся к Рите. — Ритуль, знакомься, — с явной неловкостью сообщил он еле различимо, — Это Маша, моя… мы… она… Так и не справившись, он обречённо махнул освободившейся рукой и добавил: — Маш, это Рита, дочурка моя. — Добрый день, — прошелестела тётка. Ритка скривилась. — Добрей бывало, — буркнула она, выбираясь из-за стола. Мария Павловна, или, как её отрекомендовал Жила, Маша, смутилась до красных пятен на щеках и, пискнув что-то вроде «Я на минутку», исчезла из кабинета. Рита же, нисколько не тушуясь своей грубости, подошла наконец к отцу и уткнулась в его плечо лицом. Жила неловко, но, как мог, нежно провёл мозолистыми ладонями по Риткиным плечам и спине. — Чё, взревновала? — лукаво шепнул он, — Не ревнуй. Мамка твоя хорошая, только нам с ней всё равно не по пути… — А со мной? — резко перебила Рита, не отрываясь, впрочем, от отцовского плеча. — Эт другое, — резонно возразил Жила, — Ближе вас с Митькой у меня всё равно никогда никого не будет. А Машка… Он замолчал. Рита покрепче обхватила его обеими руками и зачастила: — Не надо. Ты ж не обязан отчитываться… В смысле… Она же знает? И чего? Просто, ну… Ты привяжешься, а… Я не хочу, чтобы тебе больно было! — выпалила она и подняла глаза. Обидеть отца ей хотелось меньше всего, но Сергей вроде как рассерженным или огорчённым не выглядел. Даже наоборот. — Не ревнуй, — повторил он, — Тебя я меньше любить не стану. Машка, да, знает. Сказала, ждать будет. — Семь лет?! — не поверила Рита. Жила кивнул. — Не знаю… Она не обязана, канеш… Да и не будет, скорее всего… Ты, это, если что, её тоже не обвиняй. Ничего она мне не должна. Хорошая она… — А если дождётся? Жила только хмыкнул. Послышались шаги полковника, вошедшего с какими-то бумагами в руках. Следом за ним появилась и Маша. — Ну чего, хорошие мои, — пробубнил Жилин, с сожалением глядя на прижавшихся друг к другу Сергея и Риту, — На выход давайте… Ритуль, ты отдел запри, как закончишь тут… Ритка дёрнула носом и вжалась в отцовскую грудь. — Не реви, — шепнул он, — Давай… Я мало чё в жизни хорошего сделал, вот только тебя — и всё, наверное. Ты прости меня. Я, когда вернусь, мы с тобой ещё наговоримся… обо всём… Всё, чё я должен был как батя сделать, всё наверстаем… попробуем… Да? Этот, слышь, патлатый твой, нормальный же парень, да? Ты ему передай — обидит тебя — я его и оттуда достану, ага? Всё, не плачь. Люблю тебя. Футболка на Жилиной груди отчаянно намокла и прилипла к коже. Горячее прерывистое дыхание Риты, казалось, ещё чуть-чуть — и прожжёт дыру. Полковник, сокрушённо топтался на пороге, комкая злополучные документы. Маша, потупившись, кусала губы и глаз не поднимала. Жила не выдержал первым. С усилием отстранив дочку, он чмокнул Ритку в щёку, подхватил вещмешок… и замер на миг. Рита даже не успела уловить, как Маша метнулась к её, Риткиному, отцу и, ни звука не издав, повисла у него на шее. В этот момент Рита поняла необычайно чётко — дождётся. Эта — обязательно дождётся. И безразлично, что у неё там с Ритиным отцом и как они вообще сошлись… Отцепилась Мария Павловна от Жилиной шеи так же незаметно и дисциплинированно, но Риту поразило, какой бледной та была в этот момент. Митя, чуть наклонив голову, вышел. Жила, не оглядываясь, проследовал за ним. Женщины остались одни. Маша осела на стул — видно, у неё подкосились ноги, хотя бледное лицо её было спокойно. Рита, до боли кусая губы, чуть помялась и решилась: — Мария Пална… А Вы с папой… ну… Как познакомились? Ритин голос будто разбудил Машу. Останься она ещё хоть на минуту в одиночестве своего горя в тишине, с ней наверняка случилась бы истерика, как минимум. Сейчас она подняла на Риту глаза, пару раз хлопнула ими — взгляд приобрёл осмысленность, потом потеплел. — Очень… очень странно. Даже не знаю, как сказать, — Маша растерянно улыбнулась. Ритке её улыбка понравилась. Она ей что-то напоминала, только Жилина не могла понять, что. — Курьёзная ситуация вышла, — продолжала Маша, — Он… Я случайно ввязалась в одну… неприятную историю… Твой папа очень меня выручил… Он, правда, сам некоторым образом, скажем, косвенно оказался в ней замешан… — Ничего не поняла, — сообщила Рита, — Он куда-то влип и Вас впутал, а потом Вас спасать пришлось, да? Маша смущённо улыбнулась и кивнула, а у Риты в голове вдруг забрезжил свет. — Сто-ойте, — поняла она, — Это не Вас на днях похитили из-за документов? Дядь Митя с папой за Вами ездили? Вы чё, Ромкина сестра?! — Ты знакома с Ромой? — насторожилась Маша. Рита чуть со стула не грохнулась. — Офигеть! — взвизгнула она, — Ясен пень, знакома! Вы ж Варьку знаете? Ну Варю, Ромкину! — Варя? — припомнила Маша, — Это девушка из Москвы, которая пишет странные картины и в которую влюблён мой брат? Я очень о ней наслышана, только лично не знакома… — Это моя подруга, — гордо сообщила Рита, — Лучшая! А Вы, значит, с моим папой… да? Вы не подумайте, что я вдруг против… Вы же в курсе, что он… его… Короче, что нам с Вами его семь лет ждать? Машу это «нам с Вами» убило наповал. — Я уверена, Рита, — твёрдо заявила она чуть севшим голосом, — Мы с Вами дождёмся. Я понимаю, — добавила она, собравшись с мыслями, — Вы несколько предвзято ко мне относитесь… Не подумайте, что я хочу встать между Вами и Сергеем. Вы чудесная девушка, мне очень хотелось бы с Вами подружиться, тем более, что мы обе… Маша замолчала, словно не могла подобрать слова. Рита незамедлительно пришла ей на помощь. — Обе любим его? — невозмутимо подсказала она. Мария Павловна подняла на неё какой-то затравленный взгляд и кивнула. Ритка помолчала. — Вот Вы реально его столько лет ждать будете? — осторожно поинтересовалась она, — Ну ладно я, дядя Митя там… Вы несколько дней же знакомы всего… — Он то же самое мне сказал, — Маша слабо улыбнулась, — Буду, Рита, буду. — Вы так на Ромку похожи, — выдала вдруг Ритка, улыбнувшись, — Он Варьку тоже ждёт, ждёт… Ну она-то в этом году институт кончает, приедет, а Вы… Мы же будем, да, общаться? Я-то с Ромкой и Варькой дружу, а Вы… — Ты на меня не злишься? — За что? — фыркнула Жилина, — За то, что Вы моего папку любите и из тюрьмы его ждать хотите? Вы прям точно Ромка, один в один! Ну чего Вы?.. Ну бли-ин… Ну… Ой, а как Вас звать-то? Тётя Маша? «Тётя Маша», у которой потекли было слёзы, осеклась, поперхнулась и рассмеялась. — Боже, какая тётя Маша? — простонала она, размазывая слёзы по щекам, — Я умоляю тебя… Просто Маша! «А теперь — один в один Алёна», — с удовольствием подумала Рита, наливая в стакан воды из графина — у Марии Павловны — теперь просто Маши — медленно, но верно начиналась запоздалая истерика.

***

-… За что сидит? — Убийство, нападение на сотрудников… Ну, поняла… Восемь лет дали, четыре отсидел, сбежал, сейчас опять замели… Карпенко так высоко подняла одну бровь, что она едва не коснулась линии роста волос. — От меня ты что хочешь? — уточнила она. — Впрягись за мужика, — попросил Малина, — Всё оплачу. Я ему должен. — Кто такой? Из твоих что ли? Малиновский мотнул головой. — Параллельный. Ирина что-то задумчиво промурлыкала себе под нос. — Я посмотрю, конечно, — сообщила она наконец, — Ничего не обещаю… — Ир. Я ж сказал — всё оплачу. Ставку я твою знаю, все расходы… — Да оплатишь, оплатишь, — отмахнулась Карпенко, — Расходы… Микст не беру, помнишь? Ладно, сказала. Сейчас разведём тебя — и займусь. В уме Ирина держала ещё и предстоящий поход в милицию и слежку за Алисой.

***

К двум часам дня к свежеотремонтированному, выкрашенному в нежно-песочный цвет ДК начали стекаться горожане. Торжественное открытие было назначено на три, но всем было охота поглазеть на последние приготовления, пошататься по уютному скверу напротив, покараулить артистов, которые, как было обещано, должны были выступить на открытии. В первую очередь, конечно, Старозубова. Всеволод приехал много заранее, в двенадцатом часу, естественно, на такси, за рулём которого сидел Федя. Припарковавшись по просьбе Севы подальше, аж за сквером, Федя, заглушив мотор, договорил: -…нигде нет. Я уже каждый день и на вокзал заезжаю, и на станцию — никто её не видел. — А что, если Соня помирилась с мужем и вернулась к нему? — робко предположил Сева, потирая порозовевшие щёки, ещё не тронутые сценическим гримом — сказывалось подступавшее перед выступлением волнение. — Может быть, может быть, — рассеянно пропел Фёдор, — Как грится, дятел с ежом под ручку не ходят… А ты чего это — никак, нервничаешь? — Немножко, — стесняясь признался певец, опустив длинные пушистые ресницы, — Всё-таки такое мероприятие… — Севушка, да ты чего? Ты же… знаменитость такая! Тебя весь Союз обожает, не то, что город! Все только на тебя и придут посмотреть! — Вот именно! Знаешь, как бывает страшно… каждый раз… Всё думаю — вдруг голос пропадёт! Или ещё хуже — сфальшивлю! Стыд-то какой будет! Мне, знаешь, часто сон снится такой… Выхожу на сцену — зал полный, все меня ждали… Музыка начинается, я рот открываю — а звук не идёт. Все сразу свистеть начинают, ногами топать, кто-то уходит… Чем-то бросают в меня… ох… Сева спрятал лицо в ладони. Федя, слегка опешивший, быстро отстегнул ремень безопасности и вполоборота развернулся к сидящему рядом певцу. — Севушка, послушай, — негромко, но решительно начал он, — Ничего такого никогда не произойдёт… — Откуда ты знаешь? — плаксиво донеслось из-под плотно прижатых ладоней. — Знаю — и всё тут! Ты самый лучший, самый талантливый певец в стране… на всём свете! Ты столько работаешь, столько репетируешь, каждый день… Ну вот я же не переживаю, что поеду на вызов — а пассажир такой адрес назовёт, которого я не знаю! Потому что я город с закрытыми глазами объехать могу. Так и ты — тебя посреди ночи разбуди — ты любую песню споёшь так, что хоть по радио передавай! Посмотри на меня, — Федя мягко, но решительно отнял ладони Старозубова от лица певца и слегка сжал их в своих руках, — Почему ты так сомневаешься в себе? Я вот в тебе не сомневаюсь, я уверен, что ты и сегодня, и всегда будешь петь лучше всех… — Извини, я не хотел… не собирался… на комплименты напрашиваться… Я просто… Неважно! Я пойду… — Сев, это важно, — остановил его Федя, по-прежнему не выпуская тонкие пальцы певца из своих широких тёплых ладоней, — Если тебя это тревожит — это важно. Всё, что касается тебя — важно. По крайней мере, для меня. И ты для меня важен. И мне не трудно — я перед каждым концертом твоим буду тебе повторять, что ты самый чудесный и что у тебя всё получится. Потому что это правда, и… Сева, заворожённо слушавший таксиста, блестя увлажнившимися глазами, внезапно резко подался вперёд, буквально выдернув свои руки из ладоней Феди, и жадно и неловко впечатался губами в губы Феди, обхватив щёки таксиста. Подобных порывов, неудержимых и страстных, Сева тоже ужасно стеснялся, как и, кажется, всего на свете. Но как же Федя это любил!.. Каждый раз, когда Сева решался поцеловать его первым — всегда резко, точно до сих пор боялся, что Федя вдруг оттолкнёт его, словно с головой в воду бросался. У Феди в такие моменты всё вокруг переворачивалось, а сердце и вовсе делало сальто. Однако посреди бела дня, прямо в машине, в людном месте… — Севушка, душа моя, увидят… Певец чуть отстранился, пару раз хлопнул глазами. Федя понял — опасно. — Ну зачем нам эти пересуды? Тебе особенно. Ладно, я… — Я хотел… просто… Хорошо, я… я не буду… Таксист воровато огляделся — в сквере почти никого не было, пара человек бодро шагали в сторону ДК — спиной к такси. Снова повернулся к сникшему Старозубову и решительно притянул его к себе, с восторгом ощущая тонкие дрожащие пальцы, вслепую прошедшие по его спине, обтянутой кожанкой, после запутавшиеся в его, Фединых волосах, едва не сбив с головы фуражку, нежные мягкие губы певца с едва уловимым вкусом сливового варенья, которое Сева каждое утро щедро добавлял и в кашу, и в чай, и куда угодно — была б его воля (и Федино попустительство) — Сева и яичницу бы им поливал. Федя знал и обожал все его привычки, даже самые дурацкие, и каждую находил очаровательной. — Ты будешь сегодня лучше всех, — прошептал он прямо в приоткрытые Севины губы, — Ты всегда лучше всех… — Ты придёшь? — так же спросил певец, трепеща ресницами, боясь шевельнуться в Фединых руках. — Обязательно. Полгорода здесь будут — кого ещё возить в выходной день… Буду громче всех хлопать. — Я люблю тебя… Севе было страшно трудно это сказать. Он никогда раньше не произносил этих слов — боялся. Боялся, что оттолкнут, посмеются, презрительно сморщатся… Федя, наверное, прав — себя Сева не любит. Или любит недостаточно. И каждый раз, когда Фёдор уверяет его, что лучше Севы, его Севушки никого нет, Старозубов выслушивает это, не веря собственным ушам, словно это не про него. Однако не верить Феде у Севы причин не было и быть не могло, значит… Что это значит?.. — Федя собирался с духом долго — несколько секунд. По ощущениям Севы — целую вечность. Если бы Фёдор при этом ещё и убрал бы ладони с Севиного лица, Старозубов бы, наверное, умер бы на месте. Федя не убрал. И глаз не отвёл. Чуть улыбаясь — одними уголками губ, просто потому, что не улыбаться Федя Горький просто не умел — он вновь сократил расстояние между их с Севой губами, с наслаждением напомнил самому себе, насколько вкусным, оказывается, бывает сливовое варенье. — Я тоже тебя люблю.