Любовь, а не война

Они успевают как раз вовремя до того, как начнется новая смена. Даймонд приводит все в относительный порядок, и когда приходит новый сменщик, то перед ними предстает картина невинности. Всего лишь два парня, стоящие возле решетки. «Простите, не могли бы вы проводить нас до выхода? Другой полицейский ушел и, похоже, забыл про нас». Удивленный кивок, и вот они на свободе. Идут в ближайший сквер на негнущихся ногах, садятся на лавочку. Дышат шумно, не веря в собственную удачу. — Ты сломал и починил камеры, вывел меня из решетки и… нам ничего за это не было, — Куджо хмурится, но Джоске хватает его за руку, заставляет посмотреть себе в глаза. Теперь же… наверное, можно? — Нам с тобой ничего не будет, Джотаро. Нужно лишь быть осторожными и все будет хорошо, — Джотаро смотрит с сомнениями, на что Джоске тихо вздыхает, переплетая их пальцы, — В этих духах нет зла. Зло есть лишь в том, что они отражают. В их владельцах. — Твой Дух чинит вещи и изменяет материю, из которой они состоят, — Джотаро надеется, и эта надежда впивается в Джоске ядовитыми иглами, — Как ты думаешь, он может вылечить мою мать? Джоске прикусывает губу. Джотаро наклоняет голову, его глаза покрывает тень от козырька. Он все понимает. — Джотаро… Мой Дух не лечит болезни, лишь раны. Он не возвращает к жизни тех, кто умер и не исцеляет раны владельца. — И если ты будешь смертельно ранен? — мрачно спрашивает Куджо. Его рука в руке Хигашикаты, но он не собирается убирать ее. — Я умру, — спокойно отвечает Джоске, а затем добавляет, — Но я могу попробовать свои силы. Буду лишь рад, если смогу что-то сделать. Твоя мама — прекрасный человек. — Спасибо, Джоске, — Джотаро кивает, что-то решая для себя, а затем встает, тянет Хигашикату за собой. Тот чуть было не падает, но все же вовремя спохватывается, встает на ноги, — Пошли. Ты должен посмотреть ее. Джоске быстро шагает вслед за Куджо. С содроганием понимает, что тот скорее всего и не мылся пять дней к ряду. Кошмар. Пытается забыть об этом. Холли не переведена в больницу, но возле нее круглосуточно находятся врач и капельницы в ее руке. Джотаро сообщают о том, что состояние пациентки ухудшается. Тот смотрит, нахмурившись, на врача. Кажется, что даже его не слышит. Но руки Джотаро дрожат. Джоске едва заметно касается дрожащих пальцев, а затем, добившись внимания, обнадеживающе улыбается. Хигашиката моет руки и проходит в комнату Холли. Она лежит бледная и слабая в горячке, бреду. Непрошенные воспоминания лезут в голову. Когда-то и он сам лежал так. Мама призналась позже, что врачи сказали, что он не выживет. Но его мама всегда верила в него. Держала за руку до тех пор, пока он не открыл глаза. — Госпожа Куджо, — конечно, она не реагирует. Джоске устало смотрит на нее и берет за руку так же, как и его собственная мать двенадцать с лишним лет назад. Хрипло произносит с сочувствием ее имя, так как слышал, что люди без сознания реагируют на свои имена, — Холли. При знакомстве она даже шутливо настаивала на имени Сайко, но ее истинное имя куда красивее и экзотичнее японскому уху. Холли шевелится слабо и тихо зовет своего отца. Бредит? Джоске вздрагивает, чуть было не отходит от нее, но Джотаро, незаметно притаившийся у входа, подбадривает: — Продолжай. Я не успел позвонить деду из-за Духа. Если она почувствует поддержку деда и ей станет лучше, то не рушь сказку. — Ты мог бы взять ее за руку вместо меня, Джотаро, — Джоске укоряюще смотрит на Куджо, хоть и понимает, что тот боится навредить матери. Несмотря на странность происходящего, Джоске не отказывается и не убегает, как бы ему не хотелось этого. Холли в ужасном состоянии. Ее лицо бледное и отекшее. Рука ее горячая, будто уголь от костра. Холли в бреду просит отца не ругаться с Джотаро. Ну и дела. Даймонд выныривает из-за спины, протягивает руку к женщине. Джоске делает голос грубее, ниже. Наверняка отец Холли уже не молод. Хоть бы было похоже. — Холли, я очень хочу увидеть тебя здоровой. Я беспокоюсь за тебя. И Джотаро тоже. Джотаро смотрит на него с удивлением. Шепчет «Похож». Джоске замечает краем глаза что-то странное возле спины. Даймонд аккуратно дотрагивается до этого. Это… — Малина? — голос слегка повышается, но Джоске заботливо понижает его, продолжая игру, — Ее Дух. Джотаро, иди сюда. Куджо быстро подходит, щупает усик растения, задумчиво рассматривает его. — Ты говорил, что Духи не несут в себе зла, но один из них убивает мою мать. — Они и не несут. Твоя… — Джоске смотрит на женщину и поглаживает ее костяшки своим пальцем, — Холли была не готова к Духу. Когда я был маленьким, то сильно заболел. Мама сказала, что меня сильно задирали другие дети и обижали перед этим. Я хотел защиты. Наверное, это связано, и какие-то личностные переживания влияют на получение Духа. Перед появлением твоего, ты сильно переживал за свою маму. И ей стало хуже, пока тебя не было. Родители и дети… должны поддерживать друг друга. Вероятно, именно поэтому его получение проходит так тяжело у тех, кто был слабее. У меня и Холли. — Ты говоришь, что из-за моих слов и Садао, она сейчас здесь, а не с Духом? — тяжелая рука ложится на плечо Хигашикаты. Джоске смотрит ему в глаза и кивает. — Ну да. Духи призваны защищать. Я понял это, едва увидел твоего. Ее Дух душит, потому что семейная жизнь давит. Холли должна принять и подчинить себе этого Духа. Показать, что она сильная. Но ей нужна твоя поддержка, Джотаро. У тебя сильный Дух, который легко пошел с тобой на контакт. Может, и у твоей мамы получится, — Джоске застенчиво трет затылок, неуверенный во всей этой «духологии», — Ну, если ты поможешь ей, конечно. Джоске выжидающе смотрит на Куджо, задрав голову. Тот рассматривает мать тяжелым и виноватым взглядом. Джоске хочет уйти, но рука на его плече все еще лежит. Джотаро… боится столкнуться с последствиями. Конечно, было бы легче, если бы на другом конце Земли появился таинственный враг, чья душа наполнена стопроцентно чистым злом. Жаждущий погубить все человечество. Да, тогда бы Куджо мигом убил его, спас маму и лишь спустя несколько лет понял бы, какую боль ей причинял. У Джотаро не очень выходит с эмоциями. Вполне возможно, что это из-за того, что мама ходила и угадывала все его капризы. Может, из-за опеки. Может, из-за золотой ложки во рту. Куджо нелюдим и даже асоциален. То, что Джоске смог прорваться сквозь стену — большая удача. — Я хотел, чтобы она дала мне глоток свежего воздуха. Хотел, чтобы она дала мне добиться чего-то самостоятельно. Получается, оттолкнул слишком сильно, — Джотаро тихо говорит, в его словах чувствуется вина, — Я был послушным ребенком в детстве, ходил на всевозможные кружки. Мама всегда гордилась мной и пыталась заменить отсутствующего отца. Но ее было слишком много. Постепенно я понял, что она меня душит своей заботой. Что я не живу своей жизнью, что я не могу даже находится в своей комнате без ее интереса ко мне каждые пятнадцать минут. Это может быть чьей-то мечтой, такая жизнь. Но это очень сильно выматывает и раздражает. Как бы я не разговаривал с ней, она не может отойти. Она не может понять, что я вырос. Мне не три. Я уже не бегаю за мячом и не дарю ей самодельных открыток. Я изменился. Когда я говорю такие слова, то ощущаю вину. Я понимаю, что многие решат, что я просто ищу себе оправдания. Что моя мать — святая. Я виноват, что не поговорил с ней так, чтобы она поняла, что разговариваю с ней, женщиной, которая делает вид, что ее семья не развалилась на куски, так жестко. Но и вымещать на выросшем сыне всю нерастраченную любовь болезненно. Я ощущаю, как ее опека душит меня и привязывает к ней. Это беспокоит меня и не дает расслабиться. Мама пытается сделать меня центром своей жизни, чтобы отвлечься от проблем и сделать вид, что их не существует. Но они есть. Я вырос среди них и даже не понимал, что молчание моей мамы не нормально. Не нормально ее отношение к моему отцу и то, что она терпит. Куджо Садао – мерзкая тварь, бросившая свою семью, и даже лучше для него, что он не приезжает. Иногда я хочу, чтобы он позвонил матери и сказал, что они разводятся. Что их брак, эта ошибка, окончательно развалился. Что она свободна от него. Но он слишком труслив. — Я понимаю тебя и ее. Ты говорил о том, что тебя не устраивает прямо? — Джоске чувствует боль этой семьи. Все-таки то, что у него нет отца, в некоторой степени даже хорошо. Люди в этой семье разъедают друг друга своими нерешенными вопросами, утайками и замалчиванием. Джотаро, как бы не отрицал это одним своим видом, очень похож на Холли. Так же молчит и делает вид, что все нормально. Если у Холли маска радости и счастья на лице, то у Джотаро неприкрытая злость и раздражение по отношению к окружающим как выход накопившегося разочарования. Дети не способны четко разграничить свои эмоции, но прекрасно могут перенять пример поведения. Во многом Джотаро — человек, не приспособленный для жизни среди других людей. Он существует в вакууме, созданном матерью, и не отходит от нее далеко, подсознательно, как и любой подросток, желая свободы. Если бы среди подростков не было переходного возраста и переоценки приоритетов, изменения мышления, то Джотаро и дальше бы улыбался своей маме и дарил открытки на праздники, потому что как личность не развивался. Он был бы неконфликтным. Учитывая время их знакомства, Джоске и сейчас может сказать, что Джотаро не начинает конфликт, а лишь отвечает на раздражитель. Вполне возможно, что через несколько лет притирки к обществу, даже его бунт заглохнет. Однако, Джоске прекрасно осознает, что эта ситуация — не из тех, где можно четко сказать, что виноват лишь один человек. — Возможно, мы похожи больше, чем я считал, — после продолжительного молчания, Джотаро легко проводит пальцем по плечу Джоске. Хигашиката аккуратно кладет свою руку поверх его в успокаивающем жесте. Так легко теперь прикоснуться к нему. — Джотаро, наши семьи не самые хорошие, — Джоске мягко смотрит на Куджо. Немного погодя, продолжает мысль, — И мы сами тоже не хорошие. Мы с тобой неприятные люди, наделавшие кучу ошибок. Но у тебя есть возможность исправить некоторые свои. Поддержи свою маму, а потом поговори с ней. Я поддержу тебя. Джотаро кивает. Да, ему гораздо легче, когда он знает, что Джоске стоит позади него. Физически или ментально. Джоске улыбается мягко. Предлагает оставить их с Холли наедине. Джотаро тянет за руку, перед тем как Джоске уйдет. Смотрит своими глазами, тихо говорит: «Спасибо». Хигашиката отшучивается, предлагает помыться вместо благодарности. Не умеет их принимать. Не тот он человек, которого стоит благодарить. Школу он пропускает. Набирает ванну горячее, чем следовало и сидит, красный как рак. Трет лицо руками. Глаза горят, ощущение полузабытое. Еще месяц назад ничего бы не было от этого Куджо. Еще месяц с лишним, он бы не почувствовал ни вины, ни желания доверить свое сердце кому-либо. Он бы не сказал «Ты не обязан, если не хочешь». С этим человеком хочется быть другим. Ему хочется нравиться. Джоске хочется, чтобы эти аквамариновые глаза смотрели на него так же, как сегодня. Брать за руку. Пусть тайком. Ему хочется рассказать о себе, о том, чем он занимается после смерти дедушки. Ни с одной девушкой такого не было. Да, наверное, даже не «мама заподозрит или город заговорит» виной было. Простые отговорки. Желания не было. А теперь есть. Но нельзя. Нельзя, надо держать себя в руках. Даймонд грустно выныривает, мылит волосы, пока Джоске угрюмо смотрит в воду. — Дора, — расстроенно рассказывает, делится. У Даймонда с этим легче. Джоске кивает в ответ. — Да, он красивый. Хороший. Мы таких только испортим, как бы не хотелось другого. Птицы разного полета. Мы дружить будем, поддерживать. Может, найдем какую-нибудь девочку, полюбим ее. Будет другая, хорошая жизнь. Спокойная. У нас с тобой все еще впереди, — Хигашиката задумчиво водит по пене пальцем. Даймонд возражает слабо, но полусогласно, смиренно, — Ты мальчика хочешь? Куджо… Я понимаю, но ничем хорошим это не закончится. Ты знаешь. Я знаю. Будем опять вдвоем. Нам же… и не нужен никто, правда? Круги мелкие по воде, пену какие-то капли пробивают. Вот дела. Вот так дела. — Дора. Дора, — крепкая рука хлопает по плечу. По подбородку Даймонда стекают слезы из-под шлема. Плачет. Но утешает. Какой хороший и добрый Дух. Совсем не как Джоске. Но Хигашиката старается. Честно. Старается, сдерживает себя, когда Джотаро через три дня шепчет на физкультуре, загнанный тремя преподавателями по ней, говорящими, что если Куджо не явится на урок, то позвонят матери, что его мама приходит в себя, что ей становится лучше. Было бы еще лучше, если бы кожа Джоске не покрывалась мурашками от прокуренного голоса Куджо, но пока он может и за Холли порадоваться. По-хорошему, стоило бы возобновить знаки внимания девушкам, но Джоске не может. Всей душой не хочет. Не желает. Нутро противится. Нет у этих прекрасных девушек глаз такого цвета, волнистой пряди у виска, изредка укладываемой под фуражку, как у Куджо. У них нет его слов, его натуры и редких улыбок тоже нет. Все, что делает Джотаро собой — у них отсутствует. Они заслуживают большего, чем быть просто заменой. Когда-нибудь Джоске остынет. Успокоится. Тогда и посмотрит на них вновь незамыленными глазами. А пока сдерживается, чтобы не посмотреть на этого самодовольного Куджо, знающего, что на него смотрят, что за ним наблюдают, когда он облизывает ложку во рту в кафетерии, мол, смотри, что я умею, я хочу. Давай. Давай-давай-давай. В туалете, в запертом классе, вместо физры. Ну же. Я хочу. Ты хочешь. Там и облизывать уже нечего, а Куджо не умеет во флирт, но приобрел начальный навык и некоторый опыт минета. Йогурт. Белый, без добавок. Все же вкуснее спермы. Джотаро глотает, кадык его движется. Джоске держится, а Куджо потом злобно дымит как паровоз. Милый, это не ты мне не нравишься, это я сам себе не нравлюсь и играю для тебя в консервативного родителя. Этот мальчик открывает рот, а у него там гадюки и змеи. Ну и на кой тебе такой сдался, ну? А сдается в итоге Хигашиката. Куджо же как чертов танк прет, переезжает его напополам, зажимает в углу раздевалки и сдирает штаны с бельем. Дверь-то закрыта! В кармане смазка и презервативы, весь такой готовый и чистый, как молодожены в медовый месяц. Решает продемонстрировать, какой он молодец, и берет в горло, расстегивая свою ширинку. Чем он таким занимался эту неделю, а? Конечно, все еще давится, но берет. Двигает головой в своей фуражке, вверх-вниз, а потом медленно высовывает изо рта, посасывая, и лижет языком, как мороженное, держа член в руке. А там такая рука, что непреодолимое давление, оказываемое Джотаро, может стать вполне себе реальной проблемой. Между холодом и горячим языком Джотаро адский контраст, ну так тот и рад, что мучает. Ухмыляется… Какой же он красивый. Джоске закрывает лицо руками, а Куджо, отрываясь от возбужденного члена, рычит: — Смотри на меня! Да как же на тебя не смотреть? Джоске убирает руки от лица, смотрит расстроенно, повержено. Не сдержался, не предугадал. Джотаро смотрит обиженно, спрашивает: — Почему ты такой?! Джоске и не хочет уточнять какой. Сложный, изворотливый. Гадкий. Любой эпитет с негативной окраской подойдет, ты, Джотаро, только от члена моего не отрывайся. — Потому что так будет лучше, — Джоске вздыхает устало и мягко улыбается с сочувствием. Джотаро смотрит сердито из-под фуражки. Он похож на ребенка, которому не дали конфет. Даже больше — дали немного, а остальные забрали, спрятали. Сказали, что так будет лучше, ты же не хочешь, чтобы животик заболел? — Кому лучше? Тебе не лучше, ты просто бегаешь от меня и смотришь затравленно. А мне? Думаешь, мне будет лучше? Да какого черта тебе кто-то дал право думать за меня?! — его глаза смотрят с отчаянием, с разочарованием и это больно. Так больно. Член Джоске обмякает, он хочет закончить всю эту пляску с бубном, — Ты придурок, Хигашиката. Идиот. Ничем не лучше матери. Все пытаетесь куда-то влезть, что-то за меня решить. Не надо, — он просит, это важно для него, — Не надо, Джоске. Хорошо? — Хорошо. Я не буду за тебя решать, — Джоске слабо улыбается, кивает. Надеется, что Куджо рассердится и уйдет, а Даймонд… Ну, Даймонду нужно немного поплакать. Но Куджо не уходит, выпускает член и неумело, нежно тыкается своими губами в чужие. Обгрыз недавно, все в трещинах, сухие. Джоске протягивает руку к его голове, снимает подранную фуражку. Откидывает ее на скамейку рядом. Принимается гладить по волосам мозолистой рукой. Куджо кладет голову на плечо, прижимается ближе, обнимает своими руками, будто он — такой большой, такой уверенный в себе и сильный, ищет защиты. Скамейка трещит, но им как-то все равно. Сухая ткань дорогущих штанов Джотаро трет член, но Джоске не чувствует ни раздражения, ни похоти. Смотрит куда-то в стену и гладит. — Я тобой очень дорожу, — тихо говорит Хигашиката расслабленному Куджо, — И это пугает меня. То, как быстро мы стали чем-то большим, чем знакомые, чем те же неприятели. Все это впервые. Когда я вижу тебя, то ощущаю тепло в груди. Я ощущаю себя цельным с тобой. Но не хочу использовать тебя. Это неправильно. Люди очень часто теряют тех, кого любят. Испытывают боль. Если я испытаю ее еще раз, то не выдержу. Поэтому так не хотел привязываться к тебе. И если тебе будет больно из-за меня… Я переживу твою боль как свою. — Я тоже тобой дорожу, — хрипло шепчет на ухо. Самый страшный секрет. Ты только, Джоске, никому не рассказывай. Будет для нас двоих. У Джотаро плохо со словами, он куда больше думает, чем говорит. Это у Джоске язык без костей, вот и изъясняется. За двоих. Они сидят так весь урок. От Куджо пахнет табаком и чем-то морским, и Джоске все не может оторваться от этого запаха. Когда они понимают, что остается пара минут до конца урока, то расстаются. Джотаро встает, протягивает руку, Хигашиката нежно целует его в лоб, притягивая за нее к себе. Чем больше получаешь, тем больше хочется. Это видно, это ясно. Это ясно, когда Джоске ловит себя на том, что наблюдает за Джотаро весь урок биологии. На биологии Куджо сидит впереди всех. Конечно, будущий морской биолог. Это Джоске — врач-хирург — лодырь и краем глаза все, да только из одного уха в другое. Куджо оборачивается пару раз, смотрит внимательно. Джоске улыбается мягко ему. Спокойно. Пятно от воды на его штанах уже высохло.

***

— Так как, говоришь, ты назвал своего Духа? — Джоске поправляет помпадур на ходу. Куджо идет рядом и старается избежать попадания расчески в свой глаз — так Хигашиката шустро ею орудует. — Стар Платинум, — Джотаро поправляет фуражку, скрывая глаза, но по одному тону голоса можно понять, что он долго думал над именем и гордится своим выбором. — Хорошее имя. Мне нравится, — Джоске думает, что стоило бы тоже какую-нибудь крутую приставку к имени Даймонда придумать, да только все. Поздно. Куджо смотрит перед собой, думает о чем-то. Наверное, о том, что целую неделю одним йогуртом питался для того, чтобы перейти на новый уровень. И не то, чтобы это плохо. Это, в общем-то, даже очень и очень хорошо. Только упаковка презерватива карман греет, и как-то Джотаро плохо ее убрал, что Джоске, если повернет голову, край увидит. Может, еще хочет? Да, наверное, очень хочет. Но не сейчас. Мама придет сегодня рано, да и та история с полицией не очень хорошо повлияла на ее мнение о Джотаро. Джотаро довольно хмыкает в ответ на похвалу. Как бы он ни старался показать себя самодостаточным и сильным, жизнь с мамой, которая хвалит тебя за каждый шаг, вызывает определенные взгляды на социум вокруг, вызывает ожидание от него. И Джоске, чей голос осторожно направляет, помогает выполнять трюки недоверчивого дельфина, куда лучше визгливых девчонок, чьи слова необоснованы, чью похвалу не нужно заслуживать. Джоске привлекает и манит Джотаро куда сильнее какой-либо женщины. Его мускулистые бедра, красивая задница и нежный взгляд возбуждают. А руки? Эти руки оглаживают позвоночник, дотрагиваются пальцами до каждого позвонка сквозь гакуран и майку, трогают костлявую задницу, жилистые бедра Куджо. Прикосновения жгут сквозь ткань. Они разные. Очень. И это связывает их. И когда через несколько дней они разваливаются на разложенном старом диване и смотрят фильм с чем-то, что Джотаро не запоминает, потому что вырубается спустя минут семь, сопит, уткнувшись подбородком в волосы Джоске, распущенные. «Я что, придурок, по дому с лаком ходить? Я же волосы испорчу!». Несмотря на историю человека, который помог Джоске и его матери добраться до больницы, несмотря на благодарность по отношению к нему, Джоске признался, что человек этот не пришел на помощь, когда его дедушку убили. Любой герой детства блекнет по сравнению с человеком, который отдал за тебя жизнь. В тот день Джоске повзрослел и переосмыслил то, во что верил. Теперь, несмотря, на все вышесказанное, он может не носить помпадур с таким рвением, как если бы его дедушка был жив. Кумиры не должны определять твою жизнь. Джотаро, засыпая, легко касается черных прядей. Длинные, мягкие. Они пахнут черничным йогуртом и спокойствием. — Джотаро? – Джоске обращается к Джотаро, отвлекаясь от фильма и лишь сейчас осознавая, что тот… — Заснул… Джоске старается тише шуметь пакетиком с попкорном и даже не дразнит Куджо, когда тот просыпается. Во сне он, лежащий справа от Джоске, едва уместившись на жалобно скрипящем диване, закидывает и руку, и ногу на Джоске. Кассета с фильмом просмотрена кучу раз. Одна из любимых мамой романтических комедий. Джоске смотрит без какого-либо интереса и даже сам, ненадолго, устало прикрывает глаза. Школа утомляет. В последнее время их с Куджо завалили контрольными и олимпиадами. Одни и те же экзамены для поступления, вот и мучают их в сласть. Но это не уменьшает того тепла и нежности, которых ощущает Джоске. Он смотрит на учителей пустыми глазами, механически решает тесты и выполняет упражнения на физкультуре, совсем не разглядывая мускулы Куджо. Пистолет лежит в ящике, покрываясь пылью. Как человек, ощущавший счастье лишь ребенком, Джоске задается вопросом: это оно? Этот человек, чьи слова вызывают желание дать незамедлительную ответную реакцию, чья кожа манит к себе, говорит, прикоснись, дотронься – его счастье? Фильм кончается, до прихода мамы всего час. Джоске недовольно хмыкает себе под нос. Куджо, проснувшийся, поднимает руку и смотрит на часы. Угрюмо цокает языком. Говорит: «Ну и ну». Пока Джоске застегивает недавно купленную матерью рубашку, которую искал в своей комнате, Куджо накидывает на себя гакуран и надевает фуражку. — Тебе идет рубашка, — медленно тянет Куджо, когда Джоске спускается по лестнице, на ходу расчесывая и укладывая волосы, чтобы проводить Джотаро до остановки, — Но майка с молниями на сосках была интереснее. Джоске смеется, знает, о чем говорит Джотаро. На что намекает. — Позже, позже, Куджо. А то таким образом ты меня всего съешь. Кости обглодаешь, а я еще маме своей нужен. Джотаро ухмыляется, не говорит, что ему, между прочим, Джоске тоже нужен. Лишь обещает вслух расправляться с Джоске помедленнее. Изо дня в день, они наслаждаются обществом друг друга. Их ссоры нередки, в основном мелкие обиды Джоске, которого не так поняли или промолчали там, где нужно было сказать, но их уладить куда проще, чем те случаи, когда не понимают Джотаро. Куджо закрывается, неохотно идет на контакт и испускает ауру агрессии. Джоске борется с этим своеобразно, нежно, но настойчиво. Возможно, манипулятивно. Возможно, чередуя ласку и жесткость, пока этот придурок не поймет, что то, что девушки ластятся к Джоске, еще не значит, что Джоске это одобряет и жаждет. Что если Джоске говорит что-то задевающее, осознает вину и извиняется, то это не значит, что нужно считать, что Джоске будет считать себя виноватым там, где он не виноват. Джоске вытаскивает Куджо из их кокона буквально силком, приглашает посмотреть на холодный океан. У них мало времени, они выкраивают друг для друга не-лишние часы, минуты, секунды и сидят, прижавшись, на холодном песке. Джотаро держит фуражку на коленях, а Джоске ежится от морского бриза и на душе хорошо. Куджо потом залезает в воду, холодную, что-то ищет, рыскает после по берегу, хмуро шагая длиннющими ногами, оставляя капли. И плевать, что штаны дорогущие. Признается потом, что аккуратно их застирает, им особый уход нужен. Находит ракушки, спугивает мелких рыбешек, аккуратно подбирает морские звезды на берегу и кидает в воду, будто тот мальчик из притчи. Джоске наблюдает за ним, увлеченным своими хобби. За тем, как лучи угасающего солнца падают на него, а небо, окрасившееся в горчичный, а потом и в алый, оттеняет. Когда гаснет солнце, Куджо долго стоит в воде и смотрит на мерно поднимающиеся и убывающие волны. Во время спокойствия вода отражает звезды и Джоске, не удержавшись, касается этой воды рукой. Может быть, среди звезд есть что-то хорошее? Может быть, хотя бы протянутой рукой Джоске прикоснется, достигнет их? Может быть, если он спрячет их в прекрасный ларец и будет аккуратно подкармливать, они будут светить только для него? Они очень близко к санаторию, поэтому Джоске спрашивает у Джотаро, могут ли они навестить его мать. Куджо недавно рассказывал, что она пришла в сознание и, несмотря на слабость, начинает возвращаться к привычному ритму жизни. — Я стараюсь не задевать ее. Она… такая бледная, — с мокрых штанов стекают капли, а Джотаро греется о бок Джоске, пока они сохнут. Его прядь вьется куда заметнее из-за влажности воздуха, — Но улыбается. Так же, как и во время болезни. Даже похвалила мою готовку. Курица слегка подгорела, а она этого даже не заметила. Джоске ласково дотрагивается до подбородка Куджо, в попытке утешить, поглаживает. Виноватые аквамариновые глаза смотрят на Джоске. — Джотаро, я вижу, что ты стараешься. Уверен, она ценит это и обязательно выздоровеет до конца. — Мы не говорили о том, что меня беспокоит. Это будет ей во вред, а я не хочу… сделать хуже, чем сделал до этого. Пока я решаю домашнее задание, она сидит в моей комнате и смотрит в окно. Я думаю, она ждет звонка от отца. Это ее ожидание уже даже не злит, лишь… причиняет боль, — голос Джотаро дрожит, он прикусывает губу и все же срывается, хватает Джоске за руку и спрашивает, — Почему она все прощает ему?! Почему она его ждет?! Он не вернется домой! Он бросил нас! Джоске обнимает человека, чьи руки дрожат, одной свободной рукой, прижимает к себе. Он не знает, как ответить на вопросы, которые задает сам. — Я могу оправдывать это любовью, Джотаро. Но если честно, то сам не знаю. Джотаро кивает, выпустив накопившуюся злобу. Они поднимаются и идут в сторону санатория. Джоске недолго гостит, лишь интересуется здоровьем Холли. Ему еще нужно сделать уроки, поэтому поспешно собирается спустя полчаса. — Джоске, — когда Джотаро выходит из комнаты, унося посуду за матерью, Холли окликает Джоске, — Я хочу поблагодарить тебя. Джотаро легче, и видеть его таким счастливым… это мое счастье, как его матери. Я не могу точно сказать, что связывает тебя с моим сыном, но… я рада за вас. — Спасибо. Я очень ценю это. Уверен, Джотаро тоже, — Джоске улыбается ей. Холли выглядит чуть более счастливой. На сердце легко. Их маленькое счастье длится недолго и разрушается слишком легко, будто бумажный журавлик в руке у ребенка. Перебиваясь до этого быстрым сексом в местах для того не предназначенных – зрачки Куджо расширялись от адреналина, пока Джоске, не успевший снять даже одежду, насаживался на его член по самые яйца в туалете, что был в торговом центре. Он крепко сжимал его спину сквозь одежду своими огромными руками, так же крепко, как Аполлон сжимал превращающуюся в дерево Дафну. Там, где Куджо угловатый, костлявый, жилистый – там Джоске красивый, ухоженный, лощенный. Умело двигающий тазом, напрягающий ноги, хрипло стонущий, так красиво, так красиво, как никогда бы не застонала ни одна женщина, которая была бы в его руках вместо Джоске. Мягкие губы аккуратно целовали пораненные в драках скулы, четко очерченную челюсть. А Джотаро смотрел своими глазами на человека в своих руках и даже не верил, что это все происходит с ним. Что человек, вызывающий раздражение и любопытство, чем-то притягательный и в то же время отталкивающий своей искусственностью, этот «Хигашиката», заставит его испытывать доселе неизведанные, страшные, на первый взгляд, и чуждые его естеству эмоции. Они все же договариваются провести время вместе. Томоко уезжает к подруге на ночь, как-то странно смотря на Джоске, пока сообщает эту новость. Джоске делает все, чтобы их первая нормальная ночь вместе прошла как можно лучше. Свечи по дому, вкусное карри и даже бутылка вина. Хигашиката включает мелодичную музыку, но это музыкальное начинание обрывается в итоге непонятно смотрящим на все это Джотаро и малоэмоциональным «Зачем музыка?». Ну да, в толчках и раздевалках, о, а еще в автобусе, когда Даймонд ласкал соски стоящего в проходе Джотаро через одежду, музыку не включишь. Джоске тогда уселся на единственное свободное место и наблюдал за раскрасневшимся Куджо, кусающим губы. Руки Даймонда играли с мышцами, катали соски, сжимали и дразнили их, пока Джоске наслаждался хриплыми вздохами, дрожащими ногами. Кожа… знает ли кто-то, какая у Куджо нежная кожа на животе, на груди? Как хорошо он ластится, когда Джоске гладит его поясницу, нежно проводит по драгоценному у всех живых существ позвоночнику? Но руки Даймонда оглаживают грудные мышцы, легонько пощипывают вставшие розовые соски. Примерно, как сейчас руки Джоске, залезшие под майку Куджо. Вокруг полумрак. Наигравшись, раздразнив, Джоске аккуратно снимает штаны с Джотаро, терпеливо расстегивая ремни. Один за другим. Затем нижнее белье, ощущая себя ребенком перед долгожданным подарком. Сегодня Джоске руководит, как более опытный партнер. Его губы шепчут Джотаро о том, какой он у него красивый. Как Джоске рад, что повстречал его. Джотаро довольно стонет. Он тихий, всегда такой тихий. Там, где Джоске довольно заявляет о своих претензиях, в тех ситуациях, где Джоске одной улыбкой и дружелюбием ломает чужие стены, Джотаро молчит и раскрывается лишь в момент накала. Поэтому Джоске не торопит его, не давит и искренне наслаждается любой полученной реакцией. Хигашиката ждет, пока Джотаро примет удобную для себя позу. Не имея особенного опыта в лежачих позах, ограниченный до этого опытом различных поз наездника со стороны Джоске, он ложится на татами и расставляет ноги, подобно тем позам, которые очень часто принимают женщины. Джоске подкладывает под его таз подушку, заставляя слегка приподняться. Ноги Джотаро длинные, сам он со своим ростом и выкаченной вперед грудью, подобен журавлю, но, увы, не обладает той же гибкостью. Джоске любовно оглаживает его бедра, скользит по коленям, икрам. Джотаро наблюдает за ним завороженно, дышит хрипло и тяжело. Соски его, набухшие от стимуляции, стоят, и Джоске, не сдерживаясь, проводит по ним своим языком, уделяет внимание каждому, посасывает, подкусывает. Оторвавшись от манящего тела, достает отложенную рядом смазку и презерватив. Джотаро не часто оказывается в нижней роли, даже, можно сказать, что это будет первый раз, когда Джотаро будет принимать в свое нутро член. До того стимулирующийся прикосновениями, работающий горлом, он все же придерживался позиции того, кто проникает, чем того, кто принимает и оттого, осторожно, внимательно настроен. Но его ноги расставлены. Он ждет и дожидается первого смазанного пальца, аккуратно и нежно касающегося отверстия. Джоске распределяет согревшуюся смазку по нему, легко вводит ее внутрь. Член Джотаро немного спускается от неприятности проникновения, но Джоске проводит по нему рукой со смазкой, подправляет их положение. Несмотря на дискомфорт от проникновения пальца, Джотаро не отодвигается и лишь наблюдает за действиями Джоске, до того проводимыми им самим. Один палец входит на фалангу покачивающимся движением, затем на две. Входит полностью. Имея до этого возможность стимулировать Джотаро и анально, Джоске все же не делал этого, терпеливо ожидая возможности правильно провести первую ночь Джотаро и показать всю прелесть анального секса с иной позиции. Например, как сейчас, разыскивая простату и, ощутив маленькую железу пальцем, стимулирует ее. Глаза Куджо расширяются, в его член притекает кровь. Он тихо выдыхает воздух. Джоске медленно добавляет еще один палец. А после еще. Когда внутри Джотаро оказывается четыре пальца, а тот хрипло дышит, Джоске убирает их из него и заполняет открытое отверстие членом, вводя его внутрь до конца. Джоске не сравниться с Джотаро, однако он считает свой размер выше, намного выше среднего. А еще больше гордится своим умением доставлять удовольствие им. Ритм Джоске сначала ровный, скорость его толчков внутрь тела Джотаро не скорая. Он постепенно увеличивает темп, стоя на коленях. Для лучшего проникновения, Джоске поднимает длинные ноги Джотаро к себе на плечи и проезжается по простате чаще. Хриплое «Джоске» стоит всего, как и раскрасневшееся лицо со слезящимися от стимуляции глазами. Всех денег на свете, всех слез, всей любви, что Джоске испытывает к Джотаро. Перед самой эякуляцией, рука Джоске, дрочащая член Джотаро, теряет свой ритм, потому как ее владелец замечает нечто странное. Нечто знакомое. Темное пятно на коже плеча, возле шеи. Это же не может быть… «Как странно…» — думает Джоске, приближаясь к кульминации, сквозь похоть не имеющий возможности мыслить здраво, подстегиваемый стонами Джотаро и видом его сильных рук, сжимающих простынь, — «У меня такое же…» Он не успевает сдержаться, возможно, это из-за того, что Джотаро не предстает перед ним в ином свете. Возможно, из-за того, что человек, который лежит под ним, связанный кровью, не становится отвратней. Его тело не становится менее приятным на ощупь, эти сильные ноги не отвращают. Это происходит за секунду – его кульминация, смешанная с чувством вины и отвращением по отношению к себе. Джотаро под ним уже кончил. Семя его родственника, кого-то, с кем вместе он должен был расти, течет по мускулам пресса жемчужными каплями. Презерватив на члене, что все еще внутри Джотаро наполнен похожей. Джоске вынимает обмякающий член из тела Куджо. Его смазанный анус раскрыт и мышцы его сокращаются. Будь бы Джоске в иной ситуации, он бы провел по нему пальцами, нежно огладил бы и всунул внутрь и из него, играя с разморенным Куджо в очень странную, но такую приятную игру. — Джотаро… — хрипит, по его щекам начинают стекать горячие слезы, — Джотаро… Куджо, настораживается, рука его тянется к щеке Джоске и утирает слезы большим пальцем. Он встревоженно спрашивает, еще толком и не отойдя от оргазма: — Что случилось?! Джоске? Тебе не понравилось? Джоске дрожащей рукой отводит от шеи свои волосы и показывает такое же родимое пятно. Рука Джотаро отводится как ошпаренная. Дальше для него все происходит как в тумане. Он ревет и извиняется. В голове его проносится образ Холли, преданной, той, чьего сына оскорбил и запятнал родственник. А Джотаро… молчит. Смотрит на это проклятое пятно и молчит. Джоске очень хочет, чтобы он что-то сказал. — Мне очень жаль… — Ты знал об этом? – наконец выпаливает. Между его бровей залегает складка. Венка на его шее пульсирует. — На секунду дольше, чем ты. Я должен был остановиться, но не смог. Прости. Джоске сейчас очень хочется, чтобы земля взяла и поглотила его. А еще лучше, чтобы его не существовало вовсе. Джотаро рычит про какого-то старого ублюдка. Дед? Он сын деда Джотаро? Дядя? Джоске закрывает лицо руками. Ему хочется взмолиться о том, чтобы его, грязного, похотливого извращенца, влюбленного в собственного племянника, не бросали. Чтобы его заросшее сердце не пинали и не топтали ногами, а дыру в груди не раскурочивали ножом. — Мне нужно подумать, — это все, что произносит Джотаро. Смотрит так ошеломленно, преданно. Будто тот факт, что они с Джоске родственники – уничтожает все, что он когда-либо чувствовал по отношению к нему. Может, так и есть. Он торопливо одевается, будто Джоске – женщина, сообщившая о нежелательной беременности. Джотаро, если ты скажешь адрес клиники, то Джоске с радостью избавится от той половины генов, что их связывает. В ту же секунду. Ты только скажи, а не молчи, не бей под дых тогда, когда так хочется, чтобы ты что-то сказал. Пожалуйста. Джоске и сам молчит. Он не умоляет. Лишь извиняется и тихо плачет. Джотаро одевается, твердит что-то про подумать, убеждает сам себя. А потом за ним хлопает дверь.

***

Когда Томоко приходит домой, то видит своего сына за кухонным столом. Он легонько шкрябает ногтем стол и смотрит куда-то в окно ничего не выражающим взглядом. Джоске не замечает того, что она пришла, а когда она откашливается, обращая его внимание на себя, ее сын поворачивается к ней и нежно улыбается. Его лицо бледное, а глаза блестят, будто от слез. Волосы его не собраны и падают на грудь, занавешивая глаза, он в одном одеяле на голое тело. — Мама? – его улыбка дергается, будто спазмом, — Прости, я не успел ничего приготовить. Ты, наверное, очень устала. Томоко подходит к своему сыну, такому маленькому и совершенно несчастному в этом одеяле, и берет его за дрожащие руки. Проводит своими пальцами по его кистям, заглядывает в глаза. — ДжоДжо, что случилось? Он обидел тебя? Губы Джоске дрожат, он смотрит на нее такими же отчаянными, грустными глазами, что и семь лет назад. Ее маленький мальчик. Он открывает и закрывает рот, голос не слушается его. — Н-нет, — будто зажеванная кассета, будто заезженная пластинка, — Все в по-о-орядке, мама, — на букве «О» заикается и долго не может закончить слово. Слезы выступают на его глазах, он плачет, ее сильный сын. Она обнимает его, а он прижимается к ней в поисках защиты от боли. Как бы она хотела его защитить от всего этого. Джоске рыдает у нее на плече, утверждает, что все в порядке. На его лице образуется гримаса боли, и лишь один рот пытается улыбнуться. Под конец слезы начинают душить его. Томоко отпускает его из своих рук, пока тот, задыхаясь, цепляется за ее руки. — Джоске, отпусти, позволь мне налить тебе воды, — ее голос тоже дрожит, но она испугана не своим сыном, а лишь переживает за него. — Мама, не бросай меня! – хрипит, прижимает ее руки к себе. Томоко легонько гладит его по голове. Она успокаивает его и говорит, что не бросит. Как она может бросить своего сына? ДжоДжо постепенно успокаивается. Они вместе с ним считают и делают успокаивающие упражнения. Истерика, то спадая, то вновь нарастая, стихает окончательно. Он тихонько всхлипывает, пока Томоко гладит своего сына по спине и убеждает, что не бросит его. Все, чего она жаждет в этот момент – искреннего счастья Джоске и оторвать тому ублюдку, который обидел его, яйца.