Сердце напополам

Ли Ян не считала те дни, что они путешествовали вместе. Пару раз их в пути заставали дожди, и тогда Лань Сичэнь отдавал ей свои верхние одежды, чтобы она не промокла. Иногда они занимались ночной охотой в небольших поселениях — так, пара мелочей, упокоить призрака, отследить старого мертвеца с кладбища, могилу которого разрушила кучка загулявших пьяниц. Мелочи для такого сильного заклинателя, как Глава клана Лань. Однако Ли Ян не могла не заметить, что меч заклинатель, как и её брат, носил теперь за спиной, предпочитая даже лишний раз не смотреть на него, так же как и Ли Ян бродя пешком, топча белоснежные сапоги. И он всё так же не спал ночами, только медитировал, иногда погружаясь в свои мысли так глубоко и сильно, что не чувствовал рассвета. — Доброе утро! — Ли Ян довольно потянулась и счастливо зажмурила глаза, наслаждаясь теплом солнечного света. Обернулась на тихое ответное «доброе утро» и невольно приоткрыла рот от восхищения. Лань Сичэнь выглядел немного отдохнувшим и более спокойным, немного исчезла дёрганность движений, чуть ушла напряжённость. Глаза так и были будто изнутри чем-то залиты, но даже так — он был так красиви. И он улыбнулся для неё. И это было так красиво. — Пора собираться в путь? Лань Сичэнь качнул головой, и они вместе принялись собирать лагерь, аккуратно стерев следы своего пребывания и забросав костёр землёй. Дальше они пошли в тишине, каждый думая о своём. Но ей не было скучно, нет. Разве можно скучать, когда рядом идёт такой красивый, такой ослепительно-прекрасный человек? Лань Сичэнь видел все её взгляды, но только иногда оборачивался в ответ, в остальное же время слишком погружённый в мысли, чтобы обращать внимание на окружающий мир. — Интересно, а по мне кто-то так будет скучать, как ты? Мужчина вздрогнул и обернулся на неё. Солнце горело уже высоко в небе, припекая голову. — Зачем так говорить? Ли Ян скрыла ладони рукавами. — Все рано или поздно умирают, но участь таких бродяг — сгинуть в безвестности. Честно говоря, я бы вообще запретила людям бродить в одиночку. Так умрёшь, и даже никто не узнает об этом. Так умер мой брат. Так умерли родители Вэй Усяня. Так, предсказывала наставница, умру я. — Тогда почему ты одна? — Разве? — она улыбнулась, и лицо её вновь приняло беззаботное выражение. — Мне так не кажется. Сейчас я здесь, с тобой. Да и наставница то говорила затем, чтобы удержать меня на месте. И в судьбу я не верю. Будь, что будет, а мы постараемся это пережить. Случиться может что угодно, но это не значит, что из-за этого стоит прекращать жить. Лань Сичэнь коротко сжал пальцы, приняв упрёк. Хотя это не было таковым. Она просто говорила то, что думала. Как всегда, не держа мыслей в себе, а делясь ими с теми, кто рядом. — Тебе не кажется, что говорить о таком так просто — не правильно? — А как правильно? Остановилась, взяла за руку. — Посмотри на себя. Ты почти мёртв, Лань Сичэнь. Знаешь, как умер мой брат? Когда он узнал, что его предал тот, кто был ему дорог, когда его душа разрывалась от боли, он не смог этого вынести и убил себя. И разбил свою душу на много-много кусочков. И это желание я вижу и в тебе. Но ты не можешь так поступить. Не должен. Потому что кто-то на свете должен помнить, что Цзинь Гуанъяо мог быть не только предателем и убийцей, но и братом. По прекрасному бледному лицу покатились слёзы. Он будто и не видел их, вперевшись взглядом в ясные тёмно-синие глаза, смотрящие на него с какой-то странной, непонятной нежностью. Печально и открыто. Она произнесла имя Яо без злости и ненависти, хотя в Поднебесной навряд ли найдётся уголок, где не слышали о том, что он натворил. Что все они натворили. — Разве… Разве можно быть достойным жить после такого? — Кто знает? — Ли Ян встала на носочки и ласковым жестом, как ребёнку, вытерла чужое лицо. — Разве можно судить? Глаза её то и дело скашивали свой взор куда-то в сторону, но голос звучал твёрдо и жёстко. — Ли Ян… — Ты хороший человек, Лань Сичэнь. Хороший человек, с которым случилось очень много плохого. Ты можешь больше не хотеть верить людям, ладно, я понимаю. Но не губи себя. То, что случилось, уже произошло, мы ничего не можем изменить. Просто… шагай дальше. — И всё? — И всё, — улыбка. — Но если хочешь, я пойду рядом. И вдруг на этом серьёзном лице загорается жаркий, яркий румянец, когда ладонь Лань Сичэня едва заметно сжимает её руку в ответ. От переполнивших его эмоций изнутри зарождается громкий, надрывный, переполненный всем, чем только можно смех. Он тщетно пытается взять себя в руки, но смех никак не проходит. Девушка выглядет капельку напуганной и очень обеспокоенной. Сичэнь с неподобающим видом машет рукавом, показывая, что беспокоиться не о чем. — О чём ты думаешь? — уже вечером, остановившись на привал, и поужинав, Ли Ян наконец подаёт голос. Лань Сичэнь прикрывает рот рукавом, пряча эмоции. Ещё сложно держать лицо. — О том, что мой брат наверняка места себе не находит от беспокойства. — Внимание, пациент идёт на поправку, — тоном лекаря заговорила девушка, — уже начинает думать о живых, а не о мёртвых, а ведь с начала терапии прошло всего… Сколько? Ты так красив, что я не успеваю считать дни. Лань Сичэнь задумчиво хмурится и оглядывает взглядом место их ночного пристанища. Кончиками пальцев гладит зелёную траву подле себя и дёргает уголком губ. — Половина весны и лето. Ли Ян недоумённо округляет глаза и долго соображает, пытаясь посчитать. Не выходит. Да, она заметила, как тепло сменилось жаркой духотой, и как теперь мир вокруг потихоньку начинает остывать, готовясь к зиме. Честно говоря, она бы и этого не заметила, если б всё время не смотрела на то, как ветер играет в чёрных волосах, как клочок небес отражается в глазах, как тёплый рукав время от времени скользит по её плечу, укрывая от холода. Они бросают друг на друга по взгляду и принимаются устраиваться на ночь. Лань Сичэнь снимает верхние одежды и садится в позу для медитаций. Ли Ян тихонько, как воришка поттягивает к себе белую ткань и жмётся лицом в ещё тёплый материал. Пахнет чем-то горьким и свежим, она никак не может понять, чем, ведь всё время они вместе, и ни разу Ли Ян не заметила, как Лань Сичэнь пользуется благовониями или маслами. Поднимает голову, почувствовав на себе внимательный взгляд. Не краснеет, а тщательно складывает чужую одежду, скатывает в рулон и прижимает к груди как подушку. Чужие глаза наполняются смущением и чем-то тёплым-тёплым. Она бы правда хотела так обнять его, а не хранящий частичку тепла рулон ткани. — Поспишь? — Пока нет. Да, всё ещё не спит. Потому что однажды до трясущихся рук перепугал её задушенным криком и неспособностью дышать целых несколько минут. Ли Ян говорила, что в такой реакции на кошмары нет ничего страшного, даже особенного — нет. Упрямый Лань её не слушал и прятался сам внутри себя, затягивая все жгуты изнутри так сильно, что его лицо бледнело до последней капли крови. Однако она не будет давить. Не на этого человека. Не сейчас. Не тогда, когда его в самом себе задушили настолько, что Лань Сичэнь едва-едва проглядывает из-за Главы клана Лань. — Как скажешь. Доброй ночи. — Доброй ночи, Ли Ян. Она быстро засыпает под треск костра и чужое дыхание. Ли Ян однажды скажет, что Лань Сичэнь почти единственный, рядом с кем она может по-настоящему крепко спать. Лань Хуань всю ночь, вместо медитации, рассматривает спящую девушку. Это против правил — так бесстыдно смотреть на кого-то. Но внутри даже ничего не дрогнуло на это. Если подумать и посчитать, то он и без того за последнее время нарушил столько правил, что взашей бы гнать такого Главу ордена. Опять всё бросил на брата. Но уйти было необходимо, он только сейчас понял, как сильно задыхался в родном доме. Как там было тяжело и больно, как ножом резали осторожные, наполненные переживаниями прикосновения брата, как раздражал и добивал взгляд Вэй Усяня. Он не виноват, что так вышло, однако самоненависти и вины в Старейшине Илина хватило бы на целый клан и ещё осталось бы. Он ничего не говорил, стрался держаться ровно и тихо, всегда за плечом мужа. Не балагурил, не нарушал правила, не был собой. Только сейчас, когда все эмоции выплеснулись самым некрасивым, самым бесстыдным образом, да ещё и на девушку, Лань Сичэнь заметил, как сильно его собственное состояние влияло на всех остальных. Лань Чжань не должен был проходить через подобное снова — смотреть, как близкий человек сам себя изводит до смерти. Мать, отец, Вэй Ин. Наверно, Ли Ян права, ему становится немного лучше. Внутри всё болит и воет, но теперь ко всему этому примешались стыд и благодарность брату за его неловкие попытки утешить, лёгкий отзвук вины перед теми, кто на него всё ещё полагается… Он обязательно извинится перед ними, когда вернётся. Но… Ему уже не хотелось возвращаться. Не сейчас. Но когда-нибудь придётся. Он не может всю оставшуюся жизнь бродить по миру, как неприкаянный, у него есть долг и обязанности, которые никто другой не выполнит. Он не хочет грузить брата ещё больше, потому что сразу двоим наследникам не простят отсутствие кровного потомства. Взгляд невольно упал на аккуратное, почему-то немного давно знакомое лицо. Ей бы подошли их клановые одежды. Она могла бы слушать его флейту и петь свои бессловесные песни, как прекрасная птица, заглянувшая к нему на мгновение. Нет. Он не может заставить ещё кого-то похоронить себя в его доме. Ли Ян шумно повернулась, подтягивая правую руку, обмотанную шарфом, к груди. Фиолетовый ей тоже к лицу. И фиолетовый гораздо свободнее, чем кипельно-белый. На нём все грехи видны. — Ты так громко думаешь, — раздалось сонное бормотание. Девушка приподняла голову и посмотрела куда-то вкривь. — Спи давай, а ты — иди отсюда уже. Доприсматривался. Лань Сичэнь вздрогнул, открыл было рот, чтобы спросить, но девушка уже спала. По спине поползли мурашки. Эта девушка своими странными словами могла напугать кого угодно. Но не его. Ему ли бояться полусонных слов, когда за его плечами стояли его собственные мертвецы? Которых он вряд ли хоть когда-то сможет отпустить. Сичэнь пошерудил веткой костёр и поднялся на ноги. Повёл плечами, покрутил головой. Ли Ян спала у старого клёна, и он присел там же, неподалёку. Прислонился спиной к дереву и сам тоже задремал до рассвета. В голове трепыхались чужие сонные слова и что-то бередили внутри. Но наутро всё испарилось как роса под первыми лучами солнца. Наверно, приснилось. Всё-таки заклинателям тоже нужно спать. Ли Ян зевала и тепло ему улыбалась, одёргивая и расправляя крохотные складочки на его одеждах. — Красив как грех. — Не говори так. Они странствовали уже много дней, и Ли Ян всё больше замечала, как Лань Сичэнь волей-неволей всё больше раскрывается перед ней, будто не камень уже, а живая ртуть переливается на солнце, меняя форму беспрестанно, но не меняя сути. — Лань Сичэнь, я хочу яблок! — Мы скоро дойдём до деревни, посмотрим их на рынке, — мягкая улыбка. Ли Ян засмеялась и припустила бегом по тропинке меж куцых домиков на окраине поселения. Сичэнь прибавил шаг, чтобы не терять её из виду. — Бабуль, дозволь залезть к тебе в сад! — раздался звонкий голос. Сичэнь прикрыл глаза, пережидая ощущение стыда. — А молодой госпоже есть, чем заплатить? Сичэнь уже потянулся было за кошельком, подходя к ним, но девушка уже успела уговорить пожилую крестьянку. — А то, у меня есть такие полезные травки, от которых ты бегать будешь! Старушка коротко засмеялась и протянула сухую ладонь. Ли Ян с готовностью достала из мешочка несколько пухлых свёртков. — На вкус хуже грязи, но действовать будут. — Так молодая госпожа — заклинательница, — ахнула женщина. — А что ж муженька не ждёшь? Вон какой красивый, да видно, что богатый, он тебе весь рынок скупить может. — Так ворованное — вкуснее! — Где ж тут воровство, молодая госпожа мне сколько трав дала? — Как где. Вот прямо здесь! — рассмеялась и полезла на дерево, сноровисто как кошка. Лань Сичэнь остановился рядом с пожилой женщиной и учтиво поклонился ей. — Глянь, какую дикарку себе отхватил. И не тяжко с такой? Ему бы опровергнуть эти слова, но почему-то язык не повернулся, а совесть и вовсе смолчала. — Вовсе нет. Скорее ей со мной. Его наградили цепким оценивающим взглядом. — Да уж, за тобой только глаз да глаз, чтоб не умыкнули. У меня тоже муж в молодости красавцем был, девок поганой метлой гоняла, даже от женатого не отставали. — А где ваш муж сейчас? — Да на рынок пополз, к вечеру вернётся. Ли Ян под конец нехитрого разговора уже слезла с дерева, едва не свалившись у самой земли, потому что одной рукой держала усыпанный красно-жёлтыми яблоками подол. Сичэнь обратил внимание, что остальные ветки, что пониже, были пусты, значит, что урожай уже был собран, а то, зачем полезла девушка, всё равно бы ушло в зиму — старикам так высоко не залезть. — Спасибо, бабушка! — Доброго пути вам, молодые господа, будете проходить мимо, заходите ещё! Они спокойно шли по дороге, пока Ли Ян довольно любовалась своими припасами. Замедила шаг, и Сичэнь подстроил свой темп под неё, как привык уже делать за время их путешествия. И сбился с ритма, когда ему в лицо ткнули спелым, тёмно-красным яблоком. — Всё самое лучшее для самого красивого человека на свете! Она не переставала при случае и без нахваливать его внешность, но кроме восхищения и тепла в этих словах ничего больше не было, так что Сичэнь, внутренне смущаясь, принимал их и позволял себя поддразнивать. — Благодарю. Девушка просияла и впилась зубами в сочный, матово поблёскивающий на солнце бок. Сичэнь, понаблюдав за ней какое-то время, тоже принялся за угощение. — Кажется, я червяка съела, — задумчиво проговорила девушка, когда он уже примеривался, с какого боку укусить на следующий раз. И продемонстрировала откушенный плод, где в серединке была видна характерная дырочка. Пожала плечами и снова откусила хороший кусок. — Э… — видимо у него было что-то с лицом, потому что Ли Ян хрюкнула и поперхнулась. Рассмеялась. — Ну в любом случае, это уже его проблемы, — в пару укусов догрызла плод и снова опустила взгляд в подол, примериваясь. Лань Сичэнь заставил себя продолжить есть в том же темпе, подавив в себе неуважительный порыв запустить несчастный плод в долгий полёт. — Господину в белом не стоит так переживать, твоё точно не червивое, — ещё и дразнится. — Этот господин уже слишком долго с тобой путешествует, чтобы верить на слово. Ли Ян хмыкнула и вполголоса обозвала его белоручкой, чего не позволял себя ни один заклинатель, ни один простой человек, кроме неё. — Ещё будешь? До рынка ещё топать и топать. — …Давай.