each time you fall in love

      Вы называли это дружбой. Как-то неуверенно, будто сами не верили в собственное определение. В этой дружбе было слишком много взгляда, который задерживался на секунду дольше. Слишком много прикосновений, оставляющих мурашки на коже. Слишком много тишины, в которой звучало больше, чем в любом признании. Она начиналась с растрёпанных форм, бутылок с водой и расписаний матчей, а заканчивалась поцелуями в тёмных углах школьного спортзала, где пахло пылью, смолой и сердечной болью.       Ты была менеджером команды, вечно с кипой бумаг и неизменным остроугольным почерком в тетради. Он — капитан, с голосом, будто сваренный на крепком кофе, и глазами цвета прожаренной стали. Куроо смеялся громко, хрипло, как будто выдыхал этот мир через хищную усмешку. И каждый раз, когда он подходил ближе, ты чувствовала — в груди не просто трепет. Там что-то горело. Нет, не огонь. Вулкан. И он просыпался, когда его ладонь нечаянно касалась твоей спины. Когда он склонялся к тебе, чтобы поправить галстук. Когда его губы — будто по ошибке, будто в шутку — прикасались к твоим.       И да, у тебя уже был парень. Умный, добрый, сдержанный. Всё в нём было правильно — как из учебника по семейной психологии. Он держал тебя за руку, когда вы шли домой, приносил кофе в утренние смены, и, наверное, любил тебя по-честному. А ты… ты целовалась с Куроо в спортзале, пока дожидалась вечернего автобуса.       — Тебе не кажется, что вы с Куроо ведёте себя… странно? — спросил как-то Яку, выгнув бровь с таким выражением лица, будто он смотрит на цирковой номер без афиши.       Ты отмахнулась. Они все знали. И Бокуто, приезжавший на совместные тренировки, только посмеивался: "Куроо, ты её проводил до дома? Или до губ?" А Куроо в ответ просто щурился, и его усмешка становилась опасной, будто на зубах у него — лезвия.       Это было больше, чем игра, но меньше, чем признание. Отношения без названия. Привязанность, распустившаяся, как сирень в декабре — не к месту, не ко времени, но всё равно красивая.       Иногда он оставался у тебя допоздна. Просто помочь с расчётами, просто поужинать, просто... просто дотянуться до твоей руки на диване, и не отпустить. Говорил, что тебе идут красные свитера. Ты ему однажды действительно купила один. Он стал носить его на утренние тренировки, пряча под формой.       — Смотри, — сказал он однажды, — я как огонь под бронёй.       Ты усмехнулась. Но внутри в этот момент болело. Потому что огонь сжигает.       Вы играли в волейбол в парке, будто это могло всё объяснить. Каждый прыжок, каждый пас — как признание. Каждый мяч — как способ не говорить о чувствах. Ты стояла у кромки поля, обмотав руки бинтом, будто не от боли, а чтобы не тряслись. А он смотрел на тебя через сетку, и в его взгляде было столько ненужных слов, что ими можно было бы заполнить библиотеку.       Он снова поцеловал тебя за спортзалом. Это был поцелуй не из дружбы. Не из любви. Из отчаянного "я не могу иначе". Его губы были тёплыми, и в них было столько дождя, будто он собирался извиниться за все молчания мира. Он держал тебя крепко, будто на краю обрыва. Ты целовала его в ответ — потому что тоже падала.       Но на следующий день он назвал тебя просто "менеджер".       Ты не спорила. Ты знала. Он был Лаэлой. Не твоей. Не ничьей. Просто ветром, который рвёт волосы, и исчезает, оставляя запах смолы и соли на губах.       Иногда, когда ты выходишь из дома, ты надеваешь шарф с его запахом. Ты не ждёшь от него ничего. Просто хочешь помнить, как легко дышалось рядом с ним. Хоть иногда.