Английская Роза, стальной кулак III

Дождавшись вечера и опустившихся на город сумерек Эндрю, надвинув шляпу на лоб и убрав волосы под воротник, покинул постоялый двор. Оглядываясь, он спустился к северной пристани, иногда прячась в тени стоящих у причалов бочек, словно вор. Элен, на этот раз забрав немалую долю от щедрости Кроуфорда, выяснила ради него об английском корабле, готовом к отплытию утром и обещала, что проблем не будет. Она подробно описала, где будет стоять торговый бриг, у которого его встретит нужный человек. Перед центральными пристанями горели огни, и доносился смех и разговоры, и Эндрю решился выйти на свет. Он не особенно изменил внешность, хотя в этом и была доля безрассудства. Но во-первых, решил он, скорее всего это не станет препятствием для врагов, а во-вторых, ему хотелось покинуть Новый Свет не беглецом, а самим собой. Ему даже не составило труда притвориться веселым хмельным парнем, и похожей походкой пройти мимо костра к нужному месту, но только перед самой лестницей он разглядел в темноте силуэт корабля и его название. Там, где еще должен был стоять английский бриг, был пришвартован другой корабль, больше и выше торгового судна. Смуглый темноволосый матрос, карауливший на бочке у причала присмотрелся к Эндрю в свете факела и звонко свистнул, сунув два пальца в рот. Эндрю вздрогнул, от страха не в силах сдвинуться с места – ни вперед, ни назад. Но через мгновение его толкнули в спину: - Просим на корабль, господин Мэдифорд. Вас уже заждались. Эндрю на вмиг ослабевших ногах сделал пару шагов до трапа. Приглашение произнесли жутким свистящим шепотом, и сердце бешено забилось в груди от страха. Словно произнёс его не человек, а один из прихвостней самого дьявола. Он не сжалится, не отпустит, не признает никаких оправданий! Перед глазами вспыхнули картинки пыточных комнат, словно увиденных им когда-то и давно забытых, и ужас захватил его тьмой окончательно. Очнулся он в темноте от прикосновений к своему лицу и, не в силах разглядеть что-либо, поднял ладонь и заорал – прямо на груди он нащупал огромную крысу. Эндрю тут же сел, пятясь назад, пока не уперся спиной в обшивку корабля. Он вспомнил тот испуг, лишивший его сознания, и с ужасом стал всматриваться в темноту, боясь уже не крыс, а тихого шепота. Сидел он так достаточно долго, постепенно осознавая, что корабль, на котором он оказался, в пути. И единственным обстоятельством, приносившим хоть немного облегчения, было отсутсвие морской болезни. От ужаса он даже не замечал качки, и когда в трюм спустился матрос с тарелкой похлебки и куском хлеба, вдруг почувствовал голод и жадно съел все до крошки. От еды в мыслях снова поселилась надежда: может быть, ему ничего не угрожает? Если его схватили люди Рида – они должны были знать, что ситуация изменилась? Если он в плену у таинственного испанца, его вина тоже не может быть слишком большой, ведь Уильям мог не поверить ему, не прийти в таверну, могло произойти что угодно, а значит дон Раймондо предложил бы новый план. Смутная надежда искала любое объяснение, например что за предложением испанца стоял сам Джо Рид! Это ведь могла быть такая изощренная игра – поманить обещаниями легко избавиться от преследований, а после – устроить крушение надежд, опустить на дно безысходности… Это был бы прекрасный вариант, но тогда люди Рида уже убедились бы в его раскаянии! Неужели этого мало? Сколько же еще пиратскому адмиралу потребуется доказательств его добрых намерений?.. А если Риду и вовсе плевать, он не дает второго шанса? Да, Эндрю не стал играть по предписанному сценарию, но о жестокости адмирала пиратов ходили легенды… И снова пугала мысль о том, что Рид не имеет никакого отношения к испанцам, желавшим захватить Кроуфорда. Если Эндрю сделал неверную ставку и пожертвовал собой ради Уильяма, хотя мог сделать так, как он него требовали?.. Будет ли у него еще один шанс спастись и сможет ли он им воспользоваться? Сгорая в тревоге неизвестности, Эндрю умудрился провалиться в муторный сон и проснулся совершенно разбитым. Недолгое путешествие подошло к концу, и, измученный условиями трюма без удобств, воды для умывания и свежего белья, Эндрю, подталкиваемый сзади конвоиром, поднялся на палубу. Его захватчики, видимо, опасались нового обморока, потому что дальше его, ослепленного солнцем, вели под руку, зато, как и прежде даже не утруждались связать его или предотвратить возможный побег. Видимо, вид у него был достаточно жалкий для подозрений. Пару раз споткнувшись и убедившись, что удерживают его крепко, Эндрю сделался еще слабее, позволяя себя чуть ли не тащить. Он уже думал совсем обнаглеть, в надежде, что его и на руках понесут, но перед входом в какую-то обложенную камнем лачугу матрос его грубо оттолкнул от себя, приказав дальше идти самому. С трудом устояв на ногах, Эндрю оглянулся. Других строений на островке не было, впрочем, это мог быть и материк, Эндрю даже не знал, сколько они сюда добирались, не говоря уж о местоположении. Все мысли перемешались, и надежды покончить с неизвестностью снова вспыхнули в голове. И все же Эндрю боялся сделать шаг, чтобы получить однозначный ответ о своём будущем. А стоило переступить порог, Эндрю снова стал охватывать ужас и предчувствие беды. За дверью оказались ступени вниз, помещение в лачуге оказалось гораздо большим, чем выглядело снаружи, словно основная часть строения находилась в пещере скалы, перед которой пристроили небольшой вход. Опираясь на стену, едва различая ступени в полумраке после яркого полуденного солнца, он медленно спускался вниз к небольшому холлу, освещенному факелами. Одна из трёх дверей была открыта, и Эндрю осторожно приблизился, не зная, чего страшится. - Смелее, Мэдифорд, - раздалось оттуда. - Проходите, присаживайтесь. Эндрю был немало удивлён учтивости, но ужасный шипящий голос сковывал ужасом, причину которого он не мог себе никак обьяснить. За дверью было еще одно темное помещение без окон, мрачное до безысходности, но вместо факелов были свечи, а за большим столом полированного дерева сидел человек в рясе католического священника. Он был смугл, с морщинистой кожей на высушенном жестком лице, похож на испанца, но говорил чисто, если не считать пугающего шипения. - Вы понимаете, где вы, Мэдифорд? – Спросил священник, после того как Эндрю сел на стоящую перед столом небольшую скамью. Эндрю как раз и сам хотел бы спросить, но не знал, какой тон для вопроса покажется уместным. Он еще раз осмотрел скудную обстановку, обдумывая ответ. - Вариантов не много, но это место не похоже ни на один из них, - уклончиво сказал он. - Считаете, у вас мало врагов? Эндрю подумал, что действительно умел так обставлять дела и интриги, чтобы не оставлять недовольных лично им, или чтобы виноватым выходили обстоятельства или кто-нибудь еще. Поэтому врагов у него было всего два, но делать предположения вслух он поостерегся. - И кого же ты считаешь врагами, мальчик? – прошелестел священник, не получив ответа. – Расскажи мне. Смелее. Эндрю пристально смотрел в неприятное лицо, надеясь хоть как-то прочитать в нем ответ, когда ответил: - Пират, которого я привёл к казни, и благородный дон, чьё доверие я не оправдал. Священник укоризненно покачал головой, словно ни то ни другое не имело для него никакого значения: - А как же Господь, мальчик? - Было бы кощунством считать Господа своим врагом, - скромно опустив глаза, заметил Эндрю. Он вдруг почувствовал дурноту от усталости, и вцепился в скамейку, боясь упасть. - Конечно, - священник согласился, но затем продолжил таким злым громким голосом, что Эндрю от испуга вздрогнул и отшатнулся, - но ты ведёшь себя именно так! Ты обьявил войну господу, Мэдифорд? Как смеешь ты пачкать зловонными миазмами своей души праведные души и совращать невинных с их пути?! Эндрю смотрел во все глаза, он даже растерялся от обвинения, хотя если бы ему рассказали о подобном в другой обстановке, рассмеялся бы от души. Но в подобной ситуации ему было не смешно, а страшно от непонимания. - Мы давно следим за тобой, Мэдифорд, - уже спокойнее продолжил священник. – И знаем опасность, которую ты представляешь. И поверь, ты ответишь сполна за все свои грехи! Уведите его! Чьи-то руки потянули его за плечи вверх, и Эндрю тогда только понял, что не упал со скамьи только благодаря им. Сбоку возникла еще одна темная фигура в маске, и Эндрю вскочил, боясь прикосновений, словно наказание за какие-то грехи должно было последовать немедленно. Они спустили еще ниже по другой лестнице, совсем узкой и сырой, в подземелье с несколькими темными клетками, словно вырезанными прямо в скале. Эндрю остался один в тишине и во мраке, словно попал в могилу. Он на ощупь изучил свою темницу и, хоть и был в полной растерянности от абсурдного обвинения, успокоился, найдя вполне сносную постель из коровьих шкур на холодном полу, и радуясь, что к побегу надел на себя весь имеющийся гардероб и хотя бы не страдал теперь от промозглой сырости. Ему польстило внимание исключительно к своей персоне, но он искренне не понимал, о каких грехах могла идти речь. Ни разу в жизни он не совращал никаких праведных душ, напротив, для взаимного удовольствия он выбирал только ценителей, которые оказывались ему благодарны. Или тех, кому он таким образом мог помочь. А значит, обвинение было совершенно надуманным, либо священника кто-то ввёл в заблуждение, наговорив про Эндрю небылиц, либо это сделали умышленно… Эндрю снова задумался о том, кто мог бы так извратить его прекрасное стремление сделать мир лучше и добрее, неся людям удовольствия. Кто-то, ничего не понимающий в радостях жизни? Или это просто предлог, его запутали обвинением, но кем были эти люди, он по-прежнему не знал. Может, это снова хитрость Джо Рида? Но не за казнь, а за пари, которое Эндрю заключил с ним? За предложение спасти ему жизнь в обмен на ночь с его любовником? Или Рид узнал о его тайных утехах с Кроуфордом? Уильям оказался настолько простодушен, что поделился с Ридом секретом своих успехов в постели? Но в таком случае очевидно, что дружеские развлечения Эндрю с Уильямом Кроуфордом не могли никого оскорбить. Тем более, Джо Рида. Нужно быть совершенно неблагодарной скотиной, чтобы не ценить вклад Эндрю в интимную жизнь пиратского адмирала. Или тем более, мстить вместо благодарности. Нет, это совершенно немыслимо! Если бы Рид узнал об их ночах, и понял, как из зажатого условностями и глупыми понятиями морали сухаря его дорогой Уильям превратился в готового на все любовника, он наверняка лично бы разыскал Эндрю и устроил бы его жизнь наилучшим образом. Впрочем, кто знает, возможно Эндрю переоценивает его ум и великодушие. В любом случае, Уильям не был «праведником, отравленным ядовитыми миазмами его души», или как там говорил святоша. Могла ли речь идти о ком-то другом? Эндрю помнил несколько монашек и послушников, которых он наградил счастьем познать любовь, но они тоже не были ничем отравлены. Было бы преступлением отказать тем чистым душам в стремлении стать ближе к Господу через божественный дар, которым он наградил своих созданий. Да и не настолько чистыми они были, если уж оценивать с точки зрения принятой морали. Вообще, образы людей в рясах никогда не казались Эндрю чистыми, напротив, его даже чем-то пугала скрытая ритуальным одеянием фигура, но он никогда не мог обьяснить, откуда взялся этот страх. И он не считал святош неприкосновенными, напротив, ждал, что аскетизм часто скрывает пламенные страсти. Как тот юный испанский иезуит, которого отправил к нему Уильям Кроуфорд, и который рассказал так много любопытных деталей о приключениях коммодора. Стоило только приоткрыть дверь к душе того милого монаха – и оттуда опалило адским пламенем! Эндрю давно не встречал такого напора, бедный парень явно слишком долго сдерживался. Достаточно было внушить ему нечистые помыслы Уильяма Кроуфорда, которого несчастный монах успел полюбить всей душой, как его любовь обратилась в ненависть, а все схимы и обеты перевернулись в горячей душе в желание уничтожить себя страстью. Испанец оказался так неистов, словно решил сгореть в постели как на сковороде в преисподней. И сжечь Эндрю заодно, который случайно распахнул туда дверь. Обычно Эндрю не позволял любовникам никаких жестокостей, он берег и лелеял своё нежное тело, если только не находил желающих получить от него самого грубые ласки (или чувствовал в партнерах жажду боли и власти, как было с другом Уильямом). Но в этот раз не смог остановить демона, вырвавшегося наружу. Испанец поверил каждому слову и словно мстил за все: за предательство переодетого в индейца британского офицера, за свою жестокую судьбу, за беззаботность, с которой избалованный сын местного губернатора рассказывал ему о своих грязных интригах. Он был крайне несдержан, и были моменты их страсти, когда Эндрю даже пожалел, что решил открыть монаху счастье плотских радостей, моменты, когда ему даже было страшно. Но в этом была своя сладость. Он упивался своим открытием, а после, когда в утреннем свете этот юный испанский монах пришёл в себя, он был в таком ужасе от содеянного и в таком раскаянии, что Эндрю ничего не стоило использовать его вину для ложных показаний в суде. Подумаешь, несколько синяков и пару дней кривой походки… Эндрю получил взамен гораздо больше. И, конечно, ни о каком совращении не шло и речи. Это же не Эндрю внушил бедняге жестокость, это было в нем самом и раньше. Разве Эндрю виноват в раскаянии, которое постигло его душу? Он не заставлял монаха быть мучителем, он даже не любил подобные страсти. Но что, если у того иезуита были серьезные покровители? Эндрю был в курсе о том, насколько значительным был его орден, и, вроде, юноша происходил из знатной фамилии. Если ему удалось выбраться после землятресения, а Эндрю помнил, что испанец был рядом с Уильямом в тот роковой час, фанатично преданный и снова влюблённый, он вполне возможно спасся вместе с ним. И после он мог теперь перенести всю ненависть и разочарования с себя на Эндрю. И действовать самостоятельно в своей жестокой мести. Эндрю заснул с тревожными мыслями, обнаружив еще одного возможного врага. С фанатиками выкрутиться доводами рассудка или интригами бывает крайне сложно. На следующий раз его допрашивал не тот страшный жуткий тип, а другой, в маске, гораздо моложе. Эндрю отлично выспался, привыкнув к условиям темницы благодаря удобной постели и теперь пристально следил за его движениями, пытаясь найти зацепки к своему подозрению. Этот человек, хоть и был очень молод, явно не мог быть тем испуганным монахом, которого кидало из страсти в ненависть и который совершенно не умел хоть как-то скрывать истинные чувства. Но Эндрю привык доверять чутью и сейчас ощущал в этом человеке потенциальный интерес, который можно было попробовать разбудить. Он даже мог согласиться на жестокость в ласках, к которой, как оказалось, склонны воины веры, лишь бы спасти свою жизнь. Кто знает, может, все будет не так плохо, А ряса и пыточные инструменты добавят игре невинной остроты и пикантности. Эндрю смеялся над собой: вскоре его раздавят как букашку, а он думает о том, как предаться страсти еще разок. Но за этим смехом скрывалось отчаяние, он желал не страсти, он хотел выжить. Он чертовски любил жизнь и готов был заплатить любую цену… перед глазами встал капитан Уоллес, и это воспоминание слегка отрезвило. «Почти любую цену» - поправил Эндрю свою мысль, коря себя за излишнюю разборчивость. А стоило тогда перебороть отвращение и не пришлось бы теперь ночевать с крысами! Да и крысы не самое страшное – сумасшедшие испанцы славились изощренным мастерством извлекать из человеческого тела все оттенки боли. Они изуродуют его изнеженное тело, которое способно вынести гораздо больше страданий, чем его разум. И разум помутится от боли задолго до того, как тело перестанет быть пригодным пристанищем его души. А ужас в том, что Эндрю точно знал – он не сможет ничего сделать, он не сможет избежать пыток даже попытавшись уйти из жизни, потому что никогда не сможет покончить собой. И жалость палачей, попытка хоть как-то смягчить их сердца, что-нибудь еще, что позволит облегчить его участь, единственное – на что он может надеяться. Вот почему он сразу оценил молодость нового монаха на допросе, уловил запах его тела в холодной сырости подземелья среди запахов прелой соломы и ржавого металла пыточных инструментов. Никогда еще ни один запах не казался ему таким сладким, как этот именно сейчас, потому что он казался ему запахом надежды, запахом жизни, которой он может лишиться. Жаль, нельзя было оценить выражение лица молодого палача, спрятанного под маской, да и голос казался столь же угрожающе шипящим, как и у прежнего жуткого старика. Словно они специально тренируют связки скрывать тембр и внушать ужас одновременно. Впрочем, интонации его юный собеседник прятать еще не научился столь искусно, и Эндрю мог различить в его шепоте эмоции, которые старался вызвать. Если в начале допроса слова инквизитора звучали злыми и колкими, Эндрю нарочно отвечал тягуче и томно. Кто бы знал, чему ему это стоило! Казаться расслабленным и довольным, когда не помнишь, когда последний раз принимал ванну, ел досыта, спал на мягкой перине, а не на жестком полу! Эндрю давил в себе раздражение, смеялся над своей слабостью, когда вспоминал, с каким достоинством встречал унизительное заключение Уильям Кроуфорд. Эндрю даже жалел себя и едва сдерживался от жалоб… Ему хотелось плакать сейчас, когда он удостоился разговора с первой живой душой, в которой промелькнуло хоть что-то человечное, хотелось понимания и сочувствия, но вместо этого он язвил и смеялся в ответ на вопросы. Инквизитора, вопреки всем ожиданиям Эндрю, интересовал Джо Рид. Он обещал облегчить пленнику участь, если тот расскажет нечто полезное, что поможет испанской короне и ордену справиться с адмиралом пиратов. Эндрю был немало удивлён – такого он не ожидал. Неужели это снова враги Джо Рида, но на этот раз другие испанцы? Которые вместо подкупа хотят напугать его и узнать какие-то секреты? Эндрю вдруг подумал, что, пожалуй, люди самого Рида были бы менее пугающей альтернативой сумасшедшим фанатикам. Но все же что-то в молодом инквизиторе дало ему надежду на возможность спасения и он спрятал испуг в голосе. - Я полностью к вашим услугам, святой отец, - томно тянул Эндрю. – Джо Рид – мой враг, и я сделал все, что мог, чтобы привести его на плаху. – Он развел руками, глядя с притворным сожалением: - Но он вышел победителем – и мне нечем больше уязвить его. - У каждого есть слабости, наверняка вы изучили Рида достаточно, чтобы знать о них? Эндрю улыбнулся, мазнув взглядом от прикрытых сутаной кончиков сапог и выше, вдоль всей задрапированной в черное одеяние фигуры инквизитора, до темных глаз в прорезях маски. - О, да, достаточно. Я слишком хорошо изучил его и знаю наверняка: у него нет слабостей. - А как же та девушка, которую он выкрал вместе с кораблем адмирала Кроуфорда и назвал сестрой? - Девушка? – Удивился Эндрю. – Жуткая вульгарная девица, которую выслали из Лондона за разврат сама напросилась к нему в свиту, Риду плевать на ее судьбу. - Вульгарная девица была твоей невестой. - Эх, а жаль, что не сложилось! Мы были бы чудесной парой, не считаете? Палач словно и не заметил усмешки. - Тебе тоже плевать на ее судьбу? - На данный момент, святой отец, меня больше волнует собственная судьба. Разве это грешно? К следующему допросу Эндрю оказался невыспавшимся, он неудобно лег, на этот раз промучавшись без подушки, лицо хотелось умыть от налипшей соломы, а сорочка пришла в совершеннейшую негодность, все тело аж зудело от дискомфорта. Но он порадовался даже и той малости, что хоть ненадолго, его выведут из влажного подземелья. Эндрю видел насквозь все уловки – время, которое его заставляли проводить в одиночестве, скудную пищу, которой, впрочем, ему хватало, чтобы есть Эндрю крайне избирательно, не желая добавлять себе мучений непривычной или слишком грубой едой. Поэтому иногда сухая лепешка или кусок вяленой свинины отправлялись крысам. И Эндрю улыбался, пытаясь воспринимать тягостное заключение как занятный анекдот, который когда-нибудь перескажет смеха ради. На этот раз испанцев интересовал Кроуфорд, и Эндрю отметил про себя, что при их осведомленности они явно нарочно не стали спрашивать о нем прошлый раз. Видимо, чтобы Эндрю, побыв в одиночестве, захотел рассказать побольше сам. Конечно, он был не прочь обсудить и это. Да что угодно, лишь бы остаться подольше рядом с живым человеком! Он рассмеялся на вопрос о правдивости слухов, которые ходили об отношениях Кроуфорда и пиратского адмирала. - У вас устаревшие сведения, Кроуфорд давно не делает секрета из своего отношения к Риду. А если бы и пытался скрыть – то слишком неуклюже, потому что совершенно не умеет притворяться! - Тебя это, похоже, веселит? Эндрю вздрогнул от тона, и вдруг понял, что его показная радость – всего лишь признак отчаяния и усталости. Но испанцы того и гляди, примут его тон за неуважение и решат ужесточить условия или допрос. Он вздохнул, неопределенно махнув рукой: - Всегда приятно смотреть на влюбленных! Совет да любовь. - По-твоему, это надолго? Думаешь… союз разбойника и британского военного окажется крепким? - Я понятия не имею, что о них думать, - сказал Эндрю вполне искренне. – Они оба сумасшедшие и совершенно непредсказуемы, даже не знаю, кто больше не в себе. И да, они чудесно подходят друг к другу: безумная страсть в сочетании с полным отсутствием логики. Кроуфорд мог бы выкупить жизнь этого своего «возлюбленного», но не стал, каково? И самое странное, что Рид именно на это и рассчитывал и был бы крайне разочарован, если бы торг удался. Испанец какое-то время обдумывал слова Эндрю, а потом ответил, снова проявив большую осведомлённость, чем можно было предположить: - Видимо, твое предложение ущемляло честь Рида по мнению Кроуфорда, а жизни без чести для него не имеет смысла. - Вот-вот, и я об этом, - рассмеялся Эндрю. - Глупец! - Просто ты не имеешь понятия о том, что такое честь. - Разве она имеет смысл, когда на кону цена жизни?! Просто я ценю жизнь превыше всего! Испанец сверкнул глазами под маской и склонился к нему, нависнув над столом: - И что есть твоя жизнь? – Прошипел он. - Что в ней ценного? Ты - жалкое ничтожество, насильник, вор и лжец. - Ого, сколько обвинений! – Он удивленно хмыкнул, а потом нарочито плавно кивнул, соглашаясь. - Ну хорошо, я ничтожество и… все прочее. По-вашему. Но я умею доставлять удовольствие – и этим живу. Я знаю всю радость жизни, все ее оттенки, тысячи способов раскрасить ее и сделать еще прекрасней! Может быть, я жалок, но зато моя жизнь полнокровна и свежа, мне нечего стыдиться! В отличие от вас, господа ханжи. Вы существуете, не видя ничего, кроме печалей и ограничений, и не зря боитесь меня - одна ночь сладости переворачивает ваш мир, и открывает перед вами бездну искушений, с которыми вы уже не справитесь. Я умею дарить наслаждения, а такие как вы, привыкшие отказывать себе даже в маленьких радостях плоти, как истощенные голодом бродяги вдруг открывают перед собой щедро накрытый яствами стол и падают замертво, кидаясь с головой в чревоугодие. Так и бедняга Уилл, отказывал себе во всем, чтобы броситься в объятия Джо Рида после какой-нибудь случайной ночи в борделе на Тортуге. Если речь о насилии: я не жалею, что брал его против воли его сознания – потому что его тело желало этого, а тело не умеет врать. Я ведь спас его разум! Если бы не наши сладкие ночи, он бы сбрендил окончательно, взорвался, как перегретый котел! Я просто помог бедняге, неужели в этом так много моей вины? - Он наверняка был не единственной твоей жертвой. - «Жертвой»? – Рассмеялся Эндрю. – Люди могут быть жертвами только своих плохо скрываемых пороков, которые я всего лишь обнажаю. Те, кто не боятся своей страсти, вряд ли посчитают меня дьяволом, каким считаете вы, святой отец. Эндрю, словно против своих слов, одарил своего инквизитора жарким многообещающим взглядом, больше слов обвиняя его именно в этих отрицаемых пороках. Он оперся рукой о край неудобной скамейки для удобства, глядя из-под прикрытых век, точно зная, как выглядит каждый его жест – едва заметно разведенные колени, расслабленная грудь, упавшая на бедро кисть и пальцы, словно собранные для стыдной ласки срамных мест. - Конечно, ты не дьявол, не льсти себе, - оценив приглашающую позу, хмыкнул юный святой отец, и в его шепоте слышалась скрытая маской усмешка. - Ты его жалкий раб. Скажи, когда впервые ты познал силу своих ласк, и похоти, которую открывал в других? Может быть, ты стал таким недавно, и дьявол еще не успел полностью пожрать твою душу? Томная улыбка медленно сошла с губ Эндрю. Он едва побледнел, но справился с собой и снова сладко и бесстыже потянулся, словно не чувствуя над собой угрозы, не боясь смерти или пыток, потому что не допускал и мысли, что его чары не подействуют. Он был почти прав в своих надеждах, хотя бы потому, что его безрассудство было слишком похоже на смелость. Смелость могла впечатлить палача, хотя на самом деле истинной природой храбрости Эндрю было острое, глубинное отчаяние. Именно оно давало ему сил копать яму глубже и глубже, чтобы хоть таким способом отсрочить неминуемое. - Нет, святой отец. Я не стал таким недавно, и я не стал таким давно. Я был таким всегда! Я был рожден таким, и разве Господь мог ошибиться в своем творении? Это моя природа! Я познал ее в раннем детстве. Я помню себя таким даже в пять лет. - Даже так? – Голос, приглушённый до шепота, предал монаха и прозвучал не только угрожающе, но с ужасом и неверием. - Что же ты мог вытворять в столь невинном возрасте? Эндрю сжал губы, глаза его блестели, отчаяние все ярче проявлялось сквозь маску равнодушия, и он продолжил: - Кажется, именно тогда я соблазнил свою первую, как вы выразились, «жертву». Это был матушкин кузен, который любил играть с нами, детьми, еще в Лондоне. Я был одним из самых младших, оставленных гувернанткам. Дядюшка Уинстон брал меня на конные прогулки, и это было его роковой ошибкой – как он рассказывал потом, моя натура оказалась сильнее всех его моральных устоев. Я заставил его обучить меня тем вещам, в коих со временем стал искусным мастером. Я просил научить меня показывать свою любовь, свою нежность, тогда еще детскую, неглубокую, и он признавался, что именно эта непосредственность была причиной моей скорой победы над ним. Я совратил его довольно быстро, и наши поездки скоро превратились в любовные свидания. И да, уже в то время я наслаждался своей властью над взрослым мужчиной, я получал не физическое в силу возраста, но глубокое моральное удовольствие от того, что он испытывал благодаря мне! Совсем ребенку! Вот только сейчас, благодаря вам я даже припоминаю, как глубоко он был очарован мною, что даже брал с собой на встречи в закрытый клуб… Эндрю вдруг запнулся, пытаясь уловить мелькнувшее вдруг видение, но не смог и с облегчением продолжил: - Потом старший кузен пожаловался матушке, когда я, все-таки будучи глупым ребенком, похвастал ему своими успехами, и меня спешно отправили сюда, к отцу. Матушка собиралась приехать позже с остальными детьми, когда отец подготовил бы дом и слуг к переезду, но меня решила отправить заранее. Волей провидения, это спасло мне жизнь – корабль, на котором через полгода отправились они, затонул в буре, оставив отцу только меня. Вот так, святой отец, видите, я был создан таким изначально, не вините завладевшего моей душой дьявола, вините Творца, он участвовал в моей судьбе задолго до искушений и мытарств. И его же волей я был спасен, не так ли? Эндрю рассмеялся в ответ на длительное молчание, не зная, что было его причиной – ужас от богохульства, или ужас от осознания своего падения в раннем детстве. Это был нервный смех, но его причину он не объяснил бы и себе самому. Его молодой палач вдруг встал, и одарив тяжелым взглядом в прорезях маски, так и не сказав ни слова в ответ, удалился. От навалившейся тяжести понимания, что все кончено, Эндрю спрятал лицо в ладонях. Не выдерживав, он зарыдал от отчаяния. Он почему-то вспомнил об исповеди перед казнью, ведь позволят ему исповедоваться? В том, что теперь его точно приговорят к смерти, он больше не сомневался. Он вырыл слишком глубокую могилу, ему и самому теперь страшно заглянуть туда, вниз, и разглядеть дно своей души… возможно, за исповедь ему засчитают и это признание? Он ведь никому не рассказывал о том ужасном грехе, который сотворил. Даже для Эндрю соблазнение дядюшки Уинстона, замещавшего назначенного губернатором в Новом Свете отца, было слишком страшной тайной. И теперь, вытащив этот поступок на свет, вместо гордости за свой тайный талант, вдруг испытал стыд. Он не помнил детали, только редкие обрывки – прикосновений, открытий, боли и удовольствий, налета тайны на их встречах и ощущения причастности к чему-то важному, взрослому, к которому он получил доступ благодаря дядюшке. Снова испытывая невыносимое разочарование в себе, словно одним воспоминанием опорочив его добрый образ. Дядя ведь всегда выделял его из других детей, чаще брал с собой на прогулки или позволял играть в своём кабинете, даже без присмотра гувернантки, сажал на колени, рассказывая увлекательные восточные сказки, о которых гувернантка даже не слышала. Такой сильный и добрый, любящий и понимающий. Но все же страсть испорченной натуры Эндрю поглотила и его доброту, сделав первой жертвой из многих. Может быть, это, действительно, был никакой не дар, а проклятие? А душа его сгнила еще до рождения? И все эти годы он сеет вокруг себя порок и грех, а не радость и удовольствие?.. Но разве можно спутать удовольствие, чистое, сильное – с чем-то еще? Разве сладостные стоны его многочисленных любовников причиняли кому-нибудь вред? Даже если тогда, в детстве, он совершил свое ужасное падение осознанно, он тысячу раз искупил его тем наслаждением, нежностью, которые дарил после. Эндрю не сразу почувствовал себя совершенно разбитым после откровений. Он понял, что сил бороться больше нет, все кончено, он устал, это воспоминание, которое он вытащил на свет, вместо облегчения принесло темную сковывающую тревогу, словно он потерял контроль над ситуацией. Словно выложил не козырь перед палачом, а то, что утянет его на дно окончательно. Даже не потому, что добавит ему вины, а потому, что Эндрю стало снова страшно. Как тогда, в детстве. Это сейчас он гордился своими чарами, а тогда ему было страшно, и это чувство – гадливости и ужаса, которое забылось за долгие годы, снова вылезло наружу и захватило его. Эндрю не мог с ним бороться, потому что был слаб от кошмарных условий, в которых находился, не говоря уж о пережитом ужасе. И сейчас все это ушло на второй план, а гадкий липкий страх лишал воли. Только поэтому, когда спустя то ли несколько часов, то ли дней, за ним снова пришли, он не тревожился о своей судьбе или возможной боли, которая его ждет, потому что любое наказание теперь казалось ему заслуженным.