Сгусток событий

Дом встретил Стрельникова с компанией горящими окнами. Гриша невольно улыбнулся — девчонки так и не ложились спать, несмотря на то, что на дворе была глубокая ночь. Почти одновременно рядом с «Мерседесом» остановилась карета «Скорой помощи». Лёша помог Оле выбраться наружу, и мягко поддерживая её за талию, повёл в дом вслед за отцом и другими. Даша и Настя уныло сидели в гостиной. Перед ними на столе стояли чашки с крепким кофе — четвёртый заход за ночь. В воздухе витал крепкий аромат зёрен. Совершенно потерянная Настя первой услышала шаги, дёрнулась всем телом, точно была готова нестись в кабинет за Гришиным пистолетом, но, увидев входящих в гостиную, завизжала, вскочила с дивана и бросилась к ним, с разбега заключая Ирину в объятия. Дашка осталась на месте, не в силах пошевелиться, только громко и тоскливо заревела. — Ирка-а-а… И-ира-а-а… — Настюш, всё хорошо, не плачь… Насть… Карпенко так сильно устала и была так вымотана, что даже не могла всплакнуть вместе с подругой, и просто гладила прижавшуюся к ней подругу по голове. Даша наконец сползла с дивана и буквально рухнула на руки к Ольге. Лёхе пришлось придерживать обеих. Он поспешил усадить девушек на диван. Дашка сползла головой на Ольгины колени и тихонько скулила, поливая их слезами. — Дашуль… Дашенька, ну что ты… С нами всё в порядке, правда… Даш… Гриша обессиленно обвалился в кресло, с наслаждением сбросил очки и перчатки, впрочем, не выпуская ни того, ни другого из рук. Окинул пасторальную картину с объятиями и завываниями взглядом — и вдруг понял. — Девчонки, где Алиса? Настя громко хлюпнула носом и повернулась к нему, не отпуская Ирину. — Гриш… Ей… Она так нервничала… Мы ей валерьянки накапали и спать отправили. У Стрельникова в груди тревожно заныло. То есть истерика Дашки и Насти — это просто семечки по сравнению с тем, что творилось с его Алисой… — Гриш… Ребят… Ну что там? — Настя тоже увлекла Иру на диван, ни на секунду не выпуская её из объятий, точно боясь, что Карпенко испарится. — Мэра арестовали… — Задержали, — неожиданно поправила Ирина, — Пока только задержали. К сожалению. Я всё сделаю, чтобы эта мразь села и села надолго. В её голосе было столько ненависти, что Стрельникову стало не по себе. — Это потом, — категорично отрезал он, — Главное — все целы, никто вас больше не тронет. Даша незаметно переползла от Оли к Ирине и уткнулась той в плечо. Карпенко нежно запустила пальцы в кудрявые рыжеватые волосы подруги, рассеянно их перебирая. — Марк ещё в гостевой? — как бы невзначай спросил Гриша. Даша кивнула. — Ага. По-моему, шкаф сломал… Или ещё что-то… — Надо выпустить… — Я потом сама его выпущу, — заявила Ирина будто нехотя, не трогаясь с места. Настя вытаращилась на неё во все глаза. В гостиной стало тихо. — Так, всем спать, — Гриша пружинисто поднялся с дивана, ощущая ломоту во всём теле и какую-то нереальность происходящего, — Живо! Он взял со стола недопитую бутылку минералки, с наслаждением её осушил, проследил, как наверх уходят Дашка, о чём-то хотевшая спросить, но не решившаяся, Настя, Миха, Толян, Ирина, бросившая на него полный нежности и благодарности взгляд. Лёха чуть задержался. Приблизившись к отцу, от осторожно тронул его за плечо. — Пап… Всё нормально? — А? Да… Да, — он рассеянно приобнял сына за плечи, — Лёх… Жилин сказал… В общем, Алика он не видел. — Он что — ушёл? Сам ушёл? — Наверное, — Гриша неопределённо дёрнул плечами, — Ты… хочешь поговорить с ним? — Думаешь, не стоит?.. — Думаю, стоит, — твёрдо решил Гриша, — Вам нужно… как говорят американцы… ну… Ты понял. С Ольгой-то поговорил? — Да… Мы всё решили… Я пойду, пап… — Иди, иди… Спокойной ночи. — И тебе. Грише казалось, что Лёха отправится прямиком в комнату Ольги, но парень побрёл к себе. Стрельников-старший вздохнул — что ж, так тому и быть — и поднялся в комнату, где уже спала Алиса. Окинув мирно сопящую девушку долгим взглядом, он, на ходу раздеваясь, отправился в смежную ванную и простоял под обжигающим, а потом под ледяным душем минут двадцать. Давненько Грише не было так тяжело. Несмотря на весь его образ жизни, на более чем богатый опыт всевозможных перестрелок и стычек с милицией и собратьями по криминальному цеху, на, казалось, отрощенный за столько лет панцирь, броню… Слишком много навалилось за последние недели. Слишком многое касалось его лично: Лёша, Марк, Алиса, Ирина, девочки… Не железный Гриша Стрельников, ох не железный… Выйдя из ванной, обмотавшись полотенцем, Гриша остановился в паре шагов от кровати. Алиса вдруг сонно заворочалась и приподняла голову. Стрельников замер — будить девушку ему не хотелось, но, очевидно, было поздно. Алиса разлепила глаза, хлопнула ими пару раз и, окончательно проснувшись, вдруг резко вскочила, сделала пару быстрых шагов и крепко, истово обхватила впритык приблизившегося к кровати Стрельникова. — Гриша… Гришенька… Гриша… Стоящая на кровати, она была едва ли на голову выше него. — Девочка моя… Тише, тише… — Ты цел? Ты не ранен? Где девочки? Все живы?.. — Да, да, все живы, все целы… Всё в порядке… Ты… Мне сказали… Тебе было нехорошо?.. Алиса отстранилась немного, не убирая дрожащих рук с Гришиных плеч. В её глазах стояли слёзы. — Н-нет… Что ты! Всё нормально! Я только… Просто… Боже… Она снова обвила его шею своими тонкими обнажёнными руками, уже не так порывисто, но вложив в это объятие всю свою нежность, всю тревогу, весь страх снова потерять едва обретённого мужчину всей своей жизни. Гриша прижал её трепещущую фигурку к себе, чувствуя, как колотятся в унисон их сердца. В горле у него стоял комок стыда за то, что заставил её так волноваться, но на душе было легко… Дождалась… Справился… Справились. — Гришенька, ты весь дрожишь… Правда, всё хорошо? Всё хорошо, я знаю. Ты всё сделал… Всех спас… Бедный мой, ты устал? Устал от этого всего… — Я не мог иначе, ты знаешь, — Стрельников закрыл глаза, слушая её горячечный шёпот. Её тепло согревало его до самого сердца, в её руках он чувствовал себя защищённым. Сильным. Почти всемогущим. И бесконечно любимым. Всё было позади. — Да, я устал, — эхом прошептал он, — Я смертельно устал. Помоги мне, хорошая моя. Алиса чуть отстранилась, покрывая его лицо и голову короткими поцелуями, увлекая его на кровать. Стыд и усталость бессильно отступали, уступая место спокойствию и безмятежному сну.

***

Комната Ирины оказалась через одну дверь от гостевой, где заперли Марка. Держа в своей бедной усталой голове, что следует освободить политика, как она сама обещала, Карпенко собиралась сделать это чуть позже. Пара минут погоды не сделают, Марк наверняка уже спит, там делов-то — повернуть ключ, и всё… Не собирается же Ирина входить внутрь… А утром Багдасаров проснётся и… Карпенко прошла мимо своей комнаты, повернула торчащий из двери ключ, бездумно нажала на ручку и проскользнула в гостевую. Марк вопреки её ожиданиям не спал. Ссутулившаяся спина политика была обращена к двери, Багдасаров стоял, оперевшись руками о подоконник окна, выходящего на лес. Комната действительно имела неважный вид: мелкие предметы были сметены с полок, кровать измята, подушки в беспорядке валялись на полу, небольшой пуфик перевёрнут. Услышав скрип двери, Багдасаров резко развернулся и, увидев Ирину, замер. Сердце Ирины кольнуло: Марк выглядел смертельно уставшим, помятым, даже постаревшим. И это за один только день… Или… Сколько они уже не виделись? Сорвавшись с места, Багдасаров подлетел к Ирине, обхватил её и крепко прижал к себе. — Ира… Ирочка… Иришка моя… Ира… Карпенко хотела привычным движением отстраниться, но не смогла. Руки её оказались крепко прижаты к телу, по щеке скользнула прядь волос Марка. Ирина впервые за долгое время вдохнула аромат его острого шипрового одеколона и беспомощно заскулила. — Ирочка… С тобой всё хорошо? Тебя не тронули?.. Марк отстранился, обхватив ладонями её лицо, тревожно, едва не плача, вглядываясь в него. Машинально отметив, что Багдасаров, очевидно, на нервной почве, снова начал слегка косить, даже глядя на неё, Ирина наконец упёрлась ладонями в его плечи и слегка оттолкнула Марка от себя. — Всё в порядке. Мэр в КПЗ, его подельники тоже, — отрапортовала она, стараясь не смотреть в лихорадочно блестящие глаза Багдасарова, — Точнее… те из них, кто выжил. С Олей тоже всё хорошо… Гриша с ребятами молодцы… Им помогли люди Ромы Малиновского… В общем, Гриша тебе потом расскажет. Я, собственно, просто дверь пришла открыть… тебе… Мне ближе всех было… Язык Ирины молол какую-то чушь совершенно автономно от своей хозяйки. Сама Карпенко в этот момент всё-таки дала слабину и не могла оторвать взгляд от Марка и от того, что происходило с его лицом, на котором сменяли друг друга тревога, облегчение, ужас, непонимание, вновь облегчение, но уже какое-то болезненное, точно Марка враз покинули все силы. Но слегка косящие глаза блестели по-прежнему. Ирина умолкла совсем неожиданно, в первую очередь — для себя. — Ириш, прости меня, — трагически прошептал он. — Марк… — Прости… Это я во всём… — Марк, ты ни при чём. Ты прекрасно это знаешь! — Нет, я… — Небетонов ополчился на нас не из-за тебя, а из-за твоих рейтингов. Будь на твоём месте любой другой успешный кандидат, мэр сделал бы то же самое. На лице Багдасарова отразилась сложная работа мозга. Видимо, Марк пришёл к выводу, что Ирина права. — Я не хотел, чтобы так вышло, — прошептал он. — Я знаю… Всё хорошо. — Да… Гриша… — Марк обречённо сделал пару шагов в сторону, — Гриша молодец… Как всегда… Я косячу — он разруливает… Со школы так было. Меня прессовали — я им хулиганов пугал… А он мне нос разбил! — неожиданно наябедничал Багдасаров, обижено взглянув на Ирину, не торопившуюся покидать комнату. — Уже ничего не заметно, — едва окинув лицо политика взглядом, зачем-то задержавшись на не имеющих никакого отношения к делу губам, сообщила Карпенко. Марк уязвлённо поджал губы, не замечая, как Карпенко на них смотрит. — Конечно, — буркнул он, — Ты и здесь его оправдываешь. И в этом он прав! И в том что ударил меня, и в том, что запер здесь!.. — Он спас мне жизнь, — процедила Ирина, — Нам с Ольгой. И тебе тоже. — А я что говорю! Гриша у нас, как всегда, белый и пушистенький! Даром что бандит! Всё-то у него всегда получается! Все-то его хвалят! А ты — так вообще на него не нарадуешься! Под ледяным, полным безмолвной злости взглядом Карпенко Марк осёкся, продолжая, впрочем, торчать посреди комнаты, раздувая ноздри. — Ещё одно слово — и я тоже расквашу тебе нос, — предупредила Ирина, — Ты знаешь — я слов на ветер не бросаю. Багдасаров немного помолчал, точно переводил дыхание, а потом вдруг решительно шагнул к Ирине. — А давай! Расквась! Ну же, Ириш, давай! Я хоть почувствую, что я тебе небезразличен! Хоть ударь меня! Ну! — Ты просто смешон, — Ирина брезгливо отодвинулась и скрестила руки на груди. Багдасаров обмяк, отошёл, с силой потёр руками лицо. — Конечно, конечно… Я тебе… противен, да? Тебе жаль времени, которого ты на меня потратила. Ты все эти полгода могла быть с кем-нибудь другим. С кем-то, кто тебя достоин… С Гришей, например, да?.. — Ты сказочный идиот, — негромко припечатала Ирина, — Если бы я хотела быть с ним, я бы была с ним, можешь мне поверить. Я сто раз тебе объясняла: Гриша мне очень дорог, так же, как и тебе. Но это не любовь. И то, что было у вас с ним — не любовь. Любовь — это то, что у них с Алисой. Вот такая, настоящая, которая ждёт и прощает, которая страдает, но не ломается. Они ни с кем, кроме друг друга, быть не могли и не могут. И не должны! Марк удручённо, но согласно молчал. — Я только никак не пойму, — продолжила Ирина, — Ты ревнуешь к Стрельникову меня или… Или вообще всё на свете? Откуда это дурацкое одностороннее соперничество? Он же не старается в чём-то тебя обскакать. Почему так, Марк? — Тебе не понять. — Конечно, куда мне… — Он с самого начала был лучше меня, — горько сообщил Багдасаров, усаживаясь на краешек кровати, — С детства. Со школы. Нет, я тогда на это внимания не обращал… или не хотел обращать. У меня были обеспеченные родители, при чинах, импортные игрушки, шмотки, «Артек» каждое лето… А я хотел быть, как он. Крутым. Смелым. Не бояться урок прогулять, курить за гаражами, фарцевать после уроков, чтобы деньги водились, свои, заработанные деньги! Я с ним водился, списывать давал только для того, чтобы он меня с парнями своими прикрывал от других хулиганов… Меня, знаешь, сколько раз прессовали? Мелочь, там, отжимали, ерунду всякую… Конечно, золотушный ребёнок, отличник, рубашечка отутюжена — как такого лоха не прессануть! А хрен им! Гриша им мигом показал, под кем Багдасаров ходит и что будет с теми, кто на него косо посмотрит… А я ему платил за это… как взрослый. И довольный был по уши! А когда после института сюда вернулся, то же самое началось… Только обидчики повзрослели, и деньги за «крышу» побольше стали… А потом… потом… А потом ты знаешь! — резко закончил Марк, вскакивая с кровати, — Он всегда был лучше меня. Он свою работу честно выполняет — всю жизнь меня за шкирку из болота тянет, хотя ему уже деньги мои не нужны, своих хоть жопой жуй! На кой только я ему сдался, непонятно. Захотел бы — сам в мэры баллотировался бы! За него, небось, скорей проголосовали бы. И девчонкам твоим хлопот поменьше… Так нет — возится со мной, возится… — Гриша возится с тобой не потому, что ты ему платишь или когда-то платил, — тихо произнесла Ирина, которая историю дружбы Стрельникова и Багдасарова знала от и до, — И не потому, что когда-то между вами что-то было. Неужели ты не понимаешь? — Понимаю! Всё понимаю! Понимаю, что мне повезло, что за него держаться надо! Вот я и держусь! Как репей вцепился — и держусь! Просто иногда понимаю, что ничего не стою рядом с ним. Ничего… А он мне нужен. Я без него… неполноценный уже… понимаешь? Это как от себя кусок отрезать. — Это называется дружба, Марк Владимирович. Настоящая дружба. И тебе действительно очень повезло, что рядом с тобой есть человек, которого ты можешь назвать другом. И Грише с тобой повезло. Багдасаров издал нервный короткий смешок. — Серьёзно? Ему — со мной? Да без меня у него и всей его бригады проблем было бы в сто… нет, в тысячу раз меньше! — Возможно, — не стала спорить Ирина, — Ты думаешь, он сам этого не понимает? И всё равно он всё ещё здесь, с тобой, готов разруливать, решать, не бросил тебя. И не бросит. Он… — А вот я бы не знаю, как на его месте поступил? — Марк поднял на Ирину глаза, в которых плескалась безмерная тоска и отчаяние, — Я не знаю, стал бы я за него так воевать, если бы он в тюрьму загремел, если бы… если бы у него была хоть половина тех неприятностей, которые я на него взвалил… — Когда от Гриши ушла жена, ты ведь уже вернулся в Катамарановск? — как бы невзначай спросила Карпенко. — Что?.. А, естественно. Он тогда запил, и я три дня ему сопли со слезами вытирал. А потом на работу погнал, потому что малой жрать просит, а папашка нюни развесил… Сам у него барахла набрал на пару тыщ, он потом в Ленинград на них рванул, там уже поднялся… При чём тут Натка-то? — Ни при чём, — Ирина, пряча улыбку, покачала головой, — Завод тоже ты ему подмазал? — Естественно, — Марк поморщился, не понимая, куда она клонит, — Ну а что? Он вернулся в начале восьмидесятых, говорит, дело нужно большое, туда-сюда, ну, поняла… Я ему, конечно, на завод указал! А на что? В то время Академик с Лютым почти весь город держали, даже Малина ещё из Афгана не вернулся, а у Гришки банда была — не «Рукава», а так, «Рукавички». Прихлопнули бы — и дело с концом! А с заводом он грамотно всё обстряпал, не прикопаться… — Рейдерский захват это называется, Марк Владимирович, — мурлыкнула Ирина. Багдасаров мигом ощетинился. — Да! И что?! Посадишь? К делу пришьёшь?! Кого — меня или его? Или всех? Ты адвокат, а не прокурор! И не психолог! Так что нечего… — Не психолог, но всю жизнь с преступниками работаю и в бандитах разбираюсь… — У тебя кровь… Карпенко непонимающе вскинула глаза на Марка, который не отрываясь смотрел куда-то в область её шеи. Ирина потрогала себя за длинные спутанные волосы, за затылок. — А… Нет, это на волосах немного осталось… — Тебя били? — упавшим голосом спросил смертельно побледневший Марк, подходя ближе. — Ерунда. Кожа лопнула, кровь запеклась, уже всё… — Прости… — Марк, не начинай по второму кругу. У меня и так дежа-вю страшное… — Прости, — упрямо повторил он, — Я всю жизнь только и делаю, что всем вокруг кровь порчу. А вы со мной возитесь — ты, Гриша… Зачем?.. Ты мне подарила, наверное, лучшие полгода в моей жизни, а я этого не стою… Я тебе не стою. И такого друга, как Гришка… Ничего я не стою. Пустышка, фальшивка… Ирине жутко не нравился голос Багдасарова — надтреснутый, тоскливый. Не нравилась складка, залёгшая на его лбу. Не нравился седой волос, который Карпенко углядела по ходу их разговора на макушке кандидата в мэры. — Если бы ты… — медленно произнёс он, странно смотря на Ирину, — Если бы… Я часто думаю… Если бы ты… выбрала не меня, а… другого… — Нет, Марк, — устало вздохнула Карпенко, — Ты думаешь: если бы я выбрала Гришу. — Да, — обречённо признался он, — Если бы ты выбрала его… Всё было бы иначе… — Это точно, — согласилась Ирина, — Только, во-первых, иначе — не значит лучше. Это просто значит — иначе. А во-вторых, я между вами не выбирала. Я с самого начала выбрала тебя. Хотя не собиралась. Ты… ты вообще забавный человек, Марк Владимирович. Вроде говоришь так красиво, всё правильно, всё по полочкам раскладываешь… А вывод делать не умеешь. Или делаешь неправильный. Я так в школе уравнения по математике решала. Решение правильное, логичное, а ответ неверный. Но потом, знаешь, научилась. А ты вот не научился… Ты правильно всё сказал — Гриша за тебя в огонь и в воду готов, не потому, что ты ему когда-то в школе платил за то, что он тебя от хулиганов защищал. И не за то, что ты теперь в мэры баллотируешься. А может за ваши посиделки после его развода. За то, что ты его не на амбразуру кинул, на разборки бандитские, а с заводом подмазал, чтобы он на ноги встал. Ты сам не понимаешь, что он тогда между молотом и наковальней оказался бы, а ты его оттуда вытянул? Что после того, как Ната его бросила, ты его вытащил, не дал ни спиться, ни по миру пойти? Политика крышевать — выгодное дело, но и политик должен быть выгодным, а ты, ну честно, Марк, до прошлого года ну так себе политический проект был. Значит, он не из-за выгоды с тобой возился, а потому что ты его друг. И как бы ты Гришу не воспринимал, он тебе дорог. Не как «крыша», а как человек, как друг, самый близкий, самый родной. Ты говоришь, что ты ничего не стоишь, но ты же видишь — мы всё ещё здесь. И Гриша, и… и я. Ты не задумывался — почему? Да потому что несмотря ни на что, ты всем нужен! Не потому, что ты мэром можешь стать. Потому что тобой дорожат! Несмотря ни на что! Спроси Гришу — у него ближе тебя друга никогда нет и не было наверное. Он к тебе прикипел, и это навсегда. Я не знаю, как ты это делаешь… Хотя почему не знаю — знаю! Со мной же то же самое было. Я, как тебя увидела, сразу всё про тебя поняла. У тебя же на лице всё написано. Ушлый, хитрый, невезучий, как… я не знаю… Я, знаешь, всех клиентов делю на лохов и отморозков. Вот ты из первых, это комплимент, если что. Это те, кто за решётку угодил из-за глупости. Хотя дураком тебя не назовёшь. Нет, Марк, ты умный, очень умный. И политик из тебя хороший. Ты и потрепаться красиво не дурак, и выглядишь… Как ты выглядишь… Раз увидишь — не забудешь. Меня вот так сразу и потащило. Ну это ладно… Бывает… Чего я раньше от тебя не ушла?.. У меня, знаешь, все полгода ощущение было, что я… на своём месте. Что так всё и должно быть… Вот так странно — ты… только не обижайся… ты на ребёнка похож. На избалованного, капризного, вредного такого ребёнка. Как ты так людей притягиваешь? Гришка счастлив с тобой возиться, будто ты ему вообще никаких неудобств никогда не доставлял… Или он их не замечал… Или… Когда родному человеку нужна помощь, это же в радость — ему помочь. Тебя, Марк, обожают. Все твои друзья. Глотки грызть за тебя готовы. Не за деньги твои, не за статус. За тебя, такого, какой ты есть. Это большой талант — заводить друзей, располагать к себе. Становиться родным. Несмотря ни на что. И ты этого не видишь, не понимаешь? Твой лучший друг со своими парнями готов горло перегрызть каждому, кто на тебя не так посмотрит, не говоря уже о другом… Гриша понимал, что Небетонов тебя в живых не оставит. Поэтому и не пустил с собой, поэтому запер здесь. Да, ударил! Иначе никак… Я представляю, что ты здесь устроил… Я знаю, что ты чувствовал… Тебе казалось, что ты виноват. Ты знаешь, что это не так. Не злись на Гришу… Ирина так долго говорила, что в горле у неё пересохло, только тогда она спохватилась и взглянула на Марка. Багдасаров не шевелясь стоял посреди комнаты, слегка ссутулившись, часто хлопая намокшими ресницами. Губы его дрожали, но Марк держался, как заворожённый глядя на увлёкшуюся Ирину. Карпенко стало не по себе. Она не собиралась разглагольствовать перед Марком, вываливать на него всё то, что тысячу раз проговаривала про себя. Но остановиться она уже не могла. — Помнишь, когда меня подстрелили, я в больнице лежала. Я тогда Гришу просила защитить тебя… Запереть, не пускать ко мне… Мы для твоих врагов мелкие сошки, им твоя голова нужна. Мы очень за тебя боялись… Ты нам очень дорог… Мы хотели тебя защитить… Видишь, какой ты? И даже не думай больше никогда, что ты ничего не стоишь. Пока у тебя такие друзья, пока ради тебя готовы… горы сворачивать… Ты замечательный… Удивительный… Я никогда ни с кем себя не чувствовала так спокойно… так… защищённо. Несмотря ни на что. Эти полгода я была… по-настоящему счастлива. Мне вообще кажется, что я могла… могу быть счастлива только с тобой. Я в такое никогда не верила. Поэтому и сопротивлялась до последнего. Тебе, себе… Я боялась… что всё это кончится, и я опять останусь одна… Ирине было всё труднее и труднее говорить, её душили слёзы, в горле стоял тугой горячий комок, но слова продолжали сыпаться горохом. — Я, знаешь… когда там сидела, у Небетонова на даче, и… я думала… что, если бы ты был тогда в машине, которую взорвали… Я не знаю, как бы я жила тогда. Я за это Небетонова больше всего ненавижу. За то, что он чуть не отнял тебя у меня… А я, получается, сама тебя отняла у себя… И себя я тоже ненавижу… за это… За то, что побоялась быть счастливой… Сделать счастливым тебя… Я боялась, что не справлюсь… Я не справилась… Прости… Я сама не осознавала, как сильно ты мне нужен… как у нас всё могло быть… Это не то, что заканчивается, как я боялась. Со мной никогда так… такого… Ты мне очень нужен… Я люблю тебя… Марк вздрогнул. Казалось, он боялся шевельнуться, вздохнуть, не то что что-то сказать. — Я люблю тебя, — захлёбываясь наконец-то хлынувшими в три ручья слезами, повторила Ирина, как будто только через эту фразу она могла дышать. Почти ничего не видя перед собой, она шагнула вперёд. Из-за застилающих глаза слёз всё вокруг расплывалось, но Марка она видела. Чувствовала. Шаг. Ещё один. Тепло — дыхание, горячее, сбившееся. Тепло под дрожащими пальцами — его кожа, мягкий батист измятой рубашки, прохладный шёлк волос. Аромат шипра, перца, бергамота — от его одеколона, туалетного мыла, чего-то невыносимо родного — от его кожи. Сильные, хотя и дрожащие руки на талии — словно уверяющие: ты никогда не упадёшь, я держу тебя, всегда буду держать! Вкус — поцелуи мокрые, солёные, но остановить слёзы было выше её сил. Марк не плакал — его мокрые ресницы Ирина осушила губами в считанные секунды. Губами, которые блуждали теперь по его лицу, пока их хозяйка, то жмурясь, то, напротив, широко распахивая глаза, от чего слёзы всё струились и струились по её щекам, жалась к нему, путалась пальцами в волосах, водила ими по намокшему от её слёз лицу Марка, боявшегося разомкнуть руки, чтобы в очередной раз не выпустить её, не потерять… Потому что он понимал — это уже будет навсегда… Больше её будет не вернуть, поэтому Марк держался изо всех сил — руками, губами, сердцем, душой… Они не знали, сколько простояли так посреди комнаты, не прекращая целоваться, точно пытались наверстать все поцелуи, которые упустили за последние несколько недель. Не помнили, как придвинулись к кровати, приняли горизонтальное положение, но не прекращали целоваться, даже объятий не разомкнули. Они и не думали хотя бы попытаться снять друг с друга одежду — им было достаточно просто касаться, чувствовать друг друга, ощущать дыхание друг друга на влажных прохладных от слёз лицах. Они так и уснули — в почти одинаковых измятых костюмах, накрепко сцепившись, переплетясь руками, едва разомкнув поцелуй, в сантиметре от губ друг друга, на расстоянии одного дыхания.

***

Лёша проводил Олю в одну из пустующих комнат, пока она принимала душ, притащил ей воды и немного фруктов, разговаривал с ней, пока она лежала под тонким покрывалом, прося не уходить, пока она не уснёт, держал её за руку… Оля проснулась внезапно посреди ночи. Ей не снился кошмар, сон был глубоким, но Ольгу выбросило из него так резко, что она села на кровати, не понимая, где она. Первое, что она увидела в полумраке рассветных июньских сумерек, был Лёша, по-прежнему сидевший на полу, уронивший голову на край кровати. Оля долго смотрела на него, затем подтянула повыше одеяло, провела ладонью по Лёшиным волосам и тихо заплакала.

***

Гриша тоже впервые за долгое время спал без снов. Он прижимал к себе Алису, обвивавшую тонкими руками его обнажённый торс, вдыхал аромат сирени, и силы вновь наполняли его тело, вливая в него жизнь.

***

Даша до самого утра ревела в подушку — от страха, облегчения, стыда, других смешанных чувств. Даша весь день боялась за девочек. Даша понимала, что могла быть на их месте. Даше было стыдно, что она не оказалась на их месте. Даше было всё ещё неудобно за то, что она испытывала чувства к по сути врагу Гриши и Лёши. Даше было страшно за Алика — и она до сих пор не знала, где он, что с ним. Даша умирала от любви к нему, которая расплавленным незастывающим металлом растекалась внутри неё, оплавляя Дашкино исстрадавшееся сердечко. В конце концов она забылась тревожным беспокойным сном

***

Настя проворочалась полночи, не понимая, в чём дело, списывая всё на тревогу за девочек, стресс и перевозбуждение, а также на выпитый кофе. На самом деле ей просто-напросто было уже очень и очень непривычно и некомфортно засыпать без Яшки.