Сгусток событий

Буквально приказав себе выбросить на время — хотя бы на время — из головы всё, что связано с семейкой Стрельниковых, а заодно и с Багдасаровым, Ирина порулила к Малиновскому. Благо тот обитал совсем неподалёку. Карпенко знала наверняка — работа — лучшее лекарство от всего на свете. Ну, или почти от всего. Вплотную заняться сейчас разводом Романа и Софьи — это было именно то, что могло помочь Ирине забыть и о пропаже Гриши, и о запутавшемся Лёше, о спятившей Даше, о коварном Альберте, о назойливо лезущем в мысли Карпенко Марке… Да, работать, работать!.. Роман встретил адвоката мрачным, угрюмым и явно с похмелья. — Пьёшь? — Пью, — подтвердил Малина, грузно бухаясь на диван в гостиной. Ирина пристроилась напротив, разложила на низеньком журнальном столике между ними документы. — Сегодня не похмеляйся. — А то я не знаю! — рявкнул Роман и яростно потёр раскрасневшееся лицо руками. Около получаса Ирина и Малиновский почти молча изучали бумаги, изредка что-то уточняя друг у друга. — Чё ты белая такая? Заболела? — Нормально. Устала. — Задолбал тебя депутат твой? Кофе сделать? — Он не мой… — Ирина потёрла лицо — один в один, как хозяин дома, — Сделай… Что, кухарку уволил? Сам кухаришь? — Новую взял. Нормальную такую тётку… Выходной у неё. Всех распустил, и завтра никого не будет… Заколебали. Один хочу побыть. — Ты извини, но тебе одному нельзя. Я даже боюсь тебя оставлять… — Ты чего, мать? — Малина осклабился, даже глаза у него еле-еле, но загорелись, — За кого меня принимаешь? Я покисну, побухаю, разломаю что-нибудь — и баста, как говорят итальянцы.Сечёшь? — Секу, — усмехнулась Ирина, — Ты молодец, ты точно справишься. Ага, спасибо… Слушай… Ты уверен, что она это всё примет? — Нет, — буркнул Роман, — Заартачится, как пить дать. Придумай, как уломать. — Охохо… Контракт заключали? — Ну. — Тащи, почитаю… — Так вот же… — Угу, — Ирина пролистала несколько скреплённых листов, убористо заполненных печатным текстом, читая «по диагонали», — Я так и знала… — Ты ж не дочитала? — А я и так знаю. В случае развода, она уходит от тебя голая и босая, как пришла. Угадала? — Угадала, — сердито бросил Малина. Фарфоровая чашечка с недопитым кофе жалобно звякнула о столик. — Если упрётся рогом и откажется, что делать будешь? — Да как она откажется?! У неё нет ни хрена… Разве что найдёт себе кого-нибудь… Ирина не выдержала и хлопнула Романа папкой по взъерошенной голове. — Когда ты хоть чему-то научишься, Малиновский… До сих пор уверен, что цель любой бабы — захомутать кого-то побогаче и потупее? — Давай, расскажи, что ты с Багдасаровым не из-за этого крутила! Карпенко посмотрела на Романа долгим тяжёлым взглядом. Малина взгляда не выдержал, заёрзал, стушевался, потупился. Воздух в комнате ощутимо накалился и сгустился. — Нет, — изменившимся голосом произнесла Ирина наконец, — Ты не поверишь — так бывает. Хотя откуда тебе знать… И Софья твоя, если бы тебя не встретила, думаю, вряд ли стала бы искать, кому повыгодней продаться. Впрочем, ты её лучше знаешь. Такая она, как ты пытаешься её… описать? — Нет. Затянувшееся молчание вновь прервала Ирина, с сожалением заглянувшая в опустевшую чашку. — Вам поговорить надо. Это твоя головная боль — как её уломать. Главное, в руках себя держи… — Не учи учёного! Ты документы прочитала? — Пф, учёный… Прочитала, забираю. Завтра в десять в ЗАГСе. Не опаздывай. Знаю я тебя… Знаешь, — Ирина обернулась почти на пороге, так резко, что Малиновский, побредший провожать адвоката, едва не врезался в неё, — Я съезжу в табор к этому твоему… Поговорю с ней… Попробую поговорить. Передать что? Роман опустил голову и несколько раз отрицательно качнул ею. Ирина понимающе погладила его по плечу и молча вышла.

***

Звонить цыганам пришлось из телефона-автомата. Ответил Ирине скрипучий молодой женский голос, хрипло и заливисто расхохотавшийся в ответ на просьбу пригласить к телефону Алексея Ренатовича. Тем не менее несколько секунд спустя Карпенко услышала уже мужской голос, бархатный и вкрадчивый, который на просьбу о разрешении приехать побеседовать любезно согласился, предварительно с кем-то посоветовавшись с кем-то — Ирина точно знала, с кем. Уточнив адрес, Карпенко отправилась в неприятный район. Когда Ирина припарковалась во дворе колоссального дома, во двор моментально, хотя и неторопливо высыпали немногочисленные смуглые личности самого подозрительного вида. Впрочем, Карпенко было не привыкать сталкиваться по работе и не с такими лицами. Ни с кем не здороваясь, она не спеша проследовала к нужному подъезду и тут же была остановлена огромным цыганом в алой рубахе. Выслушав угрожающую тираду на незнакомом языке, Ирина старательно взяла себя в руки, уняла некстати расплясавшиеся колени и вежливо сообщила, что её ожидает сам ром-баро. Цыган нахмурился, кликнул другого цыгана, посубтильнее и, очевидно, говорящего по-русски. Ирина послушно повторила свои слова. Худой цыган нахмурился ещё сильнее и угрюмо кивнул Карпенко, явно приглашая следовать за ним. Громила нехотя посторонился. Вскарабкавшись за провожатым почти на самый верхний этаж, Ирина медленно вошла в открытую цыганом дверь. В прихожей было темно. — Добрый день, Ирина Николаевна, — прожурчало откуда-то из комнаты — Карпенко узнала голос, принадлежавший барону, — Проходите. Озираясь, Ирина медленно вдвинулась в большую комнату, тонувшую в полумраке — шторы были плотно задёрнуты. — Вы всех гостей так встречаете? — Вы не совсем гость, будем справедливы. От стены слева отделилась высокая гибкая тень. Впрочем, застать адвоката врасплох хозяину не удалось. Без суеты развернувшись, Ирина нос к носу встретилась со стройным изящным мужчиной — примерно своим ровесником. — Вас не затруднит открыть шторы? Баро сверкнул зубами — жемчужными и одним золотым, — повернулся на каблуках, неторопливо, покачиваясь, подплыл к окну и одним резким, полным изящества движением распахнул шторы. Ирина невольно залюбовалась цыганом. Сейчас, в потоке солнечного света, хлынувшего сквозь хорошо вымытые стёкла, она хорошо рассмотрела не только высокую стройную фигуру баро, но и оливковую кожу, тронутые серебряной проседью каштановые волны волос, а, когда цыган повернулся к ней, — раскосые зелёные глаза. Возвращался от окна цыган долго, за это время Ирина успела подумать, что, если Софья Малиновская и впрямь не устояла перед бароном, то она, Ирина, её хорошо понимает и осуждать не рискнёт. — Эффектно, Алексей Ренатович, очень эффектно, — иронично произнесла она. — Я Вас прошу, Ирина Николаевна, — Это не моё имя, так, чтобы было что вписать в паспорт. Зовите меня Лошало. Если угодно — Лало. — Лало, — Ирина с удовольствием покатала имя барона по языку, как хороший коньяк, — Красиво. — Благодарю. Полагаю, Вы приехали не для того, чтобы обсуждать мои имена? Присаживайтесь. — Я юрист Романа Малиновского. — Я знаю, — Лало изящно, по кошачьи, развалился в одном из кресел, Ирина мягко опустилась на второе. — Я приехала побеседовать с Софьей Ивановной. — Я знаю. — Всё-то Вы знаете, Лало, — Ирина сходу раскусила явно проверявшего её на прочность цыгана, — Может быть, пригласите девушку? — Мне ведь не надо предупреждать Вас о том, что Софья очень многое пережила и что её не стоит расстраивать… — Естественно, не надо. Молчаливый зрительный поединок выиграла Ирина. Цыган с плохо скрываемым неудовольствием стёк с кресла и скрылся в соседней комнате. Минуту спустя раздалось шуршание, и в проёме возникла очень высокая и худая девушка. Ирина поднялась из кресла и сделала шаг навстречу. Девушка чуть ссутулилась и почему-то решила остаться на месте. Карпенко впервые видела жену Малиновского. Софья оказалась невероятно молоденькой и… Ирине казалось, что супруга Романа должна была быть… ну… поярче, что ли… Кроме гренадёрского роста и выдающегося бюста, откровенно говоря, Софья ничем не блистала. Напротив, Ирина даже не подозревала, что юная девушка может выглядеть так невыразительно — серые стриженые волосы, маленькие серые глаза, маленький носик, бескровные тонкие губы… И взгляд — нервный, затравленный, робкий. Завершало облик Софьи явно ношеное безликое платьице. За несколько секунд, что Карпенко рассматривала Соню, Ирине захотелось немедленно переодеть, возможно, накрасить, причесать, накормить барышню, а заодно — как следует вправить мозги. С подобным экземпляром Ирина не раз сталкивалась. Назывался он «лапша переваренная» и обуславливался хронической неуверенностью в себе. Лечился исключительно любовью. Во-первых, к самой себе, во-вторых… Ну да это приложится… — Здравствуйте, — прошелестела Соня, — А Вы… Это Вы — адвокат? — Добрый день, Софья Ивановна, — Карпенко сделала шаг вперёд и протянула Соне руку, — Карпенко, Ирина Николаевна. — Соня, — пробормотала Малиновская, явно не осознав, что Ирине известно её имя, — Я просто думала… Представляла… Извините… Сонино рукопожатие оказалось вялым и влажным. Ирина почувствовала нарастающее раздражение. Неуверенные люди, словно предлагающие окружающим пнуть их, бесили её. Старательно улыбнувшись, она указала Софье на кресло, в котором до этого сидел баро, и сама вернулась на место. — Какой Вы себе меня представляли? — ласково спросила она. Соня пристроилась на краешек кресла и сложила руки на коленях. — Я думала, что адвокат — это мужчина, — бесхитростно пояснила она, — Такой… в костюме… сердитый… неприятный… злой даже… жестокий… жёсткий, то есть… — Надеюсь, не сильно разочаровала, — Ирина скрипнула зубами, продолжая старательно улыбаться. — Нет, что Вы! Извините, я не хотела!.. — Соня, успокойтесь, всё в порядке, — Ирине вдруг стало смешно, — Я, собственно, приехала познакомиться с Вами, поболтать в неформальной, так сказать, обстановке… Софья уставилась на неё совершенно круглыми глазами. — Ага… Что Вы хотите узнать? Весь её вид, вся поза и выражение лица как будто спрашивали: «Бить будут?». «Бедная девочка», — подумала Карпенко. — Ну смотрите, — ласково начала она, — Романа Аркадьевича я знаю довольно давно, а про Вас — только с его слов… — Интересно, что он Вам обо мне наговорил, — пробубнила вдруг Соня; Ирина осеклась и с любопытством уставилась на собеседницу — любая, даже такая незначительная перемена в Софье казалась Ире разительной, — Хотя… Представляю… что Вы обо мне думаете… — А Вы очень скверно думаете о Романе Аркадьевиче, — заметила Карпенко, — Впрочем, не удивлюсь, если он давал повод… Нет, не думайте ничего такого, о Вас я знаю немного и только хорошее. Например, Роман Аркадьевич рассказывал, что Вы с ним познакомились на конкурсе красоты, который он судил. Вы ведь «Краса Катамарановска», верно? Соня слегка порозовела. — Я «Мисс Грация», — смущённо уточнила она, — Это третье место… — Солидно… — Познакомились… ну, не совсем… Он увидел меня на конкурсе… Сама того не замечая, Соня слово за слово рассказала Ирине всю историю их с Романом отношений, от диковинного сватовства в общаге училища до временной ссылки в «хрущёвке» и бегства Софьи из особняка. — Я так испугалась, — причитала Соня, — Нет, я знала, что Роман очень вспыльчивый, но таким я его никогда не видела… Знаете, когда смотришь на человека и понимаешь — покричит и успокоится. Вот он всегда таким был, я и не волновалась… Главное было ему на глаза не попадаться… Ну или наоборот, постараться успокоить. Я почему-то всегда понимала, когда стоит попробовать, а когда лучше не лезть… А в тот раз… Я сразу поняла — если он меня увидит — убьёт. Может, пожалеет потом, но убьёт… Он сильно разозлился, да? Да, я знаю, мне Лало рассказывал. Скажите, Роман правда больше не сердится на меня? Или просто успокоился, а если увидит меня, то… Ирина слушала, навострив уши, радуясь про себя, что Соня наконец-то разговорилась. — Скажите честно, — летела дальше Софья, — Вот Вы адвокат… Вы же и финансовой стороной должны заниматься… Вот Роман на меня столько потратил за это время… Он хочет, чтобы я ему всё это вернула? Карпенко аж поперхнулась. — Вы думаете, Роман Аркадьевич настолько мелочен? — Вы просто не представляете, сколько он потратил, — убеждённо парировала Соня, — Нет, конечно, всё, что он покупал — одежду, драгоценности — я всё оставлю… оставила. Но… Он хотел, чтобы я постоянно ходила в салоны красоты, на всякие процедуры, волосы там мне наращивали… и вообще… А главное — он мне такой свадебный подарок сделал! Вы себе не представляете. Это невозможно вернуть, но это столько денег… столько денег… У меня столько нет, и потом, я же не хотела, чтобы он столько тратил, мне ничего не было нужно, честно… У Ирины в голове свистел такой ветер, что она плохо отдавала себе отчёт в происходящем сюре. Изначально она думала, что найти себе более неподходящую жену у Романа Аркадьевича не получилось бы, даже если бы он очень сильно постарался. Теперь же, выслушав двадцатиминутную отповедь «Мисс Грация», Ирина со смесью восторга и ужаса убедилась, что Малиновскому в очередной раз сказочно повезло. Из кучи претенденток откопать такой алмаз, не повестись на яркие пёрышки, не иначе как чуйка у него сработала! А девку жалко. Со всех сторон крайняя. — Сонечка, поверьте, у Романа Аркадьевича и в мыслях не было потребовать у Вас какую-то компенсацию за всё потраченное… Странно, что Вы не поняли за полтора года, что господин Малиновский человек крайне щедрый, денег он практически не считает, благо, может себе позволить. Подобные широкие жесты вполне в его духе, а требовать назад свои подарки он считает низким… А можно спросить, что он подарил Вам на свадьбу? Сонино лицо разгладилось, улыбка стала настоящей, ненатянутой. — Он памятник поставил на могиле моих родителей и бабушки с дедушкой. Очень дорогой, представляете? Он, правда, спросил перед этим, что я хочу, я и сказала… Но всё равно… У Ирины ком встал в горле. Ей казалось, что она знакомится не только с Соней, но и — заново — с Малиновским. Памятник, надо же… Небось, Альберта Зурабовича припряг… — У Романа большие неприятности, да? — спросила вдруг Софья, — Ещё и со мной надо возиться… — Давайте я объясню, Сонечка, — кашлянула Карпенко, — Роман Аркадьевич попал в очень неприятную ситуацию, связанную с его бизнесом. Из вашего дома были выкрадены очень важные документы. Сейчас уже всё в порядке, но Вы должны понимать, что эта вспышка у Романа Аркадьевича… она была вызвана исключительно стрессовой ситуацией… — Вы очень хороший адвокат, — с печальной улыбкой заметила Соня. — Я сейчас говорю не только как адвокат, но и как человек, который хорошо знает Вашего мужа. Он сожалеет о случившемся… Боже, как же это ужасно звучит, — Ирина оборвала сама себя и потёрла лоб ладонью, — Извините меня, пожалуйста, я правда хочу вам помочь, и Вам, и Роману… Такая странная ситуация… — Не извиняйтесь, я понимаю, — Соня закусила губу, — Я знаю, он хороший человек… Он очень хороший, правда… На него иногда находит, но… Он чудесный. Добрый, сильный, надёжный… Просто это всё — эта свадьба и вообще… Это было так неожиданно… Я согласилась не потому, что хотела замуж за богатого! Вы не подумайте, я не такая! Просто… ну… Мне правда даже есть было нечего… — глаза Сони наполнились слезами и вмиг стали вдвое больше, — А он… Он же не так, он — замуж… И он очень хорошим мужем был… очень… Только я его боялась, — вдруг по-детски призналась Соня, — Боюсь… Даже не так… Я разозлить его боялась. Я сначала не знала, какой он и как будет реагировать… Я его пыталась не бесить лишний раз, наоборот… Пыталась… ну… быть хорошей женой… Только он, кажется… ну… — Не оценил? — подсказала Ирина. — Не… Ой! — испугалась Софья, — Я не в том смысле! Я не осуждаю! Если я ему, ну, как жена не нравилась… как женщина… Он же не виноват… Я знаю, почему он на мне женился. Ирина вскинула брови. — Он на меня какое-то имущество переписал, — печально пояснила Соня, — Так многие делают, я знаю. Это ничего, это нормально. Я сама на бухгалтера училась, так что… Ой, у Романа из-за этого никаких проблем не будет? Ну, с имуществом, которое на меня написано? Я правда ни на что не претендую! — в отчаянии простонала она, — Вы мне верите? — Сонечка, не переживайте, — Ирина осторожно взяла девушку за холодную ладошку, — Никто и не думал упрекать Вас в корысти. Просто подпишете завтра кое-какие бумаги — и всё. — Хорошо. Я всё подпишу. Такое странное чувство… — призналась вдруг Соня, — Мне так страшно снова с ним встретиться… — Вам нечего бояться, — завела старую пластинку Карпенко. Софья только головой покачала. — Я Вам верю. К тому же там будете Вы… Да? И Лало… наверное… Он сказал, что поедет со мной, это ведь можно? — Почему нет? Я вижу, вы с ним… сдружились? — Он такой замечательный, — наивно подхватила Соня, — Мне ужасно повезло, что я его встретила. Представить страшно, что бы со мной было… Нет, Вы не думайте, я… мы… Мы правда просто дружим! — она вдруг всполошилась, покраснела, даже с кресла вскочила. — Я ни в коем случае Вас не осуждаю… — Вы мне не верите? — Софья в отчаянии заломила руки и быстро прошлась до окна и обратно, — Вот и Роман тоже наверняка не поверит… Он ведь думает, что… Что я… что все… Что я ему изменяю, да? — едва слышно прошептала она. Ирину поразило, насколько чувствительно Соня реагировала на всё, что могло расстроить Малиновского. Словно она… словно ей… — Я ему никогда не изменяла. Это непорядочно и вообще… Я ни с кем не общалась, пока мы были женаты, и сейчас не хочу… не могу… не буду… «Малиновский стопудово мог», — с досадой подумалось Ирине. — Он всё равно не поверит, — Соня вдруг, точно устав, обречённо махнула рукой и рухнула обратно в кресло. — А Вам так важно, чтобы он поверил? — осторожно спросила Карпенко. Соня посмотрела на неё немного сердито. — Да, — твёрдо заявила она, — Мне важно. — Вы его любите? — Я… Что? — Соня осеклась, точно поперхнувшись. — Простите, это не моё дело. Вы и так были слишком откровенны… — Да нет, ничего, — Соня слабо улыбнулась и мигом стала вдвое красивей, — Я так редко с кем-то разговариваю вот так, запросто… У меня никогда не было друзей… В училище со мной никто особо не общался… С Романом тоже особо не поговорить… было… Вот Лало со мной разговаривает. И его сёстры. Они тоже очень хорошие. И вот теперь Вы. Мне кажется, Вы очень добрая. Вы так внимательно меня слушаете… «Ребёнок, — решила Ирина, — Совершенный ребёнок. Ну Малиновский! Связался чёрт с младенцем…» — Мне, наверное, пора, — решила она вслух, — Мы с Романом Аркадьевичем будем ждать Вас завтра в ЗАГСе в одиннадцать. Передайте Лало. — Он знает. — До завтра, Соня. Было приятно пообщаться. Софья проводила Карпенко до двери. Цыган больше так и не показался.

***

Утро выдалось издевательски тёплое и солнечное. Ирина с Малиновским приехали в ЗАГС буквально за пять минут до того, как во дворе старенького, но свежевыбеленного здания припарковалась «семёрка» Лало. Посмотрев на судорожно комкающую в руках подол платья Гили Соню, сидящую на пассажирском сидении, цыган мягко накрыл её пальцы своей ладонью. — Ничего не бойся. Он тебя не тронет. — Я знаю… Просто… — Я понимаю. — У тебя было такое?.. Когда боишься увидеться с человеком, но очень хочешь… Лало медленно отвернулся, выпуская Сонину руку, неслышно прерывисто вздохнул. — Пойдём, нас ждут. Их действительно ждали. Роман не находил себе места и огромной шумной тенью метался по чисто выскобленному коридору, то топая по лысому линолеуму итальянскими туфлями, то со всей силы шмякаясь на скрипучие, обитые кожзамом кресла. Ирина, подперев рукой подбородок, скептически наблюдала за ним искоса. Она знала — просить успокоиться бессмысленно, это Романа только распалит и разозлит. Наконец поймав взгляд адвоката, Роман злобно зыркнул на неё в ответ и грузно обвалился в кресло рядом. Она тут же поймала его ладонь и успокаивающе сжала. — Я не знаю, как я… — начал он и осёкся. Махнул свободной рукой, прикрыл глаза ладонью. По коридору к ним почти неслышно приближались Лало и Соня. Ирина чуть сжала руку Малины, то вскинул взгляд на бывшую — почти — жену, едва слышно застонал и нахлобучил спрятанные было в карман пиджака очки. Остановившись, не дойдя пары шагов, Лошало кивнул Ирине и негромко произнёс: — Бахталэс, Романэ. В ответ раздалось сдавленное мычание. Софья не проронила ни звука и стояла, переминаясь с ноги на ногу, не поднимая глаз. — Пойдёмте, нас ожидают, — Карпенко деловито вскочила, чтобы никого больше не мучить повисшей неловкостью. Чинно, гуськом все вошли в кабинет, причём Малиновский, как ошпаренный влетел туда первым и долго не мог найти себе места, а устроившись наконец на хлипком стуле, забывшись, поднял глаза и встретился взглядом с Соней. Затемнённые стёкла очков буквально спасли его — по собственным ощущениям Роман был ближе к смерти, чем тогда, на кладбище, чем во время любой «стрелки», хотя в глазах Софьи не было ни угрозы, ни ненависти — только бесконечная печаль. Развели их буквально за несколько минут. Необъятная, необыкновенно фигуристая тётушка, то и дело поправляющая старательно начёсанные крашеные кудри, торопилась ужасно, очевидно, памятуя о беседе с Ириной Николаевной и с Романом Аркадьевичем, обо всех подгонах от него, поэтому на Соню, а уж тем более на Лошало не смотрела вовсе. — Имущественные разногласия?.. — Нет, — быстро оборвала её Карпенко, шустро запихивая в свою папку выхваченные из тёткиных рук бумаги, — Мы всё обговорили, спасибо. — Кхм… — тётка на миг смешалась, — Распишитесь здесь… Соня умудрилась два раза уронить ручку. — Извините, — прошелестела она, пряча глаза. От звука её голоса у Романа зашлось сердце. Из кабинета высыпали так же гуськом. — На минуточку, — своим фирменным «стальным» деловым тоном пригласила Карпенко и первая плюхнулась на потёртое креслице у небольшого обшарпанного стола, на который тут же посыпались бумаги из папки. Роман, Соня и Лало расселись вокруг. — Так… Так… Софья Ивановна… Паспорт заберите, смените самостоятельно, так? Так. Вот, держите. — Это что? — пискнула Соня. — Это то, что Вам причитается после развода, — сухо пояснила Карпенко, — Это дарственная на кооперативную двухкомнатную квартиру на улице Маяковского. Это дарственная на автомобиль «Жигули». Это… — П-подождите, — затряслась Соня, — Это что? Это не моё… Мне не надо… — Как это не надо… — встрял было Роман, но мигом получил болезненный тычок от Ирины. — Я просто выполняю свою работу, — сурово сообщила она, — Вы договор подписывали при заключении брака? Подписывали. А читать — читали? Соня вспыхнула и помотала головой. — Вот видите, — подытожила Карпенко удовлетворённо, — В следующий раз… кхм… Вы поняли, в общем. Ключи возьмите, пропишетесь сами… Знаете, где? Знаете. Ну всё. Всё? Лало, едва сдерживающий смех, кашлянул и поправил очки. Ирина поджала губы — цыган не мог знать, что на самом деле в договоре было написано, что в случае развода каждый из господ Малиновских остаётся при своём, но Лало явно всё понимал, в отличие от Софьи, обречённо, но покорно сгребающей бумаги в аккуратную стопочку. В том числе он понимал и то, что иначе впарить Соне квартиру, машину и нехилое матобеспечение просто невозможно… — Извините, — пробубнила потерянная Соня, — Я хотела… можно… Роман упёрся взглядом в столешницу и стиснул зубы. Слишком многое хотелось сказать, но он не имел никакого представления о том — как. Лало хранил загадочное молчание, с нескрываемым любопытством следя за трагикомедией. Ирина окинула «благородное собрание» недовольным взглядом, закатила глаза и ответила: — Конечно, Сонечка, что Вы хотели узнать? Софья повернулась к бывшему — уже — мужу и, бегая глазами, сдержанно спросила: — Роман, я могу… забрать свои вещи?.. Я имею в виду, те, с которыми я приехала из общежития? Пару секунд Малина пытался сделать вдох, потерпел неудачу, кашлянул раз, другой. Ирина и Лало глядели на него в четыре глаза — ни цыган, ни адвокат ни разу в жизни не видели Малиновского таким. — Можешь всё забрать… вообще всё… шмотки, камушки… — Нет! Роман и Ирина одновременно вздрогнули. — Нет, — повторила Соня, — Мне ничего не надо… Только моё… Там фотографии… и платье бабушкино… — Поехали, заберёшь, — тихо предложил Роман. Соня заёрзала. Лошало вздохнул. Экспедиция к дому Малиновского в его планы не входила. — Соня, если хотите, я могу поехать с Вами, — без энтузиазма предложила Ирина. Софья неожиданно покачала головой. — Вы не обязаны… я думаю… я не знаю… Она беспомощно посмотрела на Малину — тот уже давно не отрываясь таращился на неё, даже за очками было видно, как чернеют его глаза. «Не бойся меня» — прозвучало бы так глупо. И неубедительно… — Ладно, — решила наконец Соня, — Поедем… я… мне надо забрать… Вы можете… ну… не ехать со мной, — она посмотрела на Ирину, потом на Лало — он пожал плечами, словно и не собирался. Малина засуетился, завертел головой, вскочил, оглядываясь устремился к выходу. Соня побрела следом. Ирина тоже встала из-за стола, неторопливо собрала бумаги. Лало замыкал процессию. Высыпав в залитый солнцем двор ЗАГСа, компания замерла у припаркованных рядком автомобилей. — Не передумала? — тихо спросил Лошало у Софьи. Та, опустив глаза вниз, решительно помотала головой. Цыган вздохнул. — Я ведь ни о чём не должен предупреждать, Романэ? — Не трудись, — тихо прорычал Малина. Воздух заискрился. Красноречивый взгляд Ирины, направленный на Романа буквально говорил: «Если что — засажу лично». Соня немного помялась, дождалась, пока Малиновский кивнёт ей на свой «Гелик» и дисциплинированно уселась, только почему-то на заднее сиденье. Малина вздохнул. — Ирин Николавна, спасибо тебе, — он по-дружески поцеловал адвоката в щёку, — С меня причитается. — Романэ. Лошало левой рукой стащил с носа очки, а правую протянул Малине. Пару секунд оба авторитета сверлили друг друга тяжёлыми взглядами, наконец Роман сдался. — Спасибо, — буркнул он, пожимая смуглую ладонь. Когда «Гелентваген» исчез за поворотом, Ирина задумчиво прислонилась к «Семёрке» цыгана. Лало расслабленно повторил её позу. — Если с её головы хоть волос упадёт, он об этом пожалеет, — буднично сообщил он. — Не тронет он её, — отмахнулась Карпенко, — Ты же видишь — он её обожает до слёз. Он скорее себе руку отгрызёт, чем ещё раз её обидит. Лало удовлетворённо пожал плечами, жестом фокусника выудил пошло блестящий портсигар, распахнул его и предложил Ирине. Та подумала и выудила тоненькую коричневую пахитоску, вкусно пахнущую вишней. Они с Лошало закурили, по-прежнему облокачиваясь на машину, и замолчали на минуту. — Считаешь, им не стоило разводиться? — Наоборот, — Ирина с наслаждением выдохнула струйку ароматного дыма, — Им просто необходимо было развестись. Даже если они созданы друг для друга, то, как это всё у них началось — это ни в какие ворота не лезет. С этим нужно было покончить. — Хитро. Думаешь, им хватит ума начать всё с начала? — Малиновскому — не уверена, — дёрнула плечом Ирина, — Соне — надеюсь. — Я тут на них расклад сделал… — Таро? — с интересом уточнила Ирина. — Да. Всё в их руках. Буквально белый лист… — Это, кажется, называется везением. Когда всё зависит только от тебя. Лало согласно кивнул и ловко отшвырнул окурок в ближайшую — за полтора метра — урну. — Мой выброси, пожалуйста. Второй «трёхочковый» был вброшен через секунду. — С Вами было приятно иметь дело, Ирина, — Лало элегантно, без суеты поднёс ладонь Карпенко, из которой от только что забрал окурок, к губам и поцеловал сгиб запястья, — До встречи. Надеюсь, при более приятных обстоятельствах… — Всего хорошего, Лало. Ирина в очередной раз убедилась, насколько «вкусное» у цыгана имя.

***

Дорога до дома Малиновского была неблизкой, а в тягостном молчании оказалась и вовсе невыносимо долгой. Соня сидела, сложив руки на коленях, опустив голову. Малина, изредка бросавший на бывшую жену взгляд через зеркало заднего вида, неизменно натыкался глазами на её пепельно-русую макушку. У самого Романа ни сил, ни мужества заговорить первым не было. Он так и не смог придумать слова, которые были бы хоть мало-мальски уместными. Он не понимал, что хочет сказать. Конечно, нужно было извиниться. Он очень хотел извиниться. Но просто сказать ни с того ни с сего «Прости» было бы смертельно глупо. А что к этому прибавить, Малиновский не мог придумать. Прости — за что? За то, что напугал до полусмерти? За то, что полтора года обращался с тобой, как с вещью? За то, что так и не понял, кто ты для меня и что я к тебе чувствую? А чувствовал Роман многое, правда, понятия не имел, как это всё называется. Понимал только, что ему очень плохо. На заднем сидении было так тихо, что ему приходилось прислушиваться, чтобы услышать, как Соня дышит. Однако, гнать по дороге сломя голову он не мог себе позволить. Всё когда-нибудь заканчивается, вот и дорога домой подошла к концу. Малиновский припарковался у дома, заглушил мотор, вышел из машины — поухаживать за Соней не получилось, она выбралась из «Гелика» одновременно с бывшим мужем и теперь мялась рядышком с машиной, по-прежнему не поднимая глаз. — Пойдём, — тихо сказал Роман и не узнал своего голоса. В доме было тихо. Страшно тихо. — А Ларисы Павловны нет? — неожиданно спросила Соня, войдя в гостиную. — Уволил, — брякнул от неожиданности Малина. Софья вытаращилась на него. — Это её внучка… ну… бумаги стырила, — нехотя пояснил он, — Ну я Ларисе три оклада всучил и… Как бы я её держал? — А внучка? — в ужасе прошептала Соня. — Что — внучка? А… Боишься, что я… Нет, всё рассказала… Сама! …и всё, отпустил. Соня молчала. — Не веришь? — Верю! Малине стало совсем нехорошо. Соня сказала это так, что он тут же вспомнил, буквально увидел свою прежнюю жену — покорную, запуганную, старательно держащую себя в руках, говорящую заученными фразами. Роман закрыл лицо ладонями, глухо застонал и рухнул на диван. Соня растерянно потопталась на месте. — Я… за вещами поднимусь?.. — Я ничего там не трогал, — глухо сообщил Роман, — Забирай, что хочешь… — Я… только своё… — Как хочешь… Сони не было минут пятнадцать. Малина успел бахнуть фужер коньяка, быстро выкурить сигарету, пометаться по гостиной и так ничего дельного не придумал. Софья спустилась в гостиную почти неслышно. В руках у неё была маленькая клеёнчатая сумочка, с которой Роман привёз Соньку когда-то из общаги училища, и пластиковый пакет, в который не влезло бы ничего, кроме двух платьев и стопки фотографий. Рукой Соня прижимала к себе стопку никуда не поместившихся документов. — Всё, — робко оповестила Соня, — Спасибо. Я ничего больше не взяла… — Сонь, это всё твоё… Чёрт, голос, как у побитой собаки! И выглядел Роман точно так же, по собственным ощущениям. Одно радует — бояться такого Соня явно больше не станет. Такой он может внушать только отвращение. Презрение. — Я поеду… — Сонь, подожди… Я хотел… поговорить с тобой… Они замерли в паре метров друг от друга. Малиновский наконец нашёл в себе силы посмотреть на Софью. Та хлопала глазами, прижимая в себе свой нехитрый скарб. — Хорошо. Давай. О чём ты хотел поговорить? У неё был удивительно спокойный голос. Неужели она и впрямь перестала его бояться? Жаль только, Роман так и не придумал ничего более умного… Ну и чёрт с ним! — Прости меня. Он осёкся. Что говорить дальше, он не представлял. — Я всё знаю, — Соня, очевидно, решила прийти на помощь бывшему мужу, — Ирина Николаевна мне рассказала… Ты… Я не сержусь… если для тебя это важно… — Важно, — буркнул Малина, снова пряча глаза, — Я… не только за это… Я — за всё… За все полтора года. Я был последней сволочью. Прости. Соня судорожно вздохнула. — Всё в порядке… — Да ни черта не в порядке! — не выдержав, буквально взвыл Роман. Соня вздрогнула и отпрянула. — Нет… подожди… он заметался, потёр лицо руками, взъерошил волосы. Соня смотрела на него непонимающе, настороженно и немного напугано. Опять! Опять… — Мы с тобой почти никогда не разговаривали… вот так, — произнесла вдруг Соня. — Это моя вина… Я… думал, что мне не о чем… что нам не о чем говорить… — Разве это не так? — Я не знаю, — честно признался Роман, чувствуя, как быстро слабеет всем телом, — Помоги мне… пожалуйста… Я знаю, я виноват. Я относился к тебе… как скотина! Как будто ты вещь, а я купил тебя… Соня хотела что-то сказать, но передумала. — Я только сейчас… когда ты ушла, понял… почувствовал… Ну что ты молчишь?! Соня вздрогнула, её глаза увлажнились. Она, конечно, видела, как нелегко Роману даётся этот разговор, но не могла взять в толк, чем это вызвано. Её мысли метались, как вспугнутые птицы. — Тебе не обязательно, — медленно начала она, видя, что Роман снова замолчал, — Я же сказала — я не сержусь на тебя, правда. Тебе не нужно больше… — Ты меня боишься? — надтреснутым голосом спросил Роман, которого его внезапная вспышка напугала больше, чем Соню. — Нет… — Боишься… Ты всегда меня боялась… Я вёл себя… как… как… — Не надо… — Я сам испугался, — вылетело у Малиновского, — Когда ты исчезла. Соня остолбенела. Он испугался — за кого? Как её бегство могло ему навредить? Или… За неё? — Те, кто украл документы, — с усилием выговорил Роман, — Я боялся, что они могли причинить тебе зло… Я искал тебя… — Прости. Я должна была просто… поговорить с тобой… «Как бы я это сделала? Ты бы сперва выстрелил, а потом спросил…» — Мне очень повезло, — зачем-то продолжила Соня, которой вдруг смертельно захотелось успокоить Романа, — Меня приютил очень хороший человек… Таксист, который подвозил меня. Он отказался… Ой! Вспомнив, Соня вцепилась в собственные уши, неловко вытащила многострадальные бриллиантовые гвоздики и протянула Роману. — Я забыла про них. Я не хотела их увозить, правда. Вот, возьми. Я ими пыталась расплатиться, а Фёдор, ну, таксист, не взял… И разрешил мне переночевать у него… У них… Ну возьми же! — её рука повисла в воздухе. — У них? — странным голосом уточнил Малина. — Да, у них, — неожиданно раздражённо ляпнула Соня, — Он встречается с очень милым мужчиной, он тоже был очень добр ко мне… Ты что, ревнуешь меня? Это было для Сони настолько неправдоподобно, что она спросила чуть ли не в шутку. Но Малиновский в ответ так насупился, что Софья обалдело повторила: — Ты меня ревнуешь? «Нет, боже, какая ревность?! Это просто эгоизм, собственничество…» — А потом мне снова повезло — я попала к Лало. Знаешь, он мне столько рассказал о тебе… хорошего… Больше, чем я узнала от тебя самого… — Ты ему… — у Малины сорвался голос, — Мне показалось, ты ему… нравишься… — Тебе показалось. — Между вами что-то было? — Роман не мог удержаться. — Нет. — Я не хочу, чтобы ты… Ты мне не принадлежишь… Я не имею права… — Перестань, пожалуйста. — А что я должен был подумать? — сердито выплюнул Малиновский, — Где бы мы с тобой не появлялись, на тебя каждый первый слюни пускал! Мне это даже нравилось, потому что ты была моей женой. Ты была моей! Я этим гордился. А сейчас я впервые понял, что могу потерять тебя… Уже потерял… Соня совершенно не понимала, как на это реагировать. Таким — пугающим, но одновременно беспомощным — она Романа никогда не видела. — Ты прав, — медленно произнесла она, пытаясь собрать мысли в кучу, — Я больше не твоя жена. Я не должна отчитываться перед тобой и… — Верно, — Малина как будто сдулся и обмяк, — Верно… Ты права… Я хочу, чтобы… Чтобы ты была счастлива. Я никогда об этом не думал… не пытался… Хотя, наверное, мог… Ты любишь цыгана? — Нет. Я тебя люблю. Это прозвучало настолько буднично, что Роман даже не сразу отреагировал. Лицо Сони было спокойно — ни вызова, ни злости, ни страдания, вообще ничего, словно они — совершенно посторонние друг другу люди и беседуют о погоде. — Знаешь, — продолжила Соня негромким, но звенящим голосом, — Я так давно хотела с тобой поговорить… Просто поговорить. Мне так хотелось узнать тебя получше! Не только то, о чём знают все… Я хотела, чтобы ты хоть немного доверял мне… Может быть, я этого не заслуживала. Наверное. Но я старалась… Я не притворялась, хотя… тебе, наверное, казалось… Неважно! Мы никогда по-настоящему не разговаривали. Даже там, в той квартирке… Ты помнишь… Мне иногда казалось, что… Ты же мне ни разу не дал шанса! Ни одного. Я просто хотела тебе помочь… Только тебе не нужна была моя помощь… Ну или ты слишком гордый, чтобы эту помощь принять… от меня, от кого-то ещё… Я не знаю! Видишь, я ничего о тебе не знаю! — Сонин голос срывался, она говорила всё громче и громче, понемногу теряя контроль; Роман одеревенел, его глаза расширились, — Хорошо, пускай тебе нечего было мне сказать… Но мне так нужна была твоя помощь! Ты же видел, как я боюсь. Сначала я боялась тебя, потом за тебя, потом жить с тобой в одном доме… Просто расстроить тебя… Я не знала, чего от тебя ожидать, вот чего я боялась! Ты же представить себе не можешь, как мне хотелось просто поговорить с тобой! Как мне хотелось сказать тебе: «Я люблю тебя! Я хочу тебя! Я твоя! Я жить без тебя не могу!» Разве ты услышал бы меня? Разве ты бы мне поверил? Разве это имело бы какое-то значение… Она не договорила. Роман, который во время этой отповеди, по собственным ощущениям, умер и воскрес не менее двух раз, не смог даже дослушать Соню до конца. Сердце разлетелось тысячей осколков, расплавилось, сгустком лавы растеклось по всему телу, сжигая его изнутри. Он задыхался, он погибал, он не знал, что с ним происходит, потому что ничего подобного с ним никогда не происходило. Он не знал, что делать, его тело решило за него. Не видя ничего, кроме Сони, Роман стремительно подошёл к ней, словно загипнотизированный, сгрёб в охапку и поцеловал так, как никого никогда в своей жизни не целовал. Софья захлебнулась окончанием фразы, которую так и не досказала. Не то, что бы стало легче дышать, напротив — стало только хуже. Но одновременно — лучше. Словно едва не утонув, получить наконец искусственное дыхание. У Романа в далёком отрочестве было нечто подобное. Под тяжёлые веки врывается свет, лёгкие режет кислород и покидающая их вода, тело колотит от холода и ощущения отступающей смерти. Во всём теле ужасная слабость, но опасность позади, осталось лишь прийти в себя… пережить то, что происходит… Иногда спасение бывает жутко болезненным. Но иначе — было бы во сто крат хуже. …Соня взметнула руки вверх, не успев даже сжать их в кулаки, и секунду спустя судорожно, до боли вцепилась в его плечи, вцепилась в спутанные волосы, оттягивая, обвила его шею, прижимая к себе, так сильно, как только была способна, целуя так жадно, словно ждала этого всю свою жизнь, словно без этого никакой жизни дальше нет и быть не может… Малиновский нечеловеческим усилием воли заставил себя думать в этот момент не только о том, как бы покрепче обнять, посильнее прижать Соню к себе, почувствовать ею всю, без остатка под своими ладонями, поглубже поцеловать. По ощущениям единственная не вышедшая из-под контроля, не захлебнувшаяся в безудержной страсти клетка мозга старательно внушала Роману панический страх снова сделать Соне больно. Снова напугать её. Снова предстать в её глазах диким неуправляемым животным, зверем, способным на что угодно… Малиновский страшно боялся даже шевельнуться под её губами, сминающими его губы, под её руками, блуждавшими по его спине. Роман, наверное, скорее вышел бы безоружным против целой толпы «быков», чем позволил бы себе сделать ещё один шаг. Соне же, очевидно, больше нечего было бояться. Или она перестала об этом думать. Малина понял это, когда она истово, не разрывая безумного поцелуя, начала рвать с него пиджак. Соня ненавидела этот пиджак в эту минуту. Соня ненавидела Романа почти так же сильно, как и пиджак, за то что Малиновский совершенно не пытался ей помочь. На самом деле Малина просто не сообразил — в голове гудел набат, грудь всё ещё жгло изнутри, перед глазами, избавленными от очков, плясали разноцветные искры… А когда сообразил — пиджак смятым комом уже полетел в сторону. Он не верил, что это происходит с ними. С ним. Он не знал, что так бывает. Роману был, конечно, известен вкус страсти, но это ощущение было качественно новым, неизведанным, пугающим до восторга… С водолазкой тоже не всё вышло гладко. Пока Соня, не отрываясь от его губ, до боли сминая и прикусывая от нетерпения, торопливо, истерично даже, неловко стаскивала с него водолазку, оцарапав пару раз бока и чуть не оторвав уши, застрявшие в узком вороте, Роман даже успел порадоваться, что сегодня не нарядился в рубашку — наверняка не досчитался бы после ни одной пуговицы… А впрочем какая к чёрту разница?! Вместе с водолазкой оказался сорван последний тормоз, последний стоп-сигнал. Нашарить на Сонином платье хоть какую-то застёжку, хоть намёк, не получилось, даже на миг разорвав поцелуй. Соня судорожно и громко втянула воздух, пока Роман заполошно шарил по её спине и бокам соскальзывающими по гладкой ткани пальцами. Наконец отчаявшись, он не задумываясь с силой дёрнул чёртово платье в стороны. Незамедлительно раздался оглушительный треск. Малиновский замер. Ему показалось, что на миг в гостиной повисла оглушительная тишина. Роману стало страшно. Холодный липкий ужас, паника, досада, стыд, слепились в один комок, застрявший в горле, мешающий дышать и говорить… Опять. Снова он всё испортил. Теперь она точно поверит в то, что он чудовище, зверь, который не в состоянии держать себя в руках, контролировать себя… Испугается, что он снова причинит её боль, исчезнет навсегда, из этого дома, из его жизни… Роман даже не успел додумать эту ужасную мысль до конца. Соня, которую его порыв, кажется, ничуть не смутил, с досадой извернулась в его руках, и от платья они избавились уже в четыре руки. Ощущение её атласной кожи под его ладонями, аромат молодого женского тела, такой родной, почти забытый, пьянящий, одурманивающий, окончательно вернули Романа к жизни. Освободившаяся от платья Соня вновь жадно впилась в его губы, а руками — в ремень на брюках. Помочь ей Малиновский не рискнул — только мешал бы, хотя дрожащие пальцы Сони то и дело соскальзывали. Однако она справилась довольно скоро, дёрнула за поддавшийся ремень так, что то едва не вылетел из шлёвок. Роман подхватил её и, как мог бережно, оперевшись левой рукой о столешницу, опрокинул Соню спиной на низенький хлипкий журнальный столик, в две секунды избавляя её от белья и перехватывая инициативу в борьбе с собственными брюками. Стол оказался неустойчивым, шатким, трещал и, казалось, готов был развалиться в любой момент. Роман понимал — вес Сони он выдержал бы легко, а вот их обоих — это был уже перебор… Но страсть оказалась сильнее здравого смысла, и Роман с восторгом это понимал и принимал… Главное было успеть хотя бы до того, как стол их стараниями рассыпется под ними в щепки… Они, конечно, успели. Оглушённый, словно родившийся заново Роман соскользнул на пол. Соня, тяжело дыша, запрокинув голову, едва вздрагивала, её правая рука безотчётно свесилась на пол. Малиновский поймал её пальцы и ласково, умоляюще сжал в своей руке. Прерывисто дыша почти в унисон, они пролежали так, в блаженной тишине и истоме, добрую минуту. Роман подал голос первым. — Сонь… Почему мы развелись?.. — По… по обоюдному согласию, — тяжело выдохнула она. Роман закрыл глаза сгибом локтя и застонал. На то, чтобы прийти в себя, ушло ещё минут пять. Не сговариваясь, они поднялись, начали несколько смущённо приводить себя в порядок. Роман застегнул брюки, поднял с дивана вывернутую наизнанку водолазку. Соня стояла поодаль, задумчиво вертя свою одежду, превратившуюся в ситцевую тряпку, в руках. — Ну ты даёшь, — стеснительно фыркнула она, поднимая глаза на сконфуженного Романа, — Платье пополам… Малиновскому стало стыдно. — Извини… — Ничего. Можно, я… — Соня указала куда-то наверх. — Конечно! Зачем ты спрашиваешь?.. Да брось ты его! Соня покорно пристроила то, что осталось от платья, на краешек дивана, и как была, в одном белье, начала подниматься по лестнице наверх. Роман невольно залюбовался ею, провожая взглядом. Про водолазку он вспомнил, только когда Софья скрылась из виду. Спустилась она очень быстро — в простом, коротком, но наглухо закрытом платье с длинными рукавами. Собрала с пола свои вещи, рассыпавшиеся документы, словно что-то вспоминая, замерла. — Сонь… Прежняя неловкость вернулась, но уже без горького привкуса стыда, горечи и тоски. Напротив, к ней примешалось нечто новое, манящее, притягательное… — Как ты думаешь, — Роман говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово, — Мы могли бы… начать всё сначала?.. Соня пожала плечами, неуверенно улыбнулась — от этой улыбки Роману стало так щемяще хорошо, что он едва удержался, чтобы вновь не стиснуть Соню в объятиях. — Не знаю. Может быть… — Мы всё делали неправильно… Я всё делал неправильно. Я хочу всё исправить. Мы могли бы начать всё сначала… С самого начала, понимаешь? По-человечески… Поухаживать за тобой… Если ты… захочешь… позволишь… Соня молчала, но её губы подрагивали от едва сдерживаемой улыбки, а в глазах плясали огоньки. — Знаешь… Я никогда в жизни не ходила на свидания… — Ну так… Я заеду… завтра… вечером?.. Часов в восемь? Можно? — Можно. Дверь за Соней закрылась, а Роман продолжал по-дурацки улыбаться. Он чувствовал себя подростком — глупым, влюблённым и безумно счастливым.