Сгусток событий

Две последние недели перед выборами прошли быстро и нервно. Весь город уже давно был украшен пёстрыми листовками и плакатами, изображающими кандидатов на пост мэра. Марк остался верен себе — его агитматериалы были оформлены сплошь в цвета республиканского триколора. Это, как утверждала Оля, было очень грамотным ходом — так кандидат Багдасаров будет ассоциироваться у электората если не со всем Союзом, то по крайней мере с целой республикой, как гарант чего-то крупного, стабильного, и очень крупного масштаба. Марк слушал и кивал, блаженно жмурясь — ему это подходило. Открытие больницы прошло превосходно. Речь, написанная вдохновенной Настей, о том, что Багдасаров искренне надеется, что больница преимущественно будет пустовать, произвела прекрасное впечатление на катамарановчан, и так готовых поддержать кандидата. Исполняющий обязанности мэра Пал Палыч, явившийся на открытие в числе первых и почётных гостей, потом на фуршете, доверительно втолковывал Багдасарову: — Не моё это. Не моё! Мне до пенсии несколько лет осталось, хочу тихонько в кабинете сидеть, ну обязанности исполнять… хотя не моё это… Ты молодой, энергичный, вон, дороги, больница, ты в каждой бочке… В смысле, идей много у тебя. А мне на кой этот геморрой? В смысле, старый я уже, да… Марк дальновидно молчал и многозначительно кивал. Рейтинги кандидата Багдасарова неумолимо росли. День голосования подобрался так быстро и незаметно, что все опешили. Все, кроме Ольги, которая, казалось, спланировала каждый день до самого главного, дня-икс. Каждое выступление Марка по телевидению, каждый материал в газетах, каждое появление Багдасарова на публике. При этом Ольга умудрялась по чайной ложке давать кандидату проявить себя настоящего, позволяла ему импровизировать. Порой это выглядело очень наивно и мило. К примеру в одном из интервью вертлявая журналистка с кудрявыми начёсанными волосами чуть картавя поинтересовалась у кандидата его личной жизнью. — Неужели такой успешный и привлекательный мужчина до сих пор не создал семью и прозябает в одиночестве? — как из пулемёта стреляя глазами, вопрошала она. — Вот коза! — шипела Карпенко, по случаю выходного дня отиравшаяся на площадке за компанию с девчонками. Дашка была с Ириной солидарна, Ольга дипломатично отмалчивалась, Настя прыскала в кулак. — Кто вам сказал?! — искренне поразился Багдасаров, по наивности не распознавший топорного флирта, — Нигде я не прозябаю! У меня в личной жизни всё прекрасно! И я желаю каждому избирателю счастья в личной жизни! Готов на собственном примере продемонстрировать!.. Журналистка побурела от разочарования, Ирина — от гордости и смущения, Дашка — от еле сдерживаемого хохота. Накануне дня тишины Марка, набегавшегося и до хрипоты раздававшего всю неделю интервью отправили отдыхать едва ли после обеда. Ольга в приказном порядке отменила все наклёвывавшиеся мероприятия заранее, Багдасарова доставили к нему домой и велели отсыпаться. Кандидат артачился, Карпенко обещала приехать как только, так сразу. Собственно занята Ирина была сбором последних крох информации, которая могла помочь хоть немного добавить срок Небетонову. Суд должен был состояться через неделю после выборов, и адвокат была на коне. — Сейчас человечек бумажки кое-какие подвезёт, — ликовала она, меряя быстрыми шагами Гришин кабинет в «Канарейке», — И всё! Пишите письма! Двадцатка минимум! — Говоришь, как Жилин, — усмехнулся Стрельников, потирая глаза. — Правильно! Он то же самое говорит! Повезло с полковником. Другой бы испугался, а этому хоть бы хны. — Митька хороший. Мы с ним давно, как говорят американцы… на короткой ноге… Со школы ещё. Гонял нас… Староста, блин. — Пошли, — внезапно скомандовала Ирина, бегло прочитав только что пришедшее на пейджер сообщение, хватая сумку и устремляясь к выходу. Гриша покорно поднялся и во главе «Рукавов» направился за ней. — Что? Всё? Расходимся? — зашумела Даша, терзавшая в холле телефон по каким-то телевизионным вопросам, — Ща я договорю… Настюха куда-то делась… — Не торопись, — благосклонно махнул рукой Гриша, — Мы поехали, завтра отдыхаем все. Послезавтра большой день. — Ага, ага, как же, — пробубнила Дашка, — Нервотрёпка со свистопляской… Великий день! Канатчикова дача на выезде… Ирина стояла на залитом солнцем подъезде к ресторану. Не успел Гриша выйти на крыльцо, как к «Канарейке» на всех парах подрулила белоснежная «Волга». Из неё появился бледный, но элегантный Альберт Зурабович собственной персоной, в костюме в кои-то веки не в тон своему автомобилю, а в серой рубашке и модных чёрных джинсах. Гриша опешил. Во-первых, Алика было не узнать, во-вторых, Оганесян был последним, кого Стрельников ожидал увидеть. До этого момента с приснопамятного дня ареста Небетонова об Альберте никто из компании даже не заикался. Гриша буквально физически ощутил, как справа от него напрягся всем телом Лёха. Ирина решительно шагнула к Алику и приняла из его рук пухлую папку с документами. — Спасибо, — с чувством произнесла она, — Теперь ему конец. Альберт хищно и довольно усмехнулся. — Как ты? — совсем по-дружески тепло и серьёзно осведомилась Карпенко. У Гриши челюсть уехала вправо. — Нормально, — небрежно отозвался Алик, — Подлатали. — Ты очень рисковал. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — элегически изрёк Оганесян, — Тебе ли не знать. Ирина криво улыбнулась, как большой любитель шампанского всех видов. — Спасибо, — проникновенно повторила Ирина, глядя прямо сквозь его тёмные очки, — Ты храбрый и сильный человек. — В расчёте, Ира. Стрельников стряхнул с себя оцепенение и медленно приблизился. — Поеду, — быстро сообщила Карпенко, буквально на ходу чмокнув Гришу в щёку и прикоснувшись к плечу Алика, — Гриш, Небетонову крышка, слышишь! — она победоносно помахала папкой, запрыгнула в машину и была такова. Гриша смотрел ей вслед, Алик смотрел на Гришу. «Рукава» в нерешительности топтались в нескольких шагах от них. — Зашили? — внезапно подал голос Стрельников. Получилось отчего-то необычайно мягко. — Как новенький, — скрипуче, нараспев отозвался Алик. — Я думал — кони двинешь. — Я тоже. Малине спасибо. — Угу. — Гриш, — неуверенно кашлянул Толян, — Мы в «Мерсе» подождём. — Угу. Толя и Миша чинно протопали к машине. Лёша не двинулся с места. — Гриш… — Не надо. Я знаю. — Нет, надо, — Альберт снял очки — под его глазами залегли тёмно-синие тени, лицо казалось ещё более бледным и худым, — Не думай, что я всё это сделал, чтобы перед тобой обелиться. Случай выпал под Небетонова копнуть — не мог упустить. Я не думал, что вы все будете в это дело втянуты. — Дашку специально спрятал? Взгляд Алика на миг потеплел. — «Быкам» Небетонова было велено привезти любых двоих. Дарья вокруг моей конторы круги наворачивала, её было легко найти. Извини, больше никого прикрыть не смог… — Издеваешься? Ты и Ольку потом умудрился вытащить… Прямо Штирлиц. Пришил бы тебя мэр… — Пришил бы, — согласился Альберт, — Если бы вы не приехали. — Как говорят американцы, кто вовремя приезжает, тот… живой остаётся… потом… и других оставляет… — Гриш… Я виноват… Перед тобой… перед вами… — Хватит, — мягко, но решительно оборвал его Стрельников, которому уже казалось, что между ними троими — Альбертом, Лёхой и ним — воздух сгустился до состояния киселя, — Это не ко мне… Это… — он качнул головой в сторону сына, застывшего каменным изваянием, — Чёрт… Я думал — слова тебе сказать не смогу теперь. А нет — стоим, разговариваем. И даже шмальнуть в тебя, суку, не хочется, — он помолчал несколько секунд, — То, что ты натворил, непростительно. Мне — как отцу. Но ты мне сына спас. И девчонок моих. Хрен тебя знает, что в твоей башке дурной творится. Лечиться не пробовал, Алик? Альберт на миг отвёл глаза куда-то за спину Стрельникова, на двери «Канарейки» — там, в приоткрытом дверном проёме маячила непривычно стушевавшаяся Дашка — и странно улыбнулся уголками губ и немного — глазами. — Вот моё лекарство. Гриша бросил взгляд назад, задумчиво скрипнул зубами, приблизился к Алику вплотную — Один косяк — и шмаляю без предупреждения. Уяснил, Оганесян? — Замётано, Стрельников. Обя ухмыльнулись, сверкнув на миг крепкими зубами, и, не прощаясь, разошлись, как расходились сотни раз после «стрелок» и собраний, создавая видимость перемирия в «холодной войне», но на деле — весьма довольные друг другом. — Лёш, в машине ждём, — бросил Гриша через плечо, скрываясь в недрах «Мерседеса». Лёша сделал неуверенный шаг вперёд и снова замер. Между ними было почти полшага — очень и очень много. Оба молчали. Оба нашли в себе мужество смотреть второму прямо в глаза. Оба всё понимали, но не знали, что сказать. Молчать казалось комфортным и уместным. У Лёши щипало в носу, у Алика — в глазах. Альберт прервал молчание первым. Он был обязан. — Прости меня. — Я простил… Как-то сразу стало легче дышать, не только им двоим, но и, кажется, Даше, таращившейся на них из дверей ресторана. — Не надо, я знаю, — Лёха торопливо перебил Алика, порывавшегося сказать что-то ещё, — Папа правильно сказал — такое можно смыть только кровью… Ты смыл… — Он имел в виду, что лучше бы застрелил меня, — хладнокровно отозвался Алик, — Собственно, он пытался… — Я тоже, — виновато обронил Лёша, потупив глаза. Несмотря на то, что Дашка совершенно не злилась на него, он всё ещё чувствовал себя виноватым. — Я умею прощать, — веско заявил он, наконец вскидывая глаза, — Я сам косячил не меньше… даже хуже… И меня прощали. Я понимаю… каково тебе. Теперь понимаю. Для Алика, судя по выражению настороженных глаз, это было настоящим откровением, словно он не представлял, что его чувства кто-то может понять. — Я понимаю, — повторил Лёша, — Спасибо… за Олю… Алик кисло улыбнулся. — И… вообще. Неуверенно протянутая Аликом рука была прохладной и жёсткой. Лёша привычным движением натянул очки и сел на заднее сиденье «Мерседеса». По ощущениям — с сердца точно свалилась гора размером с Эльбрус. Даже после примирения с отцом и Алисой Лёше не было настолько легко и спокойно. Точно решена была последняя проблема, отброшен последний камень, преграждавший выход из тёмной пещеры, и навстречу золотыми потоками хлынуло солнце… Лёша невольно вновь вспомнил о Юльке, и ему стало ещё лучше. Гриша, покосившись на лучащегося умиротворением и спокойствием сына, хмыкнул и велел Толе: — Трогай. Алик остался стоять у «Волги». Даша наконец отлипла от двери, и в тот же миг створка распахнулась пошире, и в проёме образовалась запыхавшаяся Настя. — Ну что… Ой!.. Даш… Я… это… Пойду я! Мне к Яшке надо зайти ещё… Да ведь? Пойду? — Иди, — не глядя на неё, «разрешила» Даша, переминаясь с ноги на ногу. Анастасия боязливо выскользнула за дверь и пугливо кивнув Алику «Здрасте», бочком прокралась с крыльца на тротуар и быстрым шагом, не оглядываясь припустилась вниз по улице. Даша же ме-едленно, осторожно, мелкими шагами двинулась вперёд. Остановиться она смогла только в шаге от терпеливо ждущего Альберта. Оба не знали, как начать. Алик уже было открыл рот, хотя не придумал, что сказать, но Дарья его перебила. — Я всё знаю! — выпалила она, набрав полные лёгкие воздуха, напряжённо вглядываясь в непроницаемые стёкла его очков, — Мы… мне… я… мы, в общем… знаю я. Алик улыбался уголками губ, внимательно её разглядывая из-за очков. — Спасибо, — совсем вдруг сбившись на шёпот, добавила Даша. — Пожалуйста. — Я вам там… это… квартиру ту… ну… покрушила там всё… — совсем стушевавшись, призналась Даша. — Ничего. Она на это рассчитана, — великодушно сказал Альберт. Даша на миг задумалась — в самом деле, квартира какая-то конспирационная, мало ли, кого туда привозили, надолго ли, и вообще… Думать об этом Даше было неинтересно. Куда больше её интересовало в данный момент другое. Альберт почувствовал, как легко и невесомо, одними подушечками пальцев Даша прикоснулась к его животу, чуть повыше ремня джинсов, зорко углядев едва заметный опоясывающий талию бинт. — Больно?.. Она подняла на него глаза, вмиг налившиеся внезапными слезами, Алик заметил, как у неё дрожат губы. Сглотнув, он качнул головой. — Нет. Уже нет. Нежные руки скользнули по его талии, сомкнулись на спине, Даша нежно прижалась щекой к его груди и мелко затряслась всем телом. Алик почувствовал, как рубашка быстро намокает. — Я люблю вас… Под мокрой рубашкой, под бинтами, под огрубевшей кожей, под всей бронёй, которую Альберт старательно и методично наращивал, казалось, всю жизнь, стало горячо. Ровное, приятно греющее спокойное тепло, словно от чашки горячего шоколада холодным снежным зимним вечером, неотвратимо растекалось по всему телу, заполняя его небывалым, незнакомым доселе чувством… Рука сама собой взметнулась вверх, Алик неловко, но бережно прижал Дашу ближе к себе, успокаивая, согревая, присваивая… Она судорожно вздохнула, а Алик боялся, чтобы она не отстранилась… Отстранилась и странно посмотрела — мол, это не то, что подумали, и вообще ей пора… И тепло вмиг обернётся кипятком, и схлынет, и оставит за собой только пузырящуюся кожу, волдыри, ожоги… и боль. Боли Алик испугался впервые в жизни. Даша не думала отстраняться. Не думала она и что Альберт ответит ей. Пусть лучше молчит — это давало хоть какую-то надежду. Когда стояние между «Волгой» и горсоветом затянулось и стало каким-то неловким, Алик провёл ладонью по Дашкиным волосам — мягким, кудрявым, немного спутанным. — Поехали? — неожиданно для самого себя предложил он негромко. Дарья, не разжимая рук, запрокинула голову — на Алика уставились покрасневшие расширенные глаза. — Ку… куда? Алик мягко отстранился, чувствуя лёгкую досаду за странную слабость. — Ты же хотела узнать, где я живу, чтобы найти меня там, если что? Поехали, покажу… Показывать было что. Алик обитал, как выяснила Даша минут через двадцать, в совершенно грандиозной, по её мнению, шестикомнатной квартире, поразительно чистой и неожиданно светлой. — Две «трёшки» выкупил и объединил, — небрежно пояснил хозяин, запирая дверь, — Проходи. Дашка послушно скинула балетки и вдвинулась в огромную гостиную. Первое, на что упал её взгляд, был огромный аквариум, в котором покоилась внушительных размеров и невероятной окраски змея. — Ого!..- вырвалось у Даши. — Боишься? — Нет. Даша таких видела раньше только в зоопарке. Впрочем, было в комнате кое-что поинтересней пресмыкающегося. На Алика Дашка, внезапно оробев, не оглядывалась, стояла посреди огромной гостиной, не шевелясь. Дарья сама себя не узнавала. Всегда бойкая, куда-то спешащая, смешливая, сейчас она чувствовала странное и сладкое оцепенение. Даже глаза захотелось зажмурить. Этого Даша сделать не успела. Неслышно приблизившись, Альберт мягко, но властно взял её за руку и не торопясь повёл в глубь квартиры. Несколько секунд спустя они очутились в необъятной спальне. По Дашиному мнению, меньше всего она подходила Альберту. Скорее, комната была похожа на декорацию к хорошему кинофильму, с красивыми актёрами и романтичной музыкой. Дашка такие любила… Выпустив её руку, Алик сделал шаг назад, точно ждал, что будет делать Даша. Та не делала ничего — вид спальни вернул прежнее оцепенение, только глаза наконец зажмурила. Ощущения были, наверное, лучшие в жизни, или одни из лучших, только Даша плохо понимала, что именно чувствует. Алик не спешил. Не то решил помучить, не то сам наслаждался моментом. А может почувствовал её состояние и хотел продлить для неё этот миг. По крайней мере, когда на Дашины плечи опустилась приятная тяжесть его ладоней, ей захотелось, чтобы это продлилось как можно дольше… Обычно Дарья сама старалась проявлять инициативу. Как с Гришей, как с другими немногочисленными любовниками. Некоторых подобная прыть настораживала, даже пугала, кому-то нравилось, но сейчас Даша словно… стеснялась? Боялась? Нет, точно не боялась, разве что разрушить эту атмосферу невероятной квартиры, с её белыми стенами, огромными окнами и питоном (или кто это там был?) в аквариуме. Даша не понимала, что ей делать, и очень надеялась на Алика. Хозяин явно знал, что делать, в отличие от своей гостьи. Либо продумал всё заранее, либо — что вероятнее — очень быстро принимал решения. Да и в квартире он чувствовал себя хозяином и властелином, потому что им и был, а Даша, очутившись у него в гостях, очевидно, в системе координат Оганесяна моментально попала под его юрисдикцию. Эти и другие бредовые мысли роились в кудрявой голове, пока Альберт, стоя у неё за спиной, медленно-медленно, запустив ладони под её широкую рубашку, оглаживал её талию и наконец не спеша расстегнул самую нижнюю пуговицу. Потом ещё одну, и следующую… Когда пуговки закончились, и Алик плавно стянул рубашку с Дарьиных плеч, Дашка уже почти собой не владела собой, что впрочем отчего-то не мешало ей смирно стоять, по-прежнему зажмурившись, нервно переминаясь с ноги на ногу и послушно не оборачиваясь, хотя никаких распоряжений от хозяина не поступало… Хозяина… У Дашки внутри всё сладко сжималось, когда она думала о том, что находится сейчас во власти этого мужчины, мужчины, о котором она так долго мечтала… Вообще Даша не терпела ничьего давления, превосходства, кривилась при слове «субординация». Может, поэтому она так насмешливо, хоть и по-доброму относилась к Багдасарову. Но сейчас… сейчас она была сама покорность, наверное, потому, что бесконечно доверяла Алику, его рукам, его словам, его… Даша дёрнула подбородком, стиснула зубки и странно тонко застонала, почти заскулила, ощутив на обнажившемся плече губы Альберта. До изнеможения хотелось порывисто обернуться, обхватить его трясущимися руками, вжаться губами в его губы, сдёрнуть эту его стильную рубашку, и… Но Даша не двигалась, только молча таяла. Почти не прикасаясь к коже, Алик ловко расстегнул молнию на Дашкиной юбке — та свалилась к Дашиным ногам, и девушка, дисциплинированно переступив через неё, неуклюже отбросила юбку ногой куда-то вперёд, к кровати. Ещё одним лёгким движением Алик расстегнул кружевной, добытый Дарьей по случаю в небольшом магазинчике на проспекте Калинина бюстгальтер «Анжелика», небрежно отбрасывая его в сторону. Дашка, почти обнажённая, моментально покрылась мурашками, но не от холода, а от того, что больше не в силах была справляться с этим томлением, этим желанием. Получить его, сейчас, целиком, навсегда, немедленно… Отдаться ему полностью, не мешкая, не задумываясь… как он захочет… как он скажет… Только быстрее! И всё же Даша боялась нарушить негласные правила игры, в которой главным был Альберт. Такой дьявольской смеси эмоций она давно не испытывала. Странно, но у неё даже не промелькнула мысль прикрыть обнажённую грудь руками. Даша понимала, что глупо изображать целомудрие и стыдливость, а неловкости она не испытывала ни на йоту. Доверие, да… Алик плавно, точно на пробу, провёл ладонями по её плечам, рукам, отступил чуть вбок, с удовлетворением эстета и ценителя оглядывая Дашку с ног до головы, вновь приблизился вплотную. Убрал рыжеватый локон за пылающее розовое ушко, оставил на трепещущей шее невесомый поцелуй. — Ты — произведение искусства. Всю жизнь Альберт полагал, что у него вполне сложившийся тип женщин — похожие на его мать, его старшую сестру Армине, на Лусине, в конце концов — высокие, статные, темпераментные брюнетки. Дарья по всем законам не должна была оказаться в одном ряду с ними. Алик до сих пор удивлялся тому, что с ним происходит… Даша решилась открыть глаза, только когда Альберт, обойдя её, оказался лицом к её лицу. Решилась не только взглянуть, но и храбро тронуть его за пуговицу на рубашке. — Можно? Получив утвердительный кивок в ответ, она методично, не спеша, в заданном Альбертом темпоритме начала освобождать его от одежды. Несколько секунд спустя она увидела смуглый торс, опоясывающий тонкую талию кипенно-белый бинт — судя по всему, дань осторожности и профилактике, раны почти зажили — и вытатуированный на точёном боку, отчасти скрытый под перевязкой искуснейше выполненный исполинский змей. Змей вился на талии, прятался за спиной, пропадал под ремнём джинсов. Даша приоткрыла рот. Это было полнейшее безумие вкупе с эстетическим оргазмом. Довольный произведённым эффектом, Алик помог ей расправиться с его одеждой и, зайдя Дашке за спину, прижался грудью к её спине. Та запрокинула голову и тихонько заскулила… Что бы она там о нём в тот момент не думала, Альберт, вполне искушённый в любовных утехах, подобных «плясок с бубном» ни с одной партнёршей не устраивал. Даше даже определение это не подходило — партнёрша. Даша была чем-то другим, особенным, и когда она успела занять в его жизни особое место и положение, Алик уже не помнил. Она была очень хороша. Невысокая, не худая, но изумительно гармонично сложённая. Рыже-русые кудри огненным облаком облекали очаровательное румяное веснушчатое личико, и вся она точно светилась. Белоснежная тонкая кожа так и просилась под его поцелуи. «Беда», — решил Алик припадая к ней, как к источнику. Вечерняя заря пылко таяла за окнами. Альберт ловил себя на мысли, что уже забыл, когда у него на плече в последний раз вот так лежала девушка, а главное — когда он к этой девушке не испытывал пост-фактум непреодолимого раздражения. От Даши исходило ровное тепло. Даша была удивительной, чудной, Даша несла с собой покой и умиротворение. И что-то ещё не давало Алику покоя. Только сейчас он понял — что. В его квартире всегда царила стерильная чистота. И запах здесь стоял соответствующий — его просто не было. К собственной туалетной воде Алик привык и почти не улавливал её запаха. Сейчас же он, как в бескрайнем океане, как в тёплом море в детстве летом, нежился в облаке ароматов, которыми окутывала его Дарья. Она пахла жжёнкой, крепким чаем, овсяным печеньем, кленовым сиропом, лесным орехом, корицей, каштанами, протёртой облепихой, горячим пуншем, горьким шоколадом. Всем, что Алик любил, но забыл об этом. Она пахла приближающейся осенью. Так пахнет предвкушение первого в жизни похода в цирк. Так пахнет приятная эйфорическая усталость по возвращении с первого свидания. Так пахнет один из оттенков того, что называют счастьем. Альберт так давно разучился ощущать запахи, видеть красоту в непривычном, смаковать поцелуи, что теперь, лёжа с Дашей в обнимку на исполинской кровати, в которой в кои-то веки не было холодно, медленно осознавал, что пожалуй, впервые за долгие годы к нему возвращаются почти утраченные чувства. Все пять. А может, и больше… Даже сердце, казалось, начало биться в другом ритме — не так размеренно, не так беспристрастно, не так механически. «Я живой!» — с непередаваемым восторгом подумал Алик. Осторожно повернув лицо к Даше, он нежно запечатлел на её виске благодарный поцелуй.