Английская Роза, стальной кулак III

Эндрю пришел в себя из своего странного оцепенения только когда его усадили на низкую скамью перед столом допроса. На столе перед ним поставили глиняную чашу с вином и намазанный мёдом кусок хлеба. Не смотря на голод, Эндрю замутило от вида еды. Возможно, причиной было отчаяние, внутреннее и глубокое, которое и делало его вид внешне отстранённым. Но сухой злой шепчущий голос старого палача возвращал его в бренный мир. И Эндрю даже хотел оглянуться, чтобы увидеть того, другого, но почувствовал, что молодого испанского священника не было. Он узнал бы его по легкой походке и жестам, выдающим скрываемые под маской чувства. Он снова подумал о том, как хотел смутить молодого человека, как не стеснялся перед ним в своих откровениях, и что сам себя загнал в пропасть. Но ему все равно было бы спокойнее, будь тот рядом. Сейчас вместо него был сухой испанец с лицом, испещренным глубокими, выгравированными резцом времени морщинами. Он не носил маску, и Эндрю вздрогнул, когда поймал его взгляд – равнодушный и леденяще жестокий. Его осанка была настолько прямой, словно внутри он давно закостенел и не способен был и вовсе опустить плечи или выдохнуть. - Ничего из сказанного тобой, Мэдифорд, не принесло нам никакой пользы, - говорил он. - Ты прожил жалкую бессмысленную жизнь, и достоин такой же презренной смерти. Дьявол, которому ты отдал свою душу, сегодня примет ее обратно. - Если я продал душу Дьяволу, - произнес Эндрю хрипло с непривычки от долгого молчания, - то должен был получить награду. - Ты получил ее, но как и любая награда Люцифера, она лишь приблизила твой конец, не принеся счастья! Вместо попыток раскаяния, которых я ожидал, вместо клятвенных заверений в будущем исправлении, хоть и очевидно, ненужных, ты, напротив, показал свою натуру в самом ярком свете. Я, пожалуй, даже недооценил твоё коварство, раз позволил своему юному брату допрашивать тебя. Палач подошёл совсем близко, вдруг холодными пальцами приподняв его голову за подбородок и заглядывая в глаза: - Ты мог очистить душу хотя бы перед лицом Господа, но вместо этого решил совратить его своими гнусными, подаренными дьяволом чарами? Но я помогу вам обоим, и тебе и брату нашей веры. Я одарю тебя перед смертью тем, что ты ценишь больше всего, а он станет свидетелем мерзости, которая из тебя выйдет на пути очищения. Я помогу тебе, мальчик мой, а теперь можешь вкусить последнюю трапезу. От подобной речи Эндрю замутило еще больше, и он не притронулся к хлебу. Но когда испанец своим шипящим шепотом приказал: «Пей!», он взял чашу и через силу выпил все до дна. Эндрю надеялся, что это поможет хоть немного затуманить разум, но вместе с накатившей слабостью, которую он ощутил, встав со скамьи, от вина почти сразу бросило в жар. Он пошатнулся, вдруг острой мыслью кольнуло об отраве, подло подмешанной в вино, но он не видел смысла травить приговорённого к смерти, и эта мысль одновременно дала надежду и напугала. А если его ждёт не смерть?.. Эндрю и не думал сопротивляться, но перед входом в новое помещение за дверью в круглом каменном холле встал как вкопанный. Видение из кошмара вдруг стало реальностью на мгновение, и Эндрю в ужасе уставился на начертанные повсюду на камнях стен символы и пять темных фигур стоящих вокруг странного стула в центре. У стены ярко горел огонь из печи, и в помещении было даже жарко, но Эндрю чувствовал, как тело покрывает ознобом. Остроконечные высокие колпаки и длинные темно-красные мантии внушили такой ужас, что он вдруг резко отскочил от сопровождавших его по бокам стражей и в отчаянии схватил за руку испанца. Старый кошмар, смутный, преследовавший его одинокими ночами грозил вырваться наружу и обрести плоть, и Эндрю почувствовал себя крошечным перед его лицом. Ему показалось, что он вернулся в детство, что любой человек рядом с ним непременно окажется спасением от этого жуткого ужаса, восстающего из памяти. - Прошу Вас, - только и смог прошептать он, но его влажные от внезапного озноба ладони не удержали рукав палача, когда стражи поволокли его в центр страшных фигур. Тогда он стал вырываться и кричать, уже не отдавая себе отчета, может ли это принести спасение или нет, потому что ужас захватил его всего, лишая разума. Это происходило на самом деле! И фигуры из кошмарных снов, про которые он давно забыл, потому что научился скрываться от злых сонных фей в чужих постелях, дурманя мозг удовольствиями, фигуры теперь обрели плоть и сделают, наконец, его сон реальностью. Снова та же беспомощность в чужих сильных руках, которые сдирают с него одежду и привязывают к металлической искривлённой скамье кожаными ремнями, тот же гадкий страх, потому что поза слишком откровенна, а он обнажён под их взглядами, словно не только его тело выставлено на обозрение, но и душа вывернута наизнанку. И те же жуткие молитвы, которые хором говорили люди в жутких одеждах, звучавшие как ругательства, а не обращение к Всевышнему. На какое-то мгновение он замер в своей агонии и вдруг поднял голову, глядя на ближайшую к нему фигуру, словно почувствовав зов. И юное лицо, на этот раз не скрытое маской, показалось ему знакомым, но Эндрю в своём ужасе не мог узнать его. Ему казалось, что он никого не способен узнать просто потому, что ему совсем мало лет, словно он снова стал ребёнком в руках жестоких людей, и выдох, как и тогда застрял в горле. Дочитав слова, звучавшие угрозой, старый палач прикоснулся к нему ледяной рукой, и пальцы были похожи на острые когти хищной птицы. - Тебе ведь нравится это, правда? – Спросил испанец, склонившись над ним. – Твой господин оценил твою преданность и сегодня вознаградит тебя сам. Палач полил на его спину и разведённые ягодицы прохладной жидкостью, размазывая ее. От прикосновения к себе на короткий миг Эндрю ощутил ясность, словно отрешился от абсурдного ужаса. Посмотрев на себя со стороны, он понял, что это не жуткий палач сводит его с ума, а он сам вредит своему рассудку чуждыми образами и воспоминаниями. Если бы не они, Эндрю нашёлся бы с ответом, сказал бы назло им всем, что ласка недостаточно нежна для удовольствия, к которому он привык, хоть и наслышан об остроте, которую любят испанцы. И этот взгляд перед собой – он бы узнал его! Хотя и лицо молодого монаха изменилось, и смотрел он, наверно, впервые, со странной смесью ужаса и сочувствия. Но миг понимания утонул в крике боли, который звучал в голове. Это был не его крик, но он преследовал его, и сейчас был таким оглушительным, что Эндрю поневоле проваливался в его ужас. - Посмотри, мальчик, и ты, брат мой, тоже, - снова раздалось совсем рядом. – Это орудие будет плотью Дьявола, забравшего твою душу, а затем, когда вы вместе с ним будете на пике удовольствия, он наполнит тебя своим семенем. Эндрю повернул голову, повинуясь руке, дернувшей его за волосы, и увидел большой металлический рог, искусно украшенный теми же символами, что сияли в полумраке со стен и пола. Рог был длинным и широким, сужающимся к изогнутому концу с отверстием. При других обстоятельствах ни форма рога ни угрозы не напугали бы искушённого Эндрю, но голос внутри него вопил и сводил с ума. Словно он разделился надвое – и сейчас его захватило существо, вытащенное на поверхность долгим заточением и обстановкой. Пожалуй, Эндрю бы не смутили и свидетели насилия над его телом, если бы только они не произносили хором свои жуткие молитвы! Он мог бы даже расслабиться и ощутить отблески удовольствия, потому что палач вставлял в него рожок медленно, постепенно усиливая нажим после движения обратно. Но чувствовал только ужас необратимости и боль, которой не было. Это была не его боль, и она пробивалась сквозь противоестественные ласки палача. Даже дрожь холодной руки, которой испанец давил его спину, хотя Эндрю бы и не смог сдвинуться со скамьи при желании, напоминала ту, другую дрожь. В другое время, на таком же ритуале, который он не помнил, потому что произошедшее на нем не смогло уложиться в его детские впечатления, оставив его в живых при таком условии. Другой человек также хрипло дышал над ним, а он также умолял его, крича и плача, потому что тот был единственным знакомым человеком, даже родным среди страшных фигур в кровавых мантиях. У того человека из воспоминаний, которому он доверял, был такой же хриплый голос, и вырывался он с похожим свистом и шипением, произнося молитвы-проклятия. От горячего шепота, полного страсти и ледяного прикосновения Эндрю трясло, он сопротивлялся чувствам испуганного мальчишки, кричавшего от страха внутри него, но тогда начинал острее ощущать, как монах насилует его тело железным рогом, и все вместе - отвращение и ужас смешивались со странным, гадким возбуждением. Первая боль от введения конца воронки прошла, и палач стал вставлять сильнее, глубже, потом вытащил край и ввел его до упора, до тех пор, пока расширяющаяся часть не растянула кожу до предела, а Эндрю зажмурился, переставая дышать. Задержав в таком невыносимом напряжении свое орудие, монах медленно стал вытягивать воронку и плавно двинул снова. На этот раз мягче, нежно меняя наклон движения. Жуткое чувство неизбежного исступленного наслаждения подступало все ближе, Эндрю хотел кричать, но задыхался от бессилия и ужаса. Он пытался сопротивляться волнам ощущений, но тогда его бросало в тот невыносимый ужас, раздирающий на части, и врывающееся в тело горлышко рога-воронки окунало его в беспомощность тех детских криков. Тогда он казался себя маленьким и жалким, брошенным на потеху чудовищам. Если же позволял себе чувствовать того, что желал от него палач, который извращённой пыткой доводил его до пика наслаждения, то крики отступали. Сверху навалилась тяжесть, это палач сильнее давил на спину, лег сверху, двигая рогом все резче. - Я наполню тебя семенем Люцифера, жалкий грешник, очищающим и горьким, на пике твоего блаженства. Эндрю даже сквозь прошибающие тело молнии ощутил, насколько каменным показалось тело священника, тяжелым и холодным, словно брошенный на него кусок льда. Смысл слов ускользал от него. Эндрю боролся с обеими частями внутри себя, пытаясь балансировать на грани сумасшествия. То ему казалось, что священник берет его огромным стальным членом, эта плоть разрывает и все больше наполняет невыносимым огнем, то на его месте был тот образ из детства, жуткий и поглощающий, но в обоих случаях его тело и разум низвергались в ад. Эндрю не понял смысл слов, пока, вывернув голову, не увидел, как стражник в маске несет ковш с сияющим жаром расплавленным свинцом. Тогда он стал вырываться в своих путах, словно зверь, потерявший в отчаянии разум. Отдельной вспышкой, словно выхваченная молнией гравюра, мелькнул дикий отчаянный взгляд того полузнакомого лица молодого монаха перед ним, но он тут же исчез. Несколько кипящих капель брызнули в сторону, а палач зашел сзади и Эндрю теперь не мог его видеть. Он задыхался от разрывающих проникновений, тяжести тела над ним, шипящего шепота в ухо. - Давай, Эндрю, излейся, освободись, отдайся Дьяволу! И прими, наконец в себя очищающее семя Люцифера. Эндрю бился под ним в истерике, не в силах ни ответить что-то, ни закричать, ни просить пощады. - Лей! – Приказал священник вдруг звучным голосом, полным ненависти. И перед тем, как второй палач наклонил ковш с огненным металлом над воронкой и расплавленный металл полился в его нутро, Эндрю закричал и с криком даже не почувствовал, как это чужое, не принадлежащее ему тело изливается под себя, он кричал отчаянно, словно это был его последний выдох. Заглушая криком все чувства, не ощутив невыносимой боли, которой ждал. Вместо сжигающего плоть металла растянутый вход заполнила ледяная вода, ее брызги лились на спину, на ягодицы, и этот неожиданный холод вместо смертельного ужаса обжигал не меньше. Словно ледяные пальцы проникли внутрь, продолжая выдавливать капли наслаждения, вызывая новые волны пронизывающей дрожи. И все это время Эндрю кричал, в конце концов сорвав голос. Он бился в истерике, словно его продолжали пытать и после того, как путы ослабили, пока не провалился в беспамятство от бессилия. *** Очнулся он от жара и мучительного желания сходить по нужде. Словно вынырнув из глубины, Эндрю резко сел, не понимая, где находится. Не понимая, за какие грехи он все еще жив и застрял в своём кошмаре. Его трясло отголосками жуткого сна. Но обстановка так изменилась, что Эндрю не был уверен, происходит ли все на самом деле, как и не был уверен в своём рассудке. Он сидел на кровати – настоящей деревянной кровати с бортиками со всех сторон и с жесткой, но периной, а не брошенной на пол шкурой или соломенной лежанкой. И только после этого осознания он заметил, что находится не в подземелье, а в небольшой каюте с окном, через которое проникал сизый свет готового взойти солнца и плеск волн. На нем даже была грубоватая суконная рубаха, насквозь пропитанная потом. И в нелепой надежде Эндрю вдруг подумал – что все действительно было игрой его больного ума. Должно быть, он где-то получил удар по голове, и поэтому ничего не помнит, кроме кошмаров. Кроме ужаса и жуткого удовольствия, после которого душа его, не в силах выдержать столь жестокую пытку, вернулась в бренное тело, заставив его очнуться. Чтобы успокоиться, Эндрю медленно встал, решив все мысли отдать утренней рутине. Он не знал, кружится ли это голова, или качает на волнах корабль. У стены он нашёл ночную вазу и таз с водой для умывания, медленно с особой тщательностью расчёсывал волосы влажными пальцами, отрешенно глядя на своё бледное отражение в крошечном круглом зеркале рядом с тазом. Надо было делать хоть что-нибудь, отложить момент, когда мысли и чувства снова обрушатся уничтожающей волной на его разум… Жаль, не было ничего, похожего на бритвенный нож, это занятие можно было бы растянуть на полдня. Но вскоре он услышал шаги и застыл на месте, словно наблюдая за собой со стороны. Он увидел, как замер при виде человека, который вошел в каюту, а потом попятился, когда тот сделал к нему шаг. Эндрю слышал, как он сам говорит: «Пожалуйста, не надо», видел как шевелятся его губы, падает на пол задетый кувшин и маленькое круглое зеркало, а вошедший подходит ближе, спешит к нему, чтобы схватить его и держать, пережидая истерику. Это было даже удивительно, насколько жалким и больным он казался себе со стороны. Он бы пожал плечами и закатил глаза при виде этой сцены, если бы не был ее участником. Эндрю не был любителем драм и не понимал толк от столь наигранных переживаний, которые всегда оставляли его равнодушным. Но сейчас что-то держало его, заставляя смотреть, как по лицу текут слезы, и он не мог оторваться от этого зрелища, хотя не видел никакой причины трагедии. Какая жалкая роль – искать утешения на груди этого глупого наивного юноши, монаха, с которым он всего лишь раз разделил постель! Как же его – Сантьяго? Какая пошлость – утешать любовника после неудачной ночи! Эндрю даже отстранённо отметил, что ночь действительно была одной из худших по ощущениям того, как саднит меж ягодиц. Но тут же опомнился, что с монахом они развлекались вовсе не вчера, а уже давно… От этой мысли вся его хрустальная стена спасительного беспамятства пошла трещинами, Эндрю больше не мог смотреть со стороны, он не мог не чувствовать слезы и боль, хлынувшую на него через осколки треснувшей стены, словно океан в пробоину трюма. - Я не знал, не знал, - донёсся до него шёпот, - это слишком чудовищно, я хотел всего лишь наказать, но это – это настолько ужасно, что я не… Господь поможет тебе, слышишь? Господь защитит тебя и не даст в обиду, я спасу тебя с Божией помощью… Эндрю собрал все свои силы, чтобы выговорить два слова: - За что. - Я не знаю! Не знаю! Я думал, ты всего лишь обманщик, лжец и прелюбодей, я думал, что помогаю твоей душе стать чище… Я верил Ему! Верил, что ты заслуживаешь наказания, но я не знал, что они приготовили для тебя! Я считал их братьями по вере, но они шли против Господа, они говорили, что раз ты продал душу дьяволу, то дьявол должен прийти и забрать ее, и они взывали к нему, но это чудовищно… Я помогу тебе спасти и душу и разум! Я заберу тебя отсюда, ты сможешь стать послушником в церкви моего ордена, молитва поможет, слышишь? - Кто - они? – Спросил Эндрю, хотя знал, что ответ не принесёт облегчения. Слишком высока была ненависть тех, кто смог оживить мертвых призраков прошлого, вытащить на свет давно похороненную часть его самого, которая теперь корчилась от боли в руках этого маленького глупого испанца. - Эти люди служат Стальному кулаку… Как временно служил и я до этой ночи. Я знал, что он – безжалостный демон, но надеялся, что мой друг не смог бы полюбить такое воплощение зла… - Уильям? – Голос совсем сел, Эндрю казалось, что вся грудь и горло пронизано штыками и через дыры его покидают все силы. - Он… тоже? Разве он не просил Рида за меня? Разве он… не простил меня? - Нет, сэр Уильям ничего не знал! Я думаю, он, как и я, не догадывался о том, что Джо Рид готовит для тебя подобное, пожалуй, он вообще давно забыл о твоём существовании. Уильям – самый благородный человек из всех, кого я знаю, он не способен помнить зла и обид. – Сантьяго мимолетно улыбнулся, но потом снова нахмурился. - Почему он должен был просить за тебя? Неужели вы виделись с ним? Но как? Эндрю помотал головой, не в силах ответить. И испанец снова обнял его, повторяя слова про Божье спасение. Эндрю не сопротивлялся объятиям, но его разрывало постоянными ощущениями то острой жалости к себе и боли, то полным равнодушием, за которым он пытался спрятаться. Других чувств не осталось, словно все остальное утонуло. Поэтому увещевания о спасении его не трогали и обещанная надежда на избавление не радовала. - Может быть, ты хотел бы выйти на палубу? Море спокойно и мы стоим на якоре, пока связной передаёт сообщения там, наверху. Тебе ничего не грозит, бедный мой, возможно тебя бы порадовало общество этих простых людей? Хозяйка судна, хоть и совсем простых манер, весьма набожная особа, она наверняка будет добра к тебе, когда узнаёт, что тебе пришлось вынести… Она непременно бы остановила замысел Джо Рида, если бы знала, насколько он ужасен. Эндрю чувствовал, что если останется один, то снова провалится в свой персональный ад воспоминаний, и послушно последовал за испанцем. Он даже не слушал, что тот говорил, просто пошёл следом, и тем большее впечатление на него произвело внезапное общество упомянутой хозяйки «Чёрной чайки». Увидев их с Сантьяго, она спрыгнула с полуюта и всплеснула руками: - Живой, надо же! Потом обошла Эндрю вокруг, непринужденно подёргав его то за руку, то ткнув пальцем в бок: - И даже все части тела на месте! Джо, видать, совсем раскис! Хотя погоди-ка… Она подошла к Эндрю, потерявшему дар речи, почти вплотную и накрыла ладонью его пах, ощупывая целостность содержимого штанов. - Даже не кастрировал? А был так зол! Я его таким ни разу не видала! Думала, он снимет с тебя кожу, заставит сожрать собственные яйца, а потом… - Пожалуйста, мисс Джули! – Перебил ее Сантьяго, и Джулия смиренно замолчала. - Простите, - сказала она потупившись, но потом снова засмеялась. - Но Эндрю! Скажи хоть что-нибудь! Вокруг них собралось несколько матросов, которые с тем же интересом, с каким обратилась к нему Джулия, обсуждали, каким именно пыткам подверг Стальной кулак несчастного. - Ты немного изменилась со времени нашей помолвки, - произнес он отстранённо. Затем тем же безжизненным голосом добавил: – В лучшую сторону. - А ты все такой же галантный! Хотя раньше был повеселее что ли? - И правда, прошлый раз парень-то был порумянее, - сказал кто-то из матросов. – Хоть и падал в обморок каждые десять футов. - Но он выжил после пещеры дона Карлоса! - Может, его там пожалели? - Ага, проси у дьявола милосердия! Говорят, Стальной кулак залил ему свинец в жопу! Эндрю вздрогнул, и Джулия глянула с интересом: - О, правда? Расплавленный свинец? Ну слава Господу, Джо все тот же. А то я переживала, что зануда Уилл плохо на него влияет. Но, бедный мой женишок, как ты выжил? – Она, смеясь, ждала ответа, но, не дождавшись, топнула ногой и вдруг вытащила нож. - Да ответишь ты мне, наконец? - Мисс Джули! – Снова вмешался Сантьяго, аккуратно отодвигая лезвие буканьерского ножа от шеи бледного Эндрю. – Его спас Господь! Но, как видите, бедняге все еще не по себе. Я надеялся, что утреннее солнце поможет ему прийти в себя, а не убьёт! - Ну ладно, - протянула она. – А столько суеты было! Джо даже просил меня писать папеньке, и нашел в Бостоне одного из твоих родственников из Англии, кажись, хотел устроить тебе сюрприз, столько всего тот ему рассказал. А в результате никакого толку – даже не покалечил! Видать, и свинец тебе нипочём? Жаль, Уильям пропал, я бы его обрадовала, что ты выжил после пещеры дона Карлоса, он ведь знает, каково там. - Сэр Уильям пропал? – Спросил испанец встревоженно. - Ага. – Джулия вдруг погрустнела. – Дьявол, опять из-за него расстроилась! Ничего не могу поделать, вечно сердце болит за кузена Уилла. А он этого вовсе не заслуживает, правда? Последний раз он был на Барбадосе, как раз перед тем, как старая шлюха продала беднягу Эндрю лысому Черепу. - Когда ты с ним виделся? – спросил Сантьяго Эндрю. – Это было давно? Где это было? Эндрю медленно ответил: - Там, на Барбадосе. Там был дон… Раймондо. Он хотел устроить покушение. Я предупредил Кроуфорда в надежде на его помощь. Это было за два дня до того, как… У Эндрю закружилась голова, но шум всех этих людей словно помогал держаться на поверхности омута, в который его то и дело затягивало. Ему была безразлична и своя судьба и чья либо еще, но он против воли вздрогнул и в ужасе посмотрел на Джулию, когда она проворно достала пистолет и выстрелила в воздух. А потом крикнула: - Поднять якоря! Мы идем к Джо Риду!