each time you fall in love

      Он никогда не ходил в университет. Или появлялся на парах раз в месяц — пахнущий дымом и дождём, с рваным рюкзаком за плечами и лёгкой ухмылкой, от которой кураторы только сильнее сжимали пальцы на ручках. Тадаши Ямагучи — ходячее «не надо». Такой тип, о которых матери говорят: «Смотри, чтобы и рядом не стоял». В нём всё было предупреждением — от проколотых бровей до полураспущенных, окрашенных в белый прядей, что падали на тёмно-зелёные волосы, от глаз, вечно прикрытых тяжёлыми веками, до чужих имен, нацарапанных на костяшках пальцев.       Но ей это нравилось.       Возможно, даже слишком.       Он входил в аудиторию как вихрь, будто случайно, будто не всерьёз — и всё вокруг мгновенно теряло значение. Преподаватели замолкали, одногруппники бросали взгляды через плечо, а она — просто смотрела. Потому что его не было долго. Потому что каждый раз он возвращался как что-то запретное и сладкое. Он пах улицей и свободой, сигаретами и чем-то мятным. Всегда с цепью на шее, с кольцом в губе, с хищной ухмылкой, будто и не учёба это вовсе, а арена, на которой он просто развлекается.       — Ты опять с ним? — шептали ей. — С этим?       С этим — как будто он вирус. Как будто от одного прикосновения к нему можно заразиться бунтом, тревогой, головокружением. И, может быть, так и было. Он забирал её вечерами, закидывал второй мотоциклетный шлем ей на голову, и они ехали в ночь — сквозь ветер, улицы, которые не спали, через мосты и забытые скверы. Он не говорил, куда. Он просто смотрел на неё, будто всё остальное не имело смысла. И ей этого хватало.       Люди видели в нём опасность. Но она — искренность.       Он был грязным в словах, небрежным в поступках, но каждая его рука, каждое касание было до жути бережным. Татуировки на его плечах были будто зарисовками памяти — названия песен, чужие имена, пламя, стрекоза, цифры, что она не могла расшифровать. Он не объяснял. И не нужно было. Потому что рядом с ним не требовалось понимать — достаточно было чувствовать.       Когда он смеялся — по-настоящему, не насмешливо — это было как гроза. Разряд, пробегающий по коже. Он кидал куртку на плечи, брал её руку в свою, будто не спрашивая разрешения, и говорил:       — Пошли отсюда. Здесь слишком скучно.       И она шла. Всегда.       Мир с ним был другим. Более быстрым. Более живым. Она не замечала, как перестала краснеть от взглядов. Как перестала бояться. Как впервые за долгое время чувствовала себя живой, не как хорошая девочка с правильно расставленными книжками, а как кто-то, кто сам выбирает. И она выбирала его — с хаосом, с рваными сном ночами, с теми редкими, редчайшими моментами, когда он смотрел на неё будто слишком долго.       — Они думают, я тебя ломаю, — говорил он однажды, затягиваясь. — А ты... ты просто взрослеешь рядом со мной. Наконец-то.       Её смех был тихим. Почти испуганным. Но правдой.       Он не учил её быть хуже. Он позволял ей быть свободнее.