Сердце напополам

— Зима у вас тут хорошая, — довольно выдохнула Ли Ян, спотыкнувшись и налетев на чужое плечо. Цзян Чэн придержал её, чтоб не свалилась. — Настолько хорошая, что ты не так давно ходила по пристани с расквашенным носом. — Эй, кто знал, что у вас такой гололёд! — Все знали и не по разу тебе говорили. — В горах был снег, но не лёд! И не такой скользкий! А тут с утра дождь, а потом мороз как даст, и вся земля превращается в лёд! По которому ходить невозможно! — Ты же заклинатель, где твоя грация? — Увидела тебя и вся испарилась от такой красоты! Цзян Чэн закатил глаза. Вот же паршивка, и как не надоело? Как не гоняй, всё равно каждый раз оказывается слишком близко. — Ой, там так хорошо пахнет, давай зайдём! — Хочешь - заходи, мне некогда. Его упрямо потянули за рукав. — Давай, давай, а то кто мне поверит, что я столько съем! Цзян Чэн с ворчанием согласился подождать возле лавки, пока Ли Ян наберёт горячих пирожков и лепёшек. Она надкусила, замерла, сморщилась и с усилием проглотила с мокрыми глазами. — Что такое? — Ничего. Вкусно. Сладко. Брату бы понравилось. Они были похожи в том, что большую часть боли переживали глубоко внутри, но Ли Ян отличалась тем, что если её спросишь, она ответит. Как назло ему и самому попалась настолько пряная лепёшка, что рот загорелся. Чёртов Вэй Усянь, чтоб он провалился. — Как он умер? — Страшно, одиноко. Дурачок, даже не подумал о том, что я останусь одна. Не одна, хочется ответить. Не одна. Ты можешь остаться здесь и больше не быть одна. Но кто останется с таким, как он. Ли Ян быстро доела пирожок и отряхнула руки, пряча их в рукава. Иногда она в своём спокойном состоянии так походила на Ланей, что становилось немного жутко. Только глаза не их — синие, живые, тёмные. Смотрят иногда не на тебя, а куда-то за плечо и словно видят всех мертвецов, что стоят за спиной. Потому что Ли Ян явно его младше и о Пурпурной Паучихе разве что слышала что-то. Но всегда морщится, когда кто-то упоминает её. Так, словно знала лично и не с самой лучшей стороны. Цзян Чэн в такие моменты вспоминает мать и до сих пор не уверен, что его, такого не идеального и слабого, хоть когда-то любили. Может быть, когда-то в далёком детстве, он не помнит. Потом появился Вэй Ин. Смешно, с этого момента от него отдалился отец, обозлилась мать, но взамен появился брат. Брат… Идиот, бесстыдник и гений. Всегда из-за него на втором месте. И он же один никогда этим не заморачивался, позволяя себя валять в пыли на корте и наставлять синяков. И ведь ни словом не обмолвился, паршивец, почему ступил на тёмный путь. Из-за его оплошности умерла сестра. Не только из-за его, если честно. Цзян Чэн до сих пор думает, почему просто не заткнул всем рты и не притащил брата за шкирку домой. Чёрт с ними, пусть даже с Вэнями в придаток. Мало что ему могли бы сделать старики и женщины. Он видел их тела. Там некому было сражаться. А сестра… Она бы точно так же загородила от меча и самого Цзян Чэна, умерев на его руках. Просто так вышло. Что любимые были ей дороже всех на свете. Дороже мужа, за смерть которого она никогда не винила Вэй Усяня, она знала, как сильно он любит её, что никогда бы намеренно не причинил боль. Почему Цзян Чэн слушал чужие языки, а не родную сестру, говорившую, что их А-Сяня наверняка подставили или спровоцировали? Сестра, ты всегда была умнее и мудрее всех нас. А после всего этого — тринадцать лет слухов, что он собственными руками убил шисюна, ступившего на тёмную дорожку. И никто не знал, что все эти тринадцать лет он в кошмарах видел и слышал, как его брата раздирали мертвецы. Вэй Ин даже не вскрикнул, когда от него отрывали куски ещё живой плоти, как мертвецы жадно жевали его гнилыми зубами. Цзян Чэн заметил только спокойную тихую улыбку. Потом от его тела не осталось ничего, ни волоска, ни косточки. И как насмешка судьбы — ему осталась флейта, а Лань Ванцзи ребёнок. Всё честно, всё правильно. Он уже и ребёнка цзецзе испортил, ему нельзя было доверить ещё одного. Тряхнул головой, чтобы совсем не забыться. Что было — уже прошло, он ничего не может изменить. Ни то, что в итоге остался один, и так будет всегда, ни то, что брат смотрит на него испуганными больными глазами каждый раз, хоть и ярится, хорохорится. Ни то, что стоит только подойти, и между ними возникает суровая белоснежная фигура, прикрывающая тёмного заклинателя от опасности. От опасности? Когда я стал для тебя опасностью, дурак? Почему вообще всё случилось так, хотя ты первый бросил меня! Нет, не думать, не думать. — Я уйду в конце зимы. И ты уйдёшь, да? Все вы уходите. Я так и знал. — Я вернусь, слышишь? — мягкое прикосновение к запястью. — Обязательно вернусь к тебе. — Мне плевать. — Врёшь. Но я докажу, что не солгала тебе. Цзян Чэн развернулся и, забыв про все дела, рванул домой. Скрыться, никого не видеть, не слышать. Не вспоминать. Не выйдет. Ли Ян пришла к нему вечером, умостив на пол тяжёлую корзину и заварив чай. Потянулась к его волосам, замерла, спрашивая разрешения. Цзян Чэн со вздохом качнулся назад, касаясь затылком её ладони. Ли Ян отмерла, расплетая его пучок и массируя пальцами пульсирующую тянущей болью кожу головы. Расплела, подхватила волосы летной в слабый-слабый хвост, который совсем не ощущался, разве что пряди в глаза не лезли. Обхватила его плечи, прижалась губами к затылку, заставив замереть и напрячься. — Я правда не хочу оставлять тебя одного. — Тогда не уходи. Почти просьба, почти мольба. Он правда устал быть один. А она здесь так долго, что успел даже привыкнуть. Даже адепты настолько осмелели, что стали за его спиной над ними подшучивать. Вот только сам Цзян Чэн знал, что ни одна девушка не заинтересуется ни его положением, ни деньгами, ни внешностью. Хватит, плавали уже. Стоило лишь немного показать характер, как девушки бледнели даже сквозь многие слои пудры, прятали взгляд и старались как можно быстрее покинуть смотрины. Ли Ян в этом плане, конечно, отличалась. — Я не надолго. Всё будет хорошо. — Глупые слова. — У меня для тебя подарок. — Я не люблю сюрпризы. — Я надеюсь, что этот тебе понравится. Ли Ян с улыбкой прерывает объятия (эту улыбку он чувствует затылком, когда она снова касается его губами) и аккуратно ставит корзину ему на колени. Плетёнка тяжёлая и тёплая, что наводит на мысли. Цзян Чэн почти готов признаться, что его пальцы дрожат. Щенок, когда его берут на руки, щурит тёмные глаза и с милым звуком зевает. — Это… — Хорошенький, да? Я очень ждала, когда его всё-таки доставят. Пёс-оборотень, только ещё и помесь с волком. На четверть, но всё-таки. Должен вырасти очень большим и сильным. Цзян Чэн и сейчас это видит — щенку вряд ли было больше двух-трёх месяцев, но он уже был большим и свешивался с его бёдер, на которые довольно улёгся. Мазнул языком по ладони, запоминая хозяина, зевнул на Ли Ян и довольно дёрнул пушистым хвостом, когда его почесали за острым ушком. — Оставляешь животное вместо себя? — Нет, это подарок. Тебе нужно заниматься чем-то помимо работы и тренировок. Дрессировка и воспитание собаки как раз займут время. — То есть ты мне просто добавила хлопот. — Приятных хлопот. Цзян Чэн хмыкнул и почесал питомца. Тот довольно заворчал и дёрнул лапкой. Не разбаловать бы. Удивительно, но даже спустя столько времени он ещё помнил, как воспитывать собак. — Ты не должна уходить надолго, иначе он тебя забудет и будет считать чужой. Ли Ян засмеялась и ткнулась лицом ему в плечо. — Ты не успеешь заскучать, я буду писать письма. Они оба знали, что успеет. И вот сейчас Цзян Чэн смотрит на то, как Ли Ян жмётся к другому мужчине. Не просто мужчине, Ланю. Лань Сичэню, самому красивому и обаятельному человеку в Поднебесной. От этого в горле скребётся и чешется неуверенность. Он почти привык к тому, что его никогда не выбирают. Вот только от этих мыслей отвлекало то, как неловко выглядел Лань Сичэнь, дёргающийся от её прикосновений, хотя Ли Ян тянулась совершенно легко и привычно. Мужчина поглядывал на Цзян Чэна с таким выражением, будто случайно занял то, что не было его. Вот только Ли Ян не принадлежала никому и сама решала, где и с кем останется. И ещё… Цзян Чэн соврал бы, если б сказал, что не понимает, почему Ли Ян привела Лань Сичэня в пристань. Ему ещё в юности хотелось предложить погостить юному Главе Лань. Но он так и не решился, хотя и манилось. Манилось показать, что жизнь — это не куча правил и запретов, а настоящая жизнь — она здесь, в пристани. Поэтому сейчас он молчит и не выказывает агрессии, стараясь не пугать этого усталого и потерянного человека. Будь, что будет. Ли Ян тянет его за рукав и тычется лицом в плечо. И это правильно, это приятно. А то, что вторая её рука обнимает другого мужчину, почти закаменевшего от неловкости и эмоционального раздрая… Что же, Цзян Чэн никогда не был праведен настолько, чтобы отказываться от того, что шло ему в руки. Лань Сичэнь вздрагивает, когда его на пробу касается чужая энергия — горячая, потрескивающая, не причиняющая боли. Греющая. И, не увидев в чужих глазах кроме неуверенности и чего-то неожиданного мягкого, касается своей энергией в ответ.