Сгусток событий

Тончик ходил вокруг да около несколько дней подряд. Собирался с мыслями. Последний разговор с Жилой придал ему решимости — по крайней мере, Тончику так казалось, но на деле прийти поговорить с Полиной оказалось куда труднее, чем казалось изначально. И всё-таки он решился. Послеобеденное время было выбрано не случайно. Рабочий день катился к завершению, погрузив в тягуче-благостное состояние всех, включая разморенного пивом на обед Пашку, караулившего вход в «Подсолнух», сонную Зою Петровну, клевавшую носом над кроссвордом из вчерашней газеты, и Лидочку, которая уже не знала, куда деваться от Захара, зачастившего в магазинчик, исправно таскавшего молоденькой продавщице помятые сорванные с ближайшей клумбы ноготки вперемежку с травой и сорняками, лихо цыкавшего одним из уцелевших зубов и сверкающего разбойничьими глазами. Очевидно, это у Захара было разновидностью флирта, но на Лиду действовало скорее пугающе. Недавно она даже пожаловалась на докучливого Захара Ярику, дежурившему в тот день, и дюжий парень недвусмысленно пообещал Захару навалять, если тот не отлипнет от персонала. Захара, впрочем, это ничуть не напугало, даже раззадорило (судя по всему, это у него означало «бороться за любовь», по крайней мере, нечто подобное он и выкрикнул, прежде чем наброситься на охранника). Ярик не без труда скрутил буяна и вышвырнул из «Подсолнуха», запретив приближаться к магазину. Захара не было видно несколько дней, после чего он снова заявился, явно выучив наизусть график работы всех работников магазина, потому что за прилавком скучала одна Лида, а вход сторожил уже не Ярик, а Паша. Впрочем, вёл себя Захар сдержаннее, церемонно извинился перед Лидочкой, вновь преподнёс какой-то веник, в который на сей раз угодил одинокий чахлый тюльпан, взял пару пива и, откланявшись, отбыл. С тех пор появлялся он не так часто, но неизменно — с очередным букетом и никогда — в дежурство Ярика. — Хозяйка у себя? — мрачно буркнул Тончик поверх плеча чуть ли не развалившегося на прилавке Захара, не обращая внимания на дурашливое приветствие и пропустив мимо ушей идиотское обращение. — У себя, — встрепенулась Лидочка, — Про Вас спрашивала… Тончик не дослушав начал взбираться в кабинет Полины. Спрашивала… — Явился? — недовольно буркнула хозяйка, — Я тебя… э-э-э… — Искала, знаю. Побазарить надо… Это… Поговорить, в смысле. Полина оторвалась от бумаг. — Что-то случилось? Тончик нервно прошёлся по кабинету, сунул руки в карманы олимпийки, вновь вытащил, всплеснул ими, так и не нашёл, куда деть, и беспомощно уставился на Полину. — Говори, не тяни… э… Мне работать надо. — Поль…,- он кашлянул — получилось как-то несчастно и убого, выматерился про себя и выпалил, — Ты офигенная, правда, очень классная, но блин… Я, короче… Мы… Нам расстаться надо! Полина мрачно приподняла одну бровь и уточнила: — А в чём, собственно… э… дело? — Да ни в чём! В смысле… Не в тебе… — Завёл себе кого-то уже? — Полина медленно полезла из-за стола, закипая прямо на глазах, — Чего тебе не хватало? Нах… э-э-э… Зачем надо было меня в постель тащить? Или что — не понравилось?! — Понравилось, — пискнул Толя, которому было отчаянно стыдно перед в сущности хорошей и классной Полиной, — Ты вообще красотка… И никого я не нашёл… В смысле… Короче! — он шумно выдохнул, — У меня… до тебя ещё… — А-а-а, — до Полины наконец стало доходить, — Так ты со мной… просто, чтобы свою… э… девку забыть? — Извини… — Пошёл вон! — Полин… — Вон пошёл, мерзавец! — Да послушай ты! — гаркнул Тончик и сам удивился, что голос не сорвался. Полина неожиданно послушно заткнулась. — Я очень хотел… забыть, — Тончик споткнулся и, дёрнув шеей, затарахтел дальше, — Навсегда забыть, блин, понимаешь?.. Ты мне дико понравилась, правда. Надо же дальше жить, ё-моё… С тобой очень хорошо… было… Только я… не могу… забыть… Прости. Полина слушая молча, со смесью холодности и презрения, скрестив руки на пышной груди. — Да и я тебе тоже, ну, не пара. Ну потрахаемся мы с тобой ещё… ну сколько? Месяц, два? Когда тебе надоест? Ты ж меня сама бросишь. К тебе, небось, такие папики клинья подбивают… Упакованные по полной! Чё мне ловить-то? Ты себе такого найдёшь… Ты ж… ваще! — «Крышу» свою что — тоже снимешь? — как-то свирепо поинтересовалась Полина, помолчав ещё немного. — Чё? А… Не… С хрена ли? — Толя слегка удивился, даже не сразу понял, о чём идёт речь, — Или тебе «крыша» больше не нужна? Нормально же работаем… — Надеюсь… э… никому трепать не будешь, что мы с тобой… э… — Ты за кого меня принимаешь?! Чё думаешь, если из простых, то сразу дерьма кусок?! Я тебе полчаса распинаюсь, что не для этого с тобой мутил! Ты меня ваще не слышишь?! — Я тебя слышу, не ори, — брезгливо отозвалась хозяйка, — Всё я… э… поняла. Всё, иди к своей этой… э… как её? Миритесь там… Как хочешь, в общем… Завтра твоя смена — не опаздывай, понял? — Понял, — на автомате буркнул Тончик, не веря, что ему так просто всё сошло с рук. — В самом деле, — будто про себя пробубнила Полина, — Ничего у нас с тобой… э… серьёзного не получилось бы… Крутить роман… э… с подчинённым, — Тончик обратил внимание, как старательно и едко она выделила это слово, — Это… э… не комильфо. — Чё? — Иди уже! Ещё раз повторять не пришлось.

***

Соня вернулась в дом Лало тихая и вся какая-то светящаяся. Баро ни о чём её не спрашивал — он всё понимал без слов и не хотел её смущать. Соня быстро собрала свои немногочисленные пожитки — единственный спортивный костюм, в котором приехала в эту квартиру когда-то — аккуратно сложила в пакет с остальными вещами и нежно обняла мами и Гили с Ружаной на прощание. Лало безапелляционно вызвался подвезти Соню до её новой квартиры. Улица Маяковского располагалась в сравнительно новом и довольно престижном южном квартале Катамарановска, неподалёку от телецентра и набережной. Всю дорогу Соня упорно молчала, прижимая к себе пакет со своими пожитками и стопку документов. Лало тоже раскрыл рот всего единожды. — У тебя всё хорошо? — Да. Лало понравилось то, как это прозвучало. Даже следя за дорогой, он слышал, как Соня улыбается. Едва заметно, искренне, задумчиво. Её голос утратил обычную напряжённость, заученность, он стал более расслабленным, мечтательным… счастливым. Да, это было именно оно — тихое счастье. Лало сам очень ценил его. В квартиру Лало подниматься отказался, а вот от крепких Сониных объятий — нет. — Спасибо тебе за всё… Ты замечательный… — Будь счастлива, — цыган легко чмокнул Соню в щёку, — Если что — ты знаешь, где меня найти. Соня знала. А вот с чего начать новую жизнь — нет, поэтому пятнадцать минут сидела посреди чистенькой двушки, прижимая к груди свой пакет с вещами. Квартира поражала одним своим наличием в Сониной собственности. Сберкнижка пугала внушительной суммой. Одиноко торчавший во дворе песочного цвета «Жигулёнок» (по документам — тоже Сонин) — просто пугал. Соне одновременно хотелось принять ванну, поспать и почему-то — к Роману. Победила ванна.

***

Тончику понадобилось ещё два дня, чтобы решиться. В ушах то и дело звучали слова дяди Жилы о том, что Тончик должен быть мужиком. Быть мужиком — значит быть сильным, принимать решения, отвечать за поступки и — то, что сейчас для Толи было самым важным, — уметь признавать свои ошибки. Так долго не находить времени и сил, чтобы поговорить, хотя бы просто поговорить с Лало, было его главной ошибкой. Он приехал к дому Лошало, когда сумерки ещё даже не начали сгущаться. Отметив, что зелёной «семёрки» баро во дворе не было, Тончик принялся нарезать круги вокруг дома-исполина. У него было достаточно времени, чтобы обдумать всё, что было бы уместно сказать Лало, когда тот вернётся, но, конечно, Тончик ничего не придумал. Он до сих пор не вспомнил, почему они с цыганом поссорились. Тончик подозревал, что из-за какой-то ерунды, к тому же он смутно подозревал, что наверняка наговорил Лало кучу всякой дряни… Неудивительно, что гордый цыган просто-напросто вычеркнул из своей жизни мерзкого гопника с его грязным языком и способностью как нечего делать оскорбить человека, которому предыдущей ночью срывающимся голосом признавался в любви. Чёрт! Толя совершенно не помнил, что наговорил и главное — по какому поводу! Зелёная «семёрка» остановилась у Дома, когда небо из ясно-голубого стало густо-синим. Запнувшись о собственные ноги, Тончик побрёл к машине, из которой уже успел спиной к Толе выбраться Лошало — слава богу, один! — и тут же, испугавшись, что цыган ускользнёт, не дав Тончику шанса приблизиться. Толя даже не знал, заметил ли его Лало… Да и неважно это было… Молнией мелькнула мысль, насколько глупо он, Тончик, сейчас выглядит… Как глупо это всё!.. Он чуть сбавил шаг и попытался окликнуть цыгана. Получилось жалко, голос сбился, сорвался из-за того, что Тончик попросту отвык от этого имени… любимого имени… Чёрт, да он даже не понял, что именно он хотел сказать! Получилось нечто среднее между именем цыгана и его ласковым прозвищем, как называл его только Тончик… Лало вздрогнул и не спеша обернулся, не дойдя до подъезда нескольких шагов. Толины ноги приросли к земле. — Здравствуй, Анатоль. Это прозвучало так, как Тончик боялся, чтобы это прозвучало. Равнодушно. — Привет, — буркнул он, пытаясь собраться с духом. Лало не отрываясь смотрел на него своими невозможными глазами, которых Толя в этот момент боялся. Смотрел сквозь него. В него. Ноги наконец оторвались от земли, и Толя сумел сделать шаг вперёд. Лало терпеливо ждал, и это Тончика убивало. Честное слово, лучше бы плюнул в его сторону и унёсся прочь, в темноту подъезда… — Я… короче… поговорить нужно… хотел… с тобой. «Чёрт, чёрт, чёрт!!!» — Говори, — всё так же ровно предложил цыган. Тончик опешил. — Зд… здесь? — голос в очередной раз сбился, словно Толя заново учился говорить. Мерзкий. Жалкий. Лошало мягко дёрнул плечами и стянул очки. Тончика опалило малахитовой молнией. Он и забыл, как это бывает. Когда внутри всё скручивается жгутом, как мамкины пододеяльники в сушилке стиральной машинки. Когда сердце лихорадочно дёргается вверх-вниз, словно резиновый шарик на нитке. «Помоги мне, — мысленно умолял он, и глаза воровато и дёргано блуждали по лицу цыгана, по его волосам, фигуре, по земле и деревьям и обратно, — Неужели ты сам не хочешь?.. Неужели это только мне надо?.. Ты же видишь — я не вывожу!.. Спаси меня… Спаси нас!» Лало услышал его. Не мог не услышать. — Хорошо, пойдём. Он развернулся и зашагал к подъезду. Тончик, немного оглушённый сговорчивостью цыгана, засеменил следом. Сумерки во дворе сгущались. В до боли знакомой квартире пахло так по-родному, так умопомрачительно близко, что у Тончика перехватило дыхание. Смаргивая подступившие предательские слёзы, он сбросил кеды и прошлёпал за Лало в одну из комнат. Цыган встал у окна так, что Толе была видна его сгорбленная спина и растрёпанная макушка. Ни с того ни с сего сердце Тончика кольнула жалость. Он только собрался набрать в грудь побольше воздуха, чтобы сказать хоть что-то, но Лало его опередил. — Спасибо, что пришёл. У меня самого духу не хватило. Тончик поперхнулся воздухом, а цыган продолжил надтреснутым голосом: — Я, наверное, слишком горд. Да, это всегда было самым большим моим пороком. Я так и не смог заставить себя просто поговорить с тобой… столько времени… Всё ждал, ждал — когда же ты придёшь… Как будто ты был виноват больше меня. Как будто тебе нужно извиниться… — А чё — не нужно? — хриплым шёпотом спросил Тончик, тяжело сглотнув. Его немного удивляло то, что Лало явно давно заготовил эту речь. Наверное, действительно ждал его, Тончика, своего Анатоля… Надо было прийти раньше! — Если бы мы встретились и поговорили раньше… Видно было, что разговор давался Лошало с большим трудом, а Тончик никак не мог взять в толк — почему? Он решил тоже помочь цыгану. — Ляль… Баро вздрогнул, но не повернулся. — Я ни хрена не помню, из-за чего мы поцапались, — признался Тончик; он говорил негромко и быстро, точно боялся, что цыган его перебьёт, — И плевать, знаешь… Я стопудово тебе наговорил каких-то гадостей, да? Короче, я хочу, чтоб ты знал — я так не думаю. Похрен, чё — я не думаю… Тончик смешался, выматерился, беспомощно уставился на спину цыгана. Она вздрогнула пару раз, и Лошало медленно повернулся. — Ляль, это… прости меня, — выпалил Тончик и застыл под слегка расфокусированным зелёным взглядом, — Мы можем… Всё может быть… как раньше?.. …! Ну чё ты молчишь?! Ну прости меня! Я урод, я скотина, я знаю! Я… Я изменил тебе. Это вырвалось почти произвольно, Тончик не пожалел — если бы он думал, как это сказать, подбирал бы слова — точно зассал бы сознаться. Лучше уж сразу… Цыган точно не понял, что ему сказали. В зелёных глазах блуждала нежная тоска. — Ты переспал… с кем? С девушкой? С девушкой, знаю. Тончик едва не ляпнул: «откуда?», а Лало продолжил: — Наверняка она очень красива. У ней длинные светлые волосы… — Ты чё — реально колдун? — жалобно перебил его Тончик. Цыган печально усмехнулся. — Ты бы наверняка выбрал кого-то максимально непохожего на меня, — невесело пояснил он, — Ну и… Я видел хозяйку «Подсолнуха». Ты ведь его крышуешь? Она очень хороша… Тончик залился густой краской. — Это ничего… Это нормально, что ты пытался забыться таким образом… Я поступил гораздо хуже… Я хотел… готов был… полюбить другую. Изменить тебе не телом, а сердцем… Прости меня, мой мальчик… У Тончика в голове будто кто-то бил в барабан. Он ничего не понимал. Что Лало ему пытается втолковать? Он вообще его, Тончика, слышит?! — Ляль… Ты понял, нет? Я с другой бабой спал, — почему-то для Толи это было сейчас очень важно; честное слово, лучше бы Лошало окатил его с ног до головы презрением, сказал что-нибудь злое и колкое, да хоть оскорбил бы его, цензурно или нет — неважно, проклял и выгнал бы вон!.. Но нет, цыган стоял, не шевелясь, тускло глядя перед собой. Издевается, что ли?! Или серьёзно?.. — Разве ты полюбил её? — Польку? Н-нет, — неуверенно признался Тончик, — Не, она хорошая, но… нет. — Вот видишь… А я был готов… Дважды. Лишь бы вырвать тебя из сердца. Вот как я, оказывается, слаб. Ты правильно сделал, что ушёл… — Заткнись, заткнись, заткнись! Тончик, не помня себя, шагнул вперёд, обхватил низко наклонённую вихрастую голову цыгана обеими ладонями, прижал лоб к его лбу, зажмурился. — Заткнись, заткнись… — Я виноват перед тобой, — упрямо, монотонно повторил Лало, не пытаясь даже шевельнуться, — Я предал тебя, не ты. Я тебе изменил. А теперь ты пришёл… миро ило… Зачем ты пришёл, Анатоль? — Я не могу без тебя, — прошептал Тончик, зажмуриваясь до белых пятен перед глазами, — Мне без тебя плохо. Я скучаю по тебе. Я люблю тебя. И вздрогнул, когда почувствовал ладони цыгана на своей талии. — Камло… — донеслось до ушей Тончика. Лало мазнул по его подбородку губами, и уже в следующий миг его ладони оказались под Толиной олимпийкой, а губы — на Толиной шее. — Мальчик мой… Тончик запрокинул голову. Руки заскользили по гладкому шёлку рубахи цыгана. Он и не заметил, как Лало успел вытряхнуть его из олимпийки и футболки и теперь прижимался к нему всем телом, покрывая лицо Тончика невесомыми, но жадными поцелуями. — Ты ведь простишь меня?.. Прости… Я тоже скучал… Я тоже люблю… Ты веришь? Тончик верил. Только очутившись на широкой кровати, застеленной прохладным покрывалом, Тончик открыл глаза. Потолок плыл перед его взором, в комнате было почти темно. Лало скользнул к нему, прижимаясь кожей к коже, окутывая, обволакивая. — Я твой… Всегда был твоим. Всегда буду… Тончик вдохнул родной любимый запах и притянул Лало к себе.

***

По дороге к Соне Малина волновался, как школьник перед первой свиданкой. С ним впервые, наверное, по крайней мере, в осознанном зрелом возрасте, творилось нечто такое, что провоцировало его на такие эмоции — не внешние, а внутренние. Романа Малиновского все знали, как человека делового, хваткого, цепкого, жёсткого, азартного, резкого и очень-очень громкого. Он всегда громко разговаривал, громко смеялся, громко орал на в той или иной мере провинившихся или несогласных. Но всё это было скорее делом привычки. Настоящий гнев, опускающий белую пелену перед глазами, он испытывал от силы несколько раз в жизни. Настоящий страх, холодящий руки и солнечное сплетение — тоже. Настоящую страсть, не сиюминутную, животную, сродни той, которую мусолят в тошнотворной карамели авторы дамских бульварных романчиков, выдавая за чувства с большой буквы, а ту, о существовании которой Малина и не предполагал — единожды. Вчера. Он ещё с полминуты помялся у дверей Софьиной квартиры, с огромным букетом ослепительно белых роз наперевес — ни дать ни взять жених, а не бывший муж! Наконец стряхнул с носа очки, убрал в карман пиджака и нажал на кнопку звонка. При виде Сони, в простом спортивном костюме, с убранными в коротенький хвост волосами, у Романа внутри сладко заныло. — Пустишь? — немного смущённо спросил он. Соня посторонилась, лукаво косясь на букет и пряча глаза, в которых плясали искорки смеха. — Сонь, — начал Малина, буквально впихнув Соне в руки белоснежный ароматный веник и вдвинувшись в уютную гостиную, — Ты… Мы хотели всё начать сначала… Я решил — с самого начала, понимаешь? Я всё делал неправильно, я хочу исправиться. С самого начала. — С самого? — зачем-то уточнила Соня, утыкаясь в букет; в гостиной уже пахло, как в оранжерее, — Это как? — Это так. Мы даже не познакомились толком… Меня зовут Роман. Роман Малиновский. Я коммерсант, бизнесмен. Владею несколькими заведениями в городе и не стеснён в средствах. Тебя увидел на конкурсе красоты, ты меня зацепила, сильно. Хочу познакомиться поближе, если ты не против… Соня, которая на протяжение всей этой старательно заготовленной и отрепетированной речи, давила улыбку, наконец не выдержала. — Меня зовут Соня. И со мной никогда не пытались познакомиться мужчины… тем более такие видные… Я польщена. Я, правда, не ищу знакомств… с мужчинами… с состоятельными мужчинами, понимаете? Малина заметно занервничал. В самом деле — всё могло быть и так, начни он с самого начала подобным образом. Тем не менее он решил идти до конца. — Я понимаю. Я не буду скрывать — я чаще имел дело с другими девушками… Теми, кто был бы не против… Но, может, всё-таки дашь мне шанс? Сходим куда-нибудь, поговорим? Приставать не буду, обещаю! Соню буквально разрывало от эмоций, хотя внешне она этого не показывала. Она просто с ума сходила от такого Романа — смущённого, сосредоточенного, нового — но по-прежнему такого родного, единственного родного для неё человека. Но приходилось поддерживать игру, которую начал он. — Это не в моих правилах — только не думайте, что я кривляка, — но Вам сложно отказать… Соня не удержалась и прыснула. Малина заметно расслабился и заулыбался. Уже пятнадцать минут спустя Роман и Соня, переодевшаяся в закрытое серое платье-футляр, ехали в машине Малиновского по направлению к «Бирюзе», где Малина заранее, положившись на «авось», заказал лучший столик. Это было первое — и лучшее — свидание в жизни Сони и самое странное свидание в жизни Романа. Малина не привык к романтике. Он обыкновенно — в одиночку или в компании — заваливался в ресторан (не такой приличный, как «Бирюза», повеселей и позлачней, благо, подобных мест в Катамарановске было хоть и немного, зато все они были в распоряжении Малины сотоварищи), столы ломились от закусок и в первую очередь — от выпивки, обязательно были и девушки (самые классные — от Гриши Стрельникова). Малина обычно сажал себе на колени парочку мамзелей и, пока они тёрлись об него, накидывался как следует. После обжимался с теми же девушками (или с другими) в танце или просто у стен, и наконец находил себя в собственной машине (если не был слишком пьян — то даже за рулём) в компании пары — реже — одной — девушек, а под конец — в постели с ними же. Сейчас же, покопавшись глубоко-глубоко в памяти, он с трудом отрыл там воспоминания о том, как почти тридцать лет назад, ещё в школе таскал хорошенькую смазливую девочку классом помладше в кино на какую-то дурацкую наивную комедию, а после — в парк, где буйно цвела сирень и продавалось мороженое-эскимо по одиннадцать копеек. Имени, как и лица девочки он не помнил — девчонка чуть ли не каждый месяц была новая, но ощущение полной свободы, счастья, буквально — крыльев за спиной — осталось. И сейчас Малина со смесью ужаса и восторга ощущал то же самое. Они провели в ресторане два безумно неловких и сказочно милых часа. За это время Роман узнал, что любимый Сонин цвет — сиреневый, что она обожает собак — у её деда была древняя полуслепая овчарка Дик, — что ей больше нравится мясо, чем рыба, а любимым предметом в школе была математика и ещё много очень важных мелочей. Словом, всё то, что стоит знать влюблённому мужчине о женщине, которую он собирается сделать счастливой. Соня всё больше спрашивала о его детстве и юных годах, о том, с кем из нынешних партнёров по бизнесу у Романа наиболее доверительные отношения (выяснилось, что с хозяином похоронного бюро, Соня даже припомнила его — высокий немного угрюмый, но симпатичный мужчина, обычно молчавший на всех праздниках и собраниях). И ни слова о его бизнесе и буйных лихих молодых годах. Когда пришло время везти Соню домой, Роман почти смирился с тем, что никакого продолжения конкретно у этого свидания не будет. Приличные девушки — а Софья была образцом приличности — на первом свидании даже не целуются, не говоря уже обо всём остальном. Поэтому, затормозив у её подъезда, Малиновский лишь робко спросил, когда он может пригласить Соню на следующее свидание. — Я завтра иду относить документы в училище, — тихо сообщила Софья, — Хочу восстановиться всё-таки… И работу нужно найти… Хочу побыть самостоятельной… Мне это нужно, понимаешь? — Куда хочешь устроиться? — сдержанно спросил Малина, скрипнув зубами — ему была почти невыносима мысль, что его женщина, его королева будет работать на явно низкооплачиваемой тяжёлой работе, которую только и могут предложить девушке, не окончившей училище и не имеющей никакого опыта. Соня заметно растерялась. — Не знаю… Может… продавцом или… уборщицей… не знаю пока. Малина едва не зарычал от злости — не на неё, конечно. Тем не менее он понимал, что отговаривать Соню от этой затеи, предложить побольше денег, лишь бы сидела дома — напрасный труд. — Хочешь, поспрашиваю у своих? — предложил он, — Будешь бумажки в офисе перебирать. Всяко получше, чем тряпкой махать и свиные копыта с апельсинами впаривать… Соня немного помялась, но согласилась. Воспрянувший духом Роман, набравшись храбрости, осторожно поцеловал её на прощание в щёку и в ответ получил такой же целомудренный — в свою, старательно выбритую с утра. Отпустить Соню после этого было ещё сложнее, но Малина справился. Тем же вечером он связался с Аликом. — Сонька работу ищет. Тебе в офис никого на бумажки не надо? — А чего к себе не возьмёшь? — иронично поинтересовался Альберт. — Не пойдёт, — хмуро объяснил Малина. Алик усмехнулся. — Я секретаршу собираюсь уволить, — сообщил он, подумав пару секунд, — Надоела, глазки строит всем подряд и пишет с ошибками. Передай Софье, пусть завтра приедет после обеда, Лилька ей дела передаст, а послезавтра пускай уже выходит. Я так понимаю, это ненадолго? — Посмотрим, — хмыкнул Малина. Даже через телефонную трубку он чувствовал, как Алик улыбался.